Текст книги "Помещик (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

В доме было непривычно тихо.

Я захлопнул за собой дверь, сорвал с головы шляпу и вместе с дорожным плащом бросил её на ближайший сундук. Снимать снаряжение не стал – прошёл в кабинет прямо при оружии, отодвинул кресло и тяжело опустился за стол. Саблю привычно положил поперёк столешницы, так, чтобы рукоять оказалась под правой рукой.

Не то чтобы я всерьёз ожидал увидеть козодоевских прихвостней или голодных мертвяков у себя в шкафу, просто так было спокойнее.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, словно я только что не приказчика за ворота выставил, а от мертвецов по лесу бегал. Пальцы едва заметно подрагивали.

Я полез за пазуху, достал фляжку с купленным в Порхове коньяком, отвернул крышку и сделал щедрый глоток. Коньяк обжёг язык и горло, тёплой тяжестью провалившись в желудок. Стало немного лучше.

Совсем немного.

Перед глазами снова встало багровое лицо приказчика. Дёргающаяся челюсть, испуганные глаза – и моя рука на пистолете. Ещё чуть-чуть, одно неосторожное слово, одно неверное движение, и я действительно прострелил бы ему голову. Не пригрозил, не ударил для острастки – убил бы прямо у ворот, на глазах у всей деревни.

Да, хам вёл себя как последняя скотина. Вломился с вооружёнными людьми в чужое имение, попробовал увезти моих крестьян, ещё и разговаривал со мной так, будто я мелкий служка, которого достаточно припугнуть бумагой. За такое и розог мало.

Вот только о розгах в тот момент я даже не думал.

Голова на колу, остальные рядом, «Семью вырежу до последнего колена»… Последнее особенно хорошо вышло, да. Достойно образованного дворянина, воспитанника Второго кадетского корпуса. Отец бы мной наверняка гордился.

Я снова приложился к фляжке, но на этот раз лишь смочил губы и заставил себя убрать её на стол.

Раньше за мной подобного не водилось. Вспыльчивым я был всегда, это правда, и граф Завадский, земля ему пухом, мог бы это подтвердить. Но даже тогда я стрелял по правилам: ответил на вызов, привёл секундантов, дождался команды… Да и стреляться насмерть было инициативой графа. Дело чести, закончившееся неудачно… В основном для графа. Я ещё очень легко отделался, спасибо друзьям покойного отца.

Сегодня же никаких правил мне не требовалось. Хотелось только одного – чтобы приказчик дал повод его убить.

Я сжал фляжку в ладони и почувствовал, как металл прогнулся под пальцами. Тут же ослабил хватку и посмотрел на руку.

Дар?

Камень покоился под рубахой, холодный и тихий. Никакого зова, никакого давления, никаких чужих огоньков на краю сознания… Но разве обязательно Дару отзываться привычным образом? Я столько раз касался мертвецов, ломал их волю, тянул в себя остатки того, что некогда было жизнью…

«Чем дальше по тёмной тропе ты зайдёшь, тем сложнее будет с неё свернуть».

Слова матери я помнил хорошо. Даже очень. Но тогда мне казалось, что тёмная тропа начинается там, где я подниму мертвеца, заставлю его убивать живых или потянусь к чужой смерти ради собственной силы… Но что, если она начиналась раньше – в тот момент, когда я перестал видеть в Даре проклятие и начал считать его удобным оружием?

Оружие, как известно, само по себе никого не убивает. Убивает тот, кто держит его в руке.

Утешение так себе.

В дверь постучали.

Я вздрогнул, едва не опрокинув фляжку, выругался себе под нос и быстро спрятал её во внутренний карман. Провёл ладонью по лицу и выпрямился в кресле.

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет один за другим вошли Ерофеич, Петри и Григорий. Староста выглядел так, будто по дороге успел придумать с десяток вариантов нашего неминуемого разорения и теперь затруднялся выбрать самый страшный. Петри держался спокойно, но лицо его застыло, а губы сжались в тонкую линию. Григорий, как обычно, пригнулся под притолокой и молча остановился у стены.

Я кивнул на стулья.

– Садитесь.

Они только начали устраиваться, когда дверь снова приоткрылась и в щель просунулась голова Глафиры.

– Барин, – негромко спросила она, – может, чаю подать? С дороги-то…

– Позже, Глаша. Я позову.

– Слушаюсь.

Голова исчезла, дверь мягко закрылась. И правда, в доме стало непривычно тихо. Раньше из нижних комнат доносились детский визг, женские голоса и топот ребятни. Сейчас же было слышно, как где-то в глубине дома потрескивают дрова в печи.

Впрочем, о причинах этой тишины я подумаю потом.

Ерофеич уселся на самый краешек стула, положил шапку на колени и привычно принялся её мять.

– Это что ж такое творится-то, барин? – не выдержал он. – Это ж как так вообще… Бумага-то евоная настоящая была? Али с поддельной пожаловали, нехристи? На пушку взять хотели?

– Настоящая, – мрачно кивнул я.

Староста страдальчески втянул воздух.

– А-а-а… А та, которую вы из Порхова привозили? С печатями которая?

– И та настоящая, – я снова кивнул.

– И как же оно тогда так получилось? – растерялся староста.

Я посмотрел на него. Ерофеич ждал ответа с таким искренним недоумением, что мне даже стало его жалко.

– Ну вот как-то так и получилось.

В кабинете снова повисла тишина.

Ерофеич перестал терзать шапку. Григорий сидел неподвижно, положив широкие ладони на колени, и ждал, пока к нему обратятся. Петри долго смотрел на ножны моей сабли, лежавшей поперёк стола, и, наконец, решился первым нарушить тишину.

– Александр Алексеевич… Ваше благородие, – негромко заговорил он. – Это что же получается? Нам с места сниматься надо?

Он поднял взгляд и посмотрел мне прямо в глаза.

– Нехорошо ведь выходит. Работали, строили. С ордой бились. Людей хоронили… А оно вон как. Нет, дело, конечно, ваше, хозяйское, но…

– Никому никуда сниматься не придётся, – отрезал я. – Или вы не слышали, что я у ворот тому хлыщу сказал?

Петри чуть качнул головой.

– Слышали, ваше благородие. Все слышали. Только ежели нас беглыми признают…

– Никто никого никем не признает!

Я подался вперёд, опершись ладонями о стол.

– Слушайте сюда. Я вас затем и позвал. Завтра мы с Петри едем обратно в Порхов. Будем решать этот вопрос там, где все эти бумажки сочиняют и подписывают. А вы в это время остаётесь здесь.

Я повернулся к Григорию.

– И тут я надеюсь на тебя. Караулы усилить. За ворота – никому ни шагу без крайней необходимости. Если кто приедет, кто бы то ни был, в деревню не пускать. Барин приказал – нельзя.

Григорий коротко кивнул.

– А если приказа не поймут, можно пальнуть над головой для острастки, – добавил я. – Если всё равно полезут…

Я задумался. Козодоевский приказчик наверняка уже скакал к хозяину и понемногу вспоминал, что он не перепуганный кролик, а доверенное лицо богатого помещика. К утру рассказ о случившемся наверняка обрастёт подробностями. И тогда они придут к нам уже не с бумагой.

Пускать следующую компанию внутрь определённо не стоило.

– Если всё равно полезут, стреляйте уже не поверх, – продолжил я. – Только сначала не насмерть. Ногу кому прострелите – в следующий раз понимать быстрее станут. А всю ответственность я беру на себя. Ясно?

Ерофеич с Григорием переглянулись. На лице старосты очень отчётливо читался страх. Григорий же лишь чуть нахмурился, словно я велел ему не людей стрелять, а проверить силки у дальней опушки.

– Ясно, барин, – спокойно ответил он. – Не извольте беспокоиться. Всё исполним.

Вот за что я ценил Григория – он никогда не тратил времени на причитания. Для этого у меня имелся Ерофеич, успешно причитавший за половину села.

– Я постараюсь завтра же вернуться, – сказал я. – Вернусь – и всё будет как раньше. Но пока меня нет, считайте, что вы в осаждённой крепости. Понятно?

Оба кивнули.

– Хорошо. А ты, Петри, сам не переживай и остальным передай: барин в обиду никого не даст. Никто ни к какому Козодоеву не поедет. Слово дворянина.

Петри медленно выдохнул. Было видно, что напряжение его немного отпустило – плечи опустились, пальцы разжались, а морщины на лбу разгладились.

– Благодарствую, Александр Алексеевич, – тихо сказал он. – Так и передам.

– Вот и славно. На этом пока всё. Петри, Григорий, можете идти. А ты, Ерофеич, останься.

Охотники поднялись. Григорий коротко поклонился, Петри задержался на мгновение, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал и вышел вслед за Григорием. Дверь за ними закрылась.

Я откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе немного расслабиться.

– Ну давай, рассказывай, – сказал я. – Как тут дела без меня? Чего успели?

Ерофеич разом преобразился. Перестал мять шапку, расправил плечи. Попал в родную стихию: хозяйство, люди и возможность обстоятельно доложить барину об успехах, которыми он, безусловно, гордился.

Я надеялся, что гордиться там и правда было чем. Должны же быть и хорошие новости?

– Значится так, вашбродь. Чёртово яблоко, будь оно неладно, посадили.

– Картофель, – машинально поправил я.

– Его самого. Правда, чуть не подрались, покуда сажали. Я говорю: барин велели по две-три штуки в лунку кидать. Валуйковские упёрлись – у них, мол, всегда по одной сажали. А михайловские и вовсе кричат, что клубень резать на части надобно… Слово за слово, один другого дураком назвал, другой его – безруким, а там уж и за вилы хвататься начали…

Я представил, как три партии земледельцев собираются пролить кровь за право правильно закопать иноземный клубень, и неопределённо хмыкнул.

– И как решили вопрос?

– Да Настасья мимо проходила, – сообщил Ерофеич, пожав плечами, у неё и решили спросить – травница всё ж, должна знать, как этот чёртов… Картофель, значицца, сажать. Послушала она, чего орут, и говорит, мол, поделите огород на три части. Каждый пусть по-своему сажает, а когда вырастет – посмотрим, у кого урожай лучше. Ну, так и сделали. Ждут теперь, значицца, урожая. Спорят, у кого лучше получится.

Я невольно рассмеялся. Напряжение, сидевшее где-то под рёбрами с момента появления козодоевских людей, наконец, начало меня отпускать. А при упоминании Настасьи на душе и вовсе стало легче.

Умная девушка травница всё-таки. Поумнее многих мужиков будет.

– Вот, – довольно продолжил Ерофеич. – Поле одно, которое сразу за забором, под присмотром вспахали и засеяли. Не бог весть какой урожай в этом году будет, но зимой с голоду не помрём. Мельницу, опять же, запустили. Перемалываем всё, что оставалось. Четыре хаты новые поставили, три старые восстановили. Баб с детишками из дома вашего расселили, народ понемногу по своим углам устраивается…

Вот, значит, куда подевался привычный гул.

Я прислушался. Дом молчал. Ни ставшего привычным топота по коридору, ни детского плача, ни сердитого женского окрика снизу. Только ветер едва слышно поскрипывал ставней.

И почему-то мне стало немного грустно.

Глупость, конечно. Не пристало превращать барский дом в постоялый двор. Людям нужно собственное жильё, а мне – возможность пройти по коридору, не наступив на спящего ребёнка…

Вот только тишина оказалась слишком уж непривычной.

– Глашка вон только заупрямилась, – продолжал Ерофеич. – Сказала, она теперь служанка ваша и должна подле барина быть – вдруг вам чего понадобится. Бабы было судачить начали, чего именно молодому барину понадобиться может, да быстро языки поприкусывали.

– Прониклись моими авторитетом и добродетелью, полагаю? – с улыбкой спросил я.

– Не-е. Увидели, как Глашка вокруг отца Спиридона вьётся, да и понятно всё стало.

Я вскинул брови.

– Даже так?

– Ну… да, – Ерофеич почесал бороду. – Только тут вопрос один образовался. Вы только, барин, не серчайте. Марфа недовольная ходит. Говорит, все девки перед батюшкой хвосты распускают, а он же с матушкой должен быть. А матушки при нём нет. Хотя должна! Вот Марфа и хочет знать, как так вышло. Вдруг ему и службу служить нельзя, а мы тут всей деревней во грехе живём?

Я лишь покачал головой.

О тонкостях церковного устройства я имел самое отдалённое представление – увы, Закон Божий я изучал весьма поверхностно и совершенно не интересовался религиозными вопросами, несмотря на старания тётки и учителей.

Должна ли при сельском священнике непременно состоять матушка, можно ли её где-нибудь оставить по дороге, и выдаётся ли она вместе с приходом, я не имел ни малейшего понятия. И, положа руку на сердце, мне было плевать на это с высокой колокольни.

А вот людям в деревне – нет. И это было хорошо. Ещё недавно их занимало одно: как дожить до утра и не оказаться сожранными. А теперь они спорили о картофеле, судачили о девицах и беспокоились о семейной жизни молодого батюшки.

Значит, жизнь понемногу становилась жизнью, а не непрерывным выживанием.

– Постараюсь узнать, Ерофеич, – пообещал я. – Разберусь, чего там положено, и успокою твою супругу драгоценную.

Староста с облегчением кивнул, будто я только что обязался лично добыть Спиридону матушку к ближайшему воскресенью.

– Ну, видимо, всё у нас хорошо, – продолжил я. – А плохого чего случилось?

– Да плохого, барин, пожалуй, и не было, пока эти прохвосты не явились. Мертвяков пару раз видели за околицей. Одного Гришка прямо с вышки пристрелил, второй сам убёг.

– Ещё помер дед Максим, – добавил Ерофеич и тут же махнул рукой. – Да, честно сказать, и чёрт бы с ним. Мерзкий был мужик, вредный до ужасти, никто его не любил. И болел давно. Настасья изо всех сил его выходить старалась, да не вышло. Старый уже. Спиридон его как полагается упокоил, отпел, похоронили. Так что тут всё чин чином.

– Понятно.

Жалости к неведомому мне деду Максиму я не испытывал, но обычные смерть, отпевание и похороны прозвучали почти утешительно. Никого не сожрали. Никто не поднялся. Обычная жизнь, обычная смерть. Как мало, оказывается, нужно для внутреннего успокоения.

– А этот, с гуслями, – вспомнил я. – Всклокоченный такой, который к нам прибился. Он где? Видел его кто-нибудь?

– Блаженного-то? – Ерофеич поморщился. – Да кто ж знает, где он шляется. Ходит, дурачок, небось, по лесу, да ищет кого дурнее себя. А вам он зачем?

– Да к слову пришёлся. Странно просто: человек есть, а кто он такой, никто не знает.

Ерофеич снова принялся крутить в руках шапку. Совсем слегка занервничал, но я заметил. Говорить о блаженном ему явно не хотелось.

– Ну, барин, вы сами знаете, чего у нас тут в последнее время творится, – пробормотал он. – Я вот уж и удивляться перестал.

– Ясно.

В целом, мне сейчас было не до пересчёта дурачков. Благо в Малом Днище их хватало, как дров за баней. Будто силой сверхъестественной их сюда тянет…

– Ну что ж, Ерофеич, без меня вы времени не теряли. Молодцы, хвалю. Людей успокой: вопрос я завтра решу. Так или иначе. А сейчас ступай. Буду приводить себя в порядок, да и укладываться скоро пора. Завтра день тяжёлый.

Ерофеич поднялся, но к двери не пошёл. Вместо этого хитро на меня посмотрел и лукаво прищурился.

– Эт самое, барин… Вы ж с дороги есть хотите, небось? Проголодались, поди?

Я прислушался к себе. Желудок пока молчал – видимо, события последнего часа отбили аппетит напрочь, но я себя знал – стоит только улечься, как голод тут же даст о себе знать и сон прогонит. Так что…

– Возможно, – уклончиво ответил я, пытаясь понять, к чему клонит староста.

– Марфа такие щи наварила – ух! Закачаешься! Наваристые, с мясцом, грибочков положила. Такие щи да под самогоночку… Я тут, кстати, запасы пополнил…

Староста заговорщицки понизил голос и наклонился ко мне через стол.

– Перцовая, барин. Ещё по отцову рецепту! Ежели в дороге подмёрзли – первое дело, чтобы не застудиться!

Я не выдержал и рассмеялся.

– Эх, Ерофеич, ты и мертвяка, небось, уговоришь! Давай, тащи сюда и щи, и перцовку свою. День и правда суетный вышел, можно на сон грядущий и употребить. Только понемногу!

– О! – Ерофеич моментально просиял. – Вот это дело, барин! Не пьянства ради же – здоровья для! Я мигом обернусь!

Он нахлобучил было шапку, но вспомнил, что находился в барском доме, снова сорвал её с головы и выскочил за дверь.

Я проводил его взглядом, тяжело вздохнул и, наконец, начал разоблачаться. Снял перевязь, отстегнул кобуры, аккуратно сложил оружие на столе. Саблю убирать не стал. Пусть лежит.

Сегодня и правда выдался непростой день. А завтрашний обещал быть ещё хуже.

Снова Порхов. Скоро я буду знать эту дорогу лучше, чем коридоры собственного дома. Нужно найти Калинина, добраться до исправника и понять, откуда взялась вторая бумага. Козодоев, если уж вцепился, сам не отстанет. Потому свою ошибку надо исправлять.

Знать бы ещё, как.

Ну ничего, как-нибудь разберусь. Деньги есть, связи кое-какие тоже появились, слава богу. Значит, не всё так безнадёжно. Даст бог, решится дело в мою пользу.

А если не решится…

Нет. Об этом даже думать не хотелось.

Куда приятнее было думать о Марфиных щах и расхваленной перцовке. При воспоминании о мясе и грибах желудок наконец громко, требовательно заурчал, окончательно оправившись от потрясения.

Я усмехнулся и пошёл умываться.

Ладно. Поживём – увидим. А пока – ужин.

Глава 6

Утром мы с Петри снова отправились в Порхов.

Дорога была знакома до отвращения. Вот здесь большак огибал заросший орешником овраг, дальше тянулся сырой ельник, а за ним начинался подъём, с которого можно было разглядеть колокольню. Ещё немного – и я смогу ездить в уездный город с закрытыми глазами. В последнее время я бывал там едва ли не чаще, чем в собственной спальне.

Впрочем, если Козодоев продолжит в том же духе, спальня у меня скоро может оказаться тоже в Порхове. Где-нибудь при канцелярии, поближе к нужным дверям и чиновничьим столам.

Петри ехал чуть позади и молчал. Собрался он быстро, вопросов не задавал, только прихватил ружьё и оседлал лошадей. Судя по лицу, всю дорогу он намеревался провести именно так – молча и хмуро.

Я его понимал. Сегодня должно было решиться, останутся ли валуйковские в Малом Днище или их, словно скотину, передадут новому хозяину. Перед казённой бумагой мои обещания весили немного.

На городских воротах меня узнали. Старший караула лишь мазнул взглядом по лицу, кивнул и махнул рукой, даже не спросив, кто такой и по какому делу прибыл.

Вот она, слава. Ещё немного – и порховские караульные начнут интересоваться, как моё здоровье и надолго ли я к ним на этот раз.

От ворот мы сразу направились к уездной канцелярии. У крыльца я спешился, бросил повод Петри и сказал:

– Жди здесь. Если дело пойдёт как надо, управлюсь быстро.

Петри явно в быстрое решение вопроса не верил совершенно, но спорить не стал.

– Понял, Александр Алексеевич. С богом!

Я кивнул и поднялся по ступенькам.

В канцелярии вовсю трудился бумажный люд. Скрипели перья, шелестели бумаги, кто-то негромко бранился из-за неправильно вписанного отчества. Ближайший писарь поднял голову, посмотрел на меня и снова уткнулся в журнал. Я прошёл к знакомой двери и постучал.

– Войдите! – почти сразу отозвался голос Калинина.

Сергей Авдотьевич оказался на месте. Сидел за столом среди аккуратных стопок бумаг и просматривал какой-то список, ведя пальцем по строкам. На краю стола стоял нетронутый стакан чая.

Калинин поднял голову и приветливо улыбнулся.

– Здравствуйте, ваше благородие. А я как раз недавно о вас вспоминал. Что ж, думаю, не заходите? Или передумали…

Я остановился напротив стола и недобро на него посмотрел.

– Передумал что, Сергей Авдотьевич? Крестьян оформлять? Так, помнится мне, вы сами обещали известить, когда дело сдвинется.

– Так оно и сдвинулось, – с готовностью кивнул Калинин.

– Да. Только не в ту сторону, которая мне нужна, – я внимательно посмотрел на него.

Улыбка с его лица не исчезла, однако стала какой-то уж очень служебной.

– Ну, я вас предупреждал, Александр Алексеевич: ежели объявятся наследники, то делу ход дать не получится. А они возьми – и объявись.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь понять, издевается он или действительно не видит никакого противоречия.

– Наследники? Насколько мне известно, наследников у Березина как не было, так и нет. Объявился Козодоев с долговой распиской.

– В имущественном отношении разница невелика, – Калинин положил список на стол. – Долги покойного взыскиваются с оставшегося имущества. Люди к нему относятся. Стало быть, Михаил Васильевич вправе заявить на них притязания.

– Да ладно? – я положил ладонь на спинку стула, но садиться не стал. – А не вы ли мне говорили, что мы оплатим в казну налог за выморочных крестьян задним числом, после чего всё будет хорошо?

– Говорил, – легко согласился он. – Только вы же не оплатили.

Я почувствовал, как во мне начинает закипать гнев. Пальцы стиснули деревянную спинку стула.

Спокойно.

Вчера я едва не пристрелил приказчика у собственных ворот. Сегодня ломать мебель в уездной канцелярии не следовало. Тем более казённую. Легче дело от этого явно не станет.

– Сергей Авдотьевич, – произнёс я, стараясь говорить ровно, – так вы же сами сказали, что оплачивать будем, когда дело сдвинется.

– Ну так оно и сдвинулось! – снова кивнул Калинин, с такой угодливой радостью, что мне захотелось съездить его по физиономии.

Я разжал пальцы и всё-таки сел. Медленно вдохнул, выдохнул. Представил, как беру Сергея Авдотьевича за воротник и бью лицом о его же аккуратный и наверняка дорогой стол.

Стало немного легче.

– Так. Ладно. Видно, мы друг друга не очень понимаем. Сергей Авдотьевич, я готов прямо сейчас оплатить налог за выморочных крестьян. Сколько денег нужно?

Калинин удивлённо вскинул брови.

– Да какие деньги, какой налог, Александр Алексеевич? Крестьяне-то больше не выморочные! На них заявитель нашёлся!

Я прищурился.

– Сергей Авдотьевич, любезнейший, – заговорил я дрожащим от гнева голосом. – Давайте сейчас просто сделаем так, как мы договаривались, и на этом делу конец. Вы, поверьте, в накладе не останетесь.

Я словно бы невзначай поправил полу сюртука. В кармане негромко, но вполне отчётливо звякнул кошель.

Калинин взвился так, будто я ему вместо кошеля пистолет продемонстрировал.

– Александр Алексеевич! Что же это вы сейчас, взятку мне предлагаете, что ли?

На лице его возникло такое праведное негодование, что впору было писать с него икону неподкупного чиновника.

– Так, милый мой, мы с вами того и гляди в острог угодим! – продолжил он, понизив голос. – Вы что же это? Так дела не делаются!

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Вот теперь мне действительно стало интересно.

– А как делаются?

Похоже, я забрёл в чиновничий лабиринт, где каждая дверь вела обратно, а выход существовал только для посвящённых.

Калинин развёл руками.

– Да никак не делаются. Закон суров, но он закон. Вам остаётся лишь передать крестьян, по ошибке попавших к вам как выморочные, новому владельцу. А больше… – он сокрушённо покачал головой. – Нет, больше тут ничего сделать нельзя.

Я закусил губу.

Перед глазами всплыла тетрадь Козодоева. Плотные страницы, ровные строчки, имена и суммы. И запись: «Калинин С. А. – сто двадцать рублей».

Ну, понятно.

Не знаю, был ли это долг, проигрыш или плата за услугу. Но Козодоев совершенно точно нашёл, за какую ниточку потянуть. А Калинин теперь изображал кристальную честность и напрочь не желал вспоминать наши договорённости.

Видимо, здесь я ничего не добьюсь.

Что ж. Ладно. Найдётся и на него управа.

Наверное.

– Ясно, – я поднялся. – А я-то думал, мы с вами друзья, Сергей Авдотьевич.

– Мы с вами всенепременно как минимум хорошие приятели, Александр Алексеевич, – дружелюбно подтвердил Калинин. – Но одно дело совместные обеды с охотами, и совсем другое – работа. Тут же дело государственной важности! Ошибиться можно, а вот врать… Врать никак нельзя, дорогой мой!

– Кристальной честности вы человек, Сергей Авдотьевич, – сказал я. – Я даже гордости преисполняюсь от того, что с вами знаком! Ну что же, не смею больше отнимать вашего времени. Но мы с вами ещё увидимся…

«И гораздо быстрее, чем вам кажется,» – добавил я мысленно.

Калинин улыбнулся и вежливо склонил голову. Я ответил таким же поклоном и вышел.

На улице Петри стоял возле лошадей и разговаривал с каким-то конюхом. Увидев меня, сразу замолчал. По моему лицу он, должно быть, всё понял, потому что нахмурился и ничего не спросил.

– Жди здесь, – распорядился я. – Сейчас ещё в одно место прогуляюсь…

Петри коротко кивнул. А что ему еще оставалось?

* * *

Исправника на месте не оказалось.

Слуга сообщил, что Антон Владимирович вместе с урядниками недавно отправился арестовывать какого-то преступника. Кого именно и куда поехали, он не знал. Вернутся, скорее всего, нескоро.

Я поблагодарил его, спустился с крыльца и остановился посреди улицы.

Прекрасно.

Калинин внезапно стал неподкупным и забыл о предыдущих договорённостях, исправник ловит преступников, а мои крестьяне ждут, когда в очередной раз пожалуют козодоевские прохвосты. И, возможно, не одни.

Просто прекрасно.

Можно было остаться и ждать Щукина до вечера, а потом надеяться, что он захочет ссориться с Козодоевым и спорить с собственной канцелярией. Надежда, мягко говоря, слабая.

А можно было обратиться за помощью туда, куда я не хотел более обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но, видимо, придётся…

Некоторое время я стоял на солнцепёке, глядя в пыль под сапогами. Потом махнул рукой.

Семь бед – один ответ.

И я решительно зашагал в город.

* * *

В храме царили полумрак и приятная прохлада.

После жаркой улицы меня будто окатило холодной водой. Только теперь я понял, что сюртук прилип к спине, а под шляпой взмокли волосы. Майское солнышко сегодня жарило совсем не по-весеннему.

Знакомый служка увидел меня и удивлённо вскинул брови. Сегодня меня здесь явно не ждали.

Я молча достал мизерикордию и сунул ему под нос.

Он посмотрел сначала на клинок, потом на меня. Служка сопел и думал так долго, словно за два дня у церковников могли измениться все тайные знаки. Наконец попросил подождать и ушёл.

Минут через пять он вернулся, кивнул мне и повёл знакомым коридором. Те же низкие своды, запах воска и сырости, крепкие монахи с не особенно одухотворёнными лицами. У последней двери он постучал и пропустил меня внутрь.

Отец Евстахий сидел за столом и читал книгу. При моём появлении поднял глаза. На круглом лице было написано категорическое неодобрение.

– Доброго дня, отче! – учтиво поздоровался я.

Теперь сквозь неодобрение отчётливо проступило удивлениее. Ну да, особенной вежливостью в этих стенах я прежде не отличался. Но никогда ведь не поздно начать, верно?

– Доброго дня и тебе, сын мой, – отозвался он, закрывая книгу. – Что привело тебя в мою скромную обитель? И что ты вообще делаешь в Порхове? Кажется, не далее как позавчера я говорил, чем тебе сейчас следует заниматься и где находиться.

– Говорили, отче, – согласился я. – Более того, я твёрдо и искренне решил последовать вашему совету и уехал ещё вчера. Вот только приключилась у меня некая оказия…

– У тебя они приключаются с частотой, достойной лучшего применения, – заметил Евстахий. – Ну, садись. Рассказывай.

Я сел и рассказал.

Рассказал все с самого начала. О знакомстве с Козодоевым, его предложении совместного предприятия и попытке меня подставить, о том, как я вернул ему долг и мы разругались – в общем все, вплоть до сегодняшнего дня, моего визита к Калинину и запоздалого понимания, что в канцелярии мне ничего не светит.

Не утаил ничего. Разве что угрозы насадить людей Козодоева на колья пересказал несколько мягче. Как человек, частенько упоминающий костры, отец Евстахий мог оказаться неожиданно чувствительным к подобным вещам.

Церковник слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени постукивал толстым пальцем по книге. Когда я закончил, в келье стало тихо.

– Очень печальная и поучительная история о том, как длинный язык и дерзкий нрав приводят к неприятностям, – произнёс наконец Евстахий. – Но для чего ты решил рассказать её мне? Или тебе нужно исповедаться?

Я почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.

– Нет. Исповедаться мне не нужно, отче. Мне нужна помощь. И, кажется, больше мне обратиться не к кому.

– Если церковь начнёт решать мирские дела, нам некогда будет заниматься собственными, – равнодушным тоном ответил Евстахий.

– Но ведь я ваши дела решал, хотя у меня и своих выше крыши было! – не сдержался я.

– За деньги, – тут же напомнил Евстахий. – То есть преследуя собственную выгоду и впав в грех алчности.

Вот же маленький толстый… Святой отец!

Я сцепил руки на колене и честно признался:

– Отче, сейчас я всерьёз выбираю между грехом отчаяния и грехом смертоубийства. Христом богом прошу – не доводите ни до того, ни до другого.

– Не упоминай имя Господа всуе, богохульник! – проворчал Евстахий. – Ты ж даже не крещёный!

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

– Молчи.

Я послушался.

Евстахий задумался. Улыбка исчезла, между бровей пролегла морщина. Я сидел тихо, боясь лишним словом спугнуть единственный оставшийся шанс.

Наконец церковник резко поднялся.

– Ладно. Будь по-твоему. Пойдём, сын мой, проведаем заблудшего агнца Сергия.

Я не сразу поверил собственным ушам.

– Сейчас?

– Нет, после Страшного суда, – буркнул Евстахий, поправляя рясу. – Конечно, сейчас. Идём уже.

Смешно семеня, он прошел к двери, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

* * *

Дверь в кабинет Калинина отец Евстахий открыл без стука. Сергей Авдотьевич как раз наливал чай и, увидев церковника, едва не перевернул стакан. Евстахий прошел к столу и без приглашения уселся напротив. Я остался стоять у двери.

– Добрый день, сын мой.

– Добрый день, отец Евстахий, – Калинин поставил чайник на место. Сказать, что он был удивлён – значит, не сказать ничего. – Чем обязан визиту?

– Да дело у меня к тебе есть, сын мой. Дошли до меня слухи, что несправедливость творится. Вот явился я, чтобы её исправить.

Калинин бросил на меня быстрый злой взгляд и снова повернулся к Евстахию.

– Если вы о деле с выморочными крестьянами между помещиками Дубравиным и Козодоевым, то никакой несправедливости здесь не происходит. Ровно наоборот – происходит её исправление. Покойный помещик Березин был должен определённую сумму помещику Козодоеву, помер, не оставив наследников, а долг отдавать некому. Значит, оставшееся имущество должно перейти в счёт уплаты долга. Всё по закону.

– А я говорю – есть несправедливость, – спокойно ответил Евстахий.

Он смотрел на Калинина не мигая. Тот выдержал взгляд, но выглядел как-то очень уж нервно. Между этими двумя явно что-то было. Что-то такое, о чём Сергей Авдотьевич предпочёл бы не вспоминать.

– Раб Божий Александр сирот приветил в годину лихую, – продолжил Евстахий тем размеренным голосом, которым, должно быть, читал проповеди. – Дал им хлеб и кров. Богоугодное дело сделал. Люди живут, работают, Господа славят. А ты сейчас хочешь снова в нужду их загнать, в угоду ростовщику.

– Михаил Васильевич не ростовщик, а законный кредитор покойного Березина, – сухо поправил Калинин.