Текст книги "Помещик (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Некромант из Псковской губернии-4. Помещик

Глава 1

Из особняка убитого некроманта Сабуров выпроваживал меня едва ли не силой.

– От греха подальше, Дубравин, – Ещё не хватало, чтоб лишние вопросы здесь задавать нам начали, – категорично отрезал он, сунув мне в руки флягу. – На-ка, глотни как следует. Да не по чуть-чуть, до дна пей! Ну же!

Я послушно приложился к фляге – коньяк оказался неплохой, крепкий и приятно обжигающий горло, – и, признаться, отказываться от такого предложения у меня не было ни малейшего желания.

Вечер выдался такой, что грех было не выпить, а уж коньяк в подобных обстоятельствах представлялся мне куда более уместным, чем, например, чай или даже Настасьин эликсир, пузырёк которого лежал у меня во внутреннем кармане на всякий случай.

– Вот, хорошо! – оценил Сабуров, когда я вернул ему опустошённую флягу. – О, гляди-ка, аж румянец появился! Теперь у тебя и вид соответствующий, и душок… А сейчас возвращайся на центральную улицу так же, как мы сюда пришли, и дальше уже можешь не таиться. Наоборот, иди так, чтоб тебя приметило побольше народу. Пошатывайся маленько, песни, если охота, мурлычь себе под нос, что-нибудь неприличное выкрикивай… Можешь даже подраться с кем-нибудь. Провинциальный барин, возвращающийся с ночного романтического приключения, – вот кто ты сейчас такой, и никто иначе. Чем больше людей тебя таким запомнят, тем лучше.

Я кивнул, чувствуя, как тепло от коньяка расползается по телу. Сабуров в этот момент повернулся к Петри, всё это время молча стоявшему поодаль.

– А ты, – сказал он охотнику, – наоборот. Крадёшься переулками, в трактир заходишь через чёрный ход. Тихо, как мышь, и чтоб ни одна служанка тебя не увидела.

На слове «служанка» Сабуров сделал многозначительный акцент, и Петри, к моему изумлению, густо покраснел.

– … и если кто спросит, – как ни в чём не бывало продолжил Сабуров, – говори, что барин вернулся под утро, крепко подшофе, и пока не уснул, хвастал пикантными подробностями своих ночных похождений.

Петри буркнул что-то невразумительное и первым скрылся в темноте, а я так и остался стоять с флягой в руке и широкой улыбкой. Стало быть, на амурные похождения нашего скромника-сету не только лишь я обратил внимание.

– Ты, – Сабуров повернулся к Фролу, – возьми кого-нибудь и двигай за исправником. Скажешь ему, что ватага выследила и убила некроманта. Только про вот этого господина – чтоб ни слова! – Сабуров показал на меня. – Сами, всё сами. Понял?

Тот кивнул и выскользнул за дверь.

– Ты что, хочешь, чтобы он сам сюда заявился? – не удержался я от вопроса.

– А то как же, – отозвался Сабуров, оглядывая взглядом разгромленный кабинет. – Мы тут, Дубравин, не честных дворян порешили, а раскрыли заговор, и, вероятно – с участием местного духовенства. Такие дела лучше сразу в открытую вести, а не по кустам прятаться, будто сами в чём виноваты. Потом самим же боком вылезет.

Спорить с Сабуровым я не собирался, он действительно был прав. И теперь стало понятно, почему он решил меня отправить восвояси. Не для того, чтобы присвоить себе все лавры, о чём я, грешным делом, на миг подумал, о, совсем нет!

Просто если вдруг окажется, что нас пытались убить какие-то мелкие церковные чины по собственной инициативе, а сам отец Никифор тут вовсе ни при чём, общаться с церковными дознавателями мне сейчас было совершенно ни к чему.

Мало ли какие вопросы могли бы у них возникнуть при близком знакомстве, а мне сейчас меньше всего хотелось привлекать к себе излишнее внимание церковной братии, даже той её части, что формально числилась на стороне закона.

Работали мы тихо: толстые каменные стены дома заглушили и выстрелы, и звон стали, ни одна собака в округе даже не тявкнула лишний раз, – но просто оставлять всё как есть, растворившись в ночи, было бы попросту неразумно.

Впрочем, как вскоре выяснилось, все эти предосторожности оказались излишними.

Когда исправник узнал, в чём дело, и, подняв в ружьё городскую стражу, городовых и урядников, заявился в церковь, там его встретили лишь полупьяный дьячок да перепуганный служка.

Отца Никифора и остальной братии и след простыл, а во внутренних помещениях отчётливо витал запах горелой бумаги. Церковники испарились, словно их тут и не бывало, оставив после себя лишь жестяное корыто с золой сожжённых документов.

– Дьячок этот, – рассказывал Сабуров, – божится, что ничего не знал, ничего не видел, спал себе спокойно, а проснулся уже от суматохи. Может, оно и правда так – человек-то мелкий, к таким делам его вряд ли подпускали. А вот куда вся остальная братия подевалась в считаные часы, да ещё и бумаги все изничтожив – это, Дубравин, вопрос интересный.

Когда я узнал эти новости, у меня, признаться, глаза на лоб полезли. У Сабурова, впрочем, тоже – я это видел сам, когда он пересказывал мне произошедшее уже позже.

Исправник, чересчур поверив в себя, попытался задержать Сабурова с ватагой до выяснения всех обстоятельств. Но с тем же успехом он мог бы попытаться удержать реку собственными штанами.

– Явился, значит, – рассказывал мне Сабуров, явно наслаждаясь собственным пересказом, – весь важный такой, надутый аки индюк, с двумя урядниками по бокам. Говорит: попрошу вас, сударь, не покидать город до выяснения обстоятельств. А я ему: изволь, братец, письменное постановление, с причиной, с подписью да с печатью – тогда и потолкуем. А без бумаги – какие у тебя, скажи на милость, основания меня удерживать?

Сабуров, по его собственным словам, сразу пошёл в отказ – заявил, что если исправнику угодно его задержать, пусть оформляет все бумаги чин по чину, а без этого никаких законных оснований подчиняться он не видит. Затем напомнил, что находится при исполнении поручения порховского исправника и обязан немедленно вернуться с докладом, а задерживая его, старорусский исправник берёт на себя ответственность за срыв официального дела.

После этого Сабуров добавил жару: сказал, что его люди только что предотвратили опаснейшее злодеяние, разоблачили некроманта и вскрыли связь преступников с местным духовенством, а кто ещё в этом городе замешан – покажет следствие, и именно поэтому он так спешит в Порхов, доложить обо всём как можно скорее.

– А в довершение, – рассказывал он мне, довольно ухмыляясь, – я ему и говорю: мол, ещё ночью отправил в Порхов гонца с подробным рапортом. Так что ежели кому-то… – тут он сделал многозначительную паузу, – очень уж хочется замести следы, то ничего не выйдет.

– А исправник что? – я с наслаждением слушал рассказ, потягивая красное вино. Не крымское, конечно, но тоже достойное. Под увлекательный рассказ – в самый раз.

– А исправник, – Сабуров пожал плечами, – прекрасно меня знает, не первый год знакомы. Законных оснований у него было маловато, а бумагу такую потом перед губернским начальством пришлось бы объяснять – оно ему надо? Да и попытайся он нас силой задержать – тут бы, чего доброго, до крови дошло. Мои-то ребята, сам видел, церемониться не привыкли.

Я живо представил себе эту картину. Ватажники, молча подтянувшиеся ближе, руки на оружии, – и невольно посочувствовал бедолаге-исправнику, оказавшемуся меж двух огней.

– В общем, – заключил Сабуров, – предпочёл он не связываться. Дал нам уйти подобру-поздорову.

Всё это он рассказывал уже в дороге, сидя напротив меня в дилижансе, все места в котором мы выкупили на двоих. Это был единственный способ добраться до Порхова с относительным комфортом, не толкаясь локтями с чужими попутчиками.

Рассудив, что если церковники пошли на крайние меры прямо в городе, страшно даже представить, на что они окажутся способны за его стенами, мы подумали и решили подстраховаться, присоединившись к обозу до Порхова.

Обоз состоял из купцов, почтарей, редких путешественников и прочего люда, кому позарез нужно было попасть в Порхов. Короткого тракта не имелось – очень надеюсь, что исключительно пока не имелось, дорога была длинной и опасной. Вот и сбивались путники в такие караваны, надеясь на безопасность в числе.

Караван оказался внушительным – десятка два телег, гружённых кто рогожными тюками, кто бочонками с солью, кто какими-то ящиками под холстиной, несколько дилижансов, одним из которых мы и завладели, не поскупившись – да ещё с полусотней человек при них, считая возчиков, приказчиков и прочую сопровождающую братию.

Во главе обоза стоял грузный седой купец, явно привыкший командовать не только своим товаром, но и людьми при нём.

Впрочем, ватажников, после того как Сабуров переговорил с купцами, приняли с явным удовольствием – вооружённая охрана в такие времена ценилась на вес золота. Я бы не удивился, узнав, что Сабуров этого самого золота за услуги охраны с них и содрал. Впрочем, это было уже совершенно не моё дело.

* * *

В первый же день пути между нами состоялся серьёзный разговор – на тему, обсуждать которую я, признаться, откладывал бы и откладывал, кабы Сабуров сам не вынудил меня к этому.

– Дубравин, – сказал он, глядя на меня без обычной насмешливости, устроившись поудобнее на противоположном сиденье дилижанса, покачивавшегося на ухабах. – А ты-то сам мне ничего рассказать не хочешь? Ну, например, о том, что произошло там, в кабинете у некроманта, а?

Я промолчал, глядя в окно, за которым проплывали унылые осенние перелески, прикидывая, с чего бы начать. История-то длинная и непростая…

– Ты сам владелец тёмного дара, – произнёс тем временем Сабуров, будто выплюнув слова, которые слишком долго держал за зубами. – Верно?

Отпираться смысла не было – да я и не собирался. Признаться, устал уже носить это в себе безраздельно. Вздохнув, я изложил ему всё как на духу: про случайное пробуждение дара тогда, во время нападения мёртвого волка, про мать и её зловещее наследие, про водителя у частокола Малого Днища и то жуткое ощущение чужого взгляда в самый последний момент боя.

Умолчал лишь о камне, найденном на Ведьмином острове, и о «Некронике» с её архаичным слогом и полезными наставлениями.

А ещё – о ноже некроманта, по тихой грусти утащенном мною из особняка, пока никто не видел, и лежавшем сейчас в моих вещах, замотанным в Настасьины письмена.

Очень уж непростым мне показался этот предмет… Да и отозвался очень знакомым зовом, когда я взял его в руки. В общем, я подумал и решил, что у меня ему будет лучше. А что он такое – это я как-нибудь потом разберусь, на досуге.

Сабуров слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая, и лицо его при этом хранило то же выражение, что и в кабинете убитого некроманта, – смесь потрясения и напряжённой работы мысли, словно он заново перебирал в памяти все наши совместные вылазки, находя им новое, куда более тревожное объяснение.

– М-да, братец… – протянул он наконец, задумчиво покачав головой. – Это многое объясняет. Теперь понятно и как ты деревню отбил, и как водителя убил, когда орда на Днище шла. Медведь, небось, тоже твоих рук дело на самом деле?

Я в ответ лишь улыбнулся и пожал плечами.

– Опасный ты, оказывается, человек, Дубравин, – хмыкнул Сабуров, качая головой.

– Человек – это ключевое слово, – заметил я, глядя ему прямо в глаза. – В отличие от тех уродов, что мы в особняке порешили. – И опасен я только для своих врагов. А ты в их число не входишь.

Сабуров хмыкнул, и что-то в его лице чуть смягчилось.

– Надеюсь, что так будет и впредь, – сказал он. – А то мало ли как оно повернётся…

Дилижанс качнуло на очередном ухабе, и некоторое время мы оба молчали, слушая скрип рессор и стук колёс по разбитой дороге.

– И что теперь думаешь делать? – спросил, наконец, Сабуров.

– Думаю отправиться в Порхов и потолковать кое о чём с отцом Евстахием, – ответил я. – Мне кажется, ему будет крайне интересно услышать мой рассказ обо всём случившемся.

Сабуров чуть прищурился.

– Ты ему доверяешь?

Я задумался на мгновение, прежде чем ответить.

– Пожалуй, что да. Он явно очень непрост, но зла за ним я не чувствую. А с некоторых пор я стал его чуять очень уж остро. И да, раз уж мы заговорили начистоту – отец Евстахий ничего не знает о моей, так сказать, тёмной стороне. И я очень надеюсь, что оно так и останется.

Сабуров кивнул, без малейшего колебания, будто эта просьба была для него самой естественной вещью на свете.

– О чём речь, – сказал он просто. – Без вопросов. Мне и своих секретов хватает, чтобы ещё и твои разбалтывать почём зря.

Он хмыкнул каким-то своим мыслям, поудобнее устроился на сиденье и, кажется, задремал под мерное покачивание дилижанса, а я ещё долго сидел, глядя в окно и размышляя обо всём случившемся.

* * *

Так мы и ехали – перемежая разговоры сном, едой и щедрым принятием на грудь, благо запасы у обоза оказались богатые, а купцы, довольные вооружённым сопровождением, не скупились делиться провиантом с охраной.

Дни тянулись однообразно, дорога петляла через леса и перелески, обоз останавливался на ночлег в наскоро разбитых лагерях, и ватажники, привычные к таким переходам, устраивались с той обстоятельной деловитостью, что отличает людей, для которых подобный быт давно стал второй натурой.

Один раз, на третий день пути, впереди на дороге показались какие-то подозрительные тени, и весь обоз на несколько тревожных минут замер, ощетинившись оружием. Но тревога оказалась ложной – то был всего лишь встречный караван, такой же осторожный и настороженный, как и наш собственный.

Разошлись мирно, обменявшись новостями да предупреждениями о размытых бродах впереди, и ещё с полчаса после этого обоз гудел разговорами, обсуждая, кто больше струсил – наши возницы или встречные.

На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к полудню, впереди, наконец, показались знакомые крепостные стены и башни Порхова.

Я невольно почувствовал, как что-то внутри меня разом расслабилось при виде этих укреплений – словно тело узнало родные места раньше, чем успел это осознать разум. И, поймав себя на этом чувстве, я невольно усмехнулся.

Кто бы мог подумать, что провинциальный уездный городишко однажды станет для меня чем-то вроде дома? Ещё недавно, покидая Петербург и отправляясь в ссылку, я бы решительно не поверил, случись мне узнать, что вид крепостной стены захолустного Порхова однажды вызовет во мне такое облегчение – куда большее, признаться, чем вид самой столицы, случись мне туда вернуться.

Сабуров, заметив моё настроение, тоже выглянул в окно и одобрительно хмыкнул.

– Ну вот и добрались, – сказал он, поправляя перевязь с палашом. – Теперь бы до постоялого двора добраться, а там – банька, добрый ужин, а завтра – разговор с твоим отцом Евстахием. Заждались тебя тут, поди, дела.

Обоз втянулся в широко распахнутые городские ворота, и я, глядя на знакомую суету порховских улиц, подумал, что за последние месяцы моя жизнь превратилась в череду таких вот возвращений – каждый раз с новыми ранами, новыми тайнами и новыми вопросами, ответов на которые становилось не меньше, а всё больше.

Глава 2

Вопреки сложившейся уже привычке, в Порхове я направился не в любимую «Шелонь».

Да, постоялый двор был хорош, с прекрасным трактиром, вкуснейшими щами и приятственной виду хозяйской дочкой, но здравый смысл пересилил привычку.

Сейчас мне хотелось в гостиницу с крепкими стенами, сторожем у ворот и глухими ставнями. После Старой Руссы мне решительно не хотелось ночевать в заведении, куда можно было войти с улицы через три двери и десяток окон, пусть даже это заведение и славилось лучшими в городе щами и самой приветливой девицей на всю округу.

Петри, узнав о перемене планов, недовольства не выказал – во всяком случае, вслух, – но по выражению его лица я без труда угадал, что определённые надежды на эту поездку у него имелись, и надежды эти явно были связаны отнюдь не с крепостью гостиничных стен.

В общем, мы отправились туда, где обычно останавливался Сабуров. Пусть это и было дороже, но зато в самом центре города, за крепкими каменными стенами, с городовыми, шнырявшими за забором, и пониманием, что в соседних комнатах расположились вооружённые до зубов ватажники, мне было как-то спокойнее.

Хозяин, завидев ватагу, скривился так, будто горькой без закуски замахнул – видимо, у любящих широко отдохнуть ватажников была слава не самых тихих постояльцев, однако вид монет быстро развеял его сомнения.

Мы с Петри по старой привычке заняли две смежные комнаты, по соседству расположился Сабуров. Наскоро перекусив, я смыл с себя дорожную пыль и засобирался к отцу Евстахию.

Не могу сказать, что мне очень хотелось видеть церковника, но других вариантов не оставалось. Как бы я ни относился к своему нежданному покровителю, однако добытая нами информация была слишком ценной, чтобы умолчать о ней. Если кто и мог с этим разобраться, так это именно церковники. В конце концов, в происходящем были замешаны их же братья.

Собирался я основательно. Оба пистолета легли в кобуры, на пояс я прицепил саблю, а терцероль привычно сунул в жилетный карман. Мизерикордия отправилась за голенище сапога. Этот небольшой стилет выручал меня уже два раза, и я не видел причины не пользоваться им и в дальнейшем.

Оглядев себя в мутноватом зеркале гостиничного номера, я подумал, что сейчас был похож скорее на человека, собравшегося на войну, чем на визит к церковному куратору, – но после недавних событий подобная предосторожность казалась мне более чем оправданной, пусть даже отец Евстахий и решит, что я слегка перестарался.

В дверь постучали. Слегка напрягшись, я положил руку на оружие и открыл, сам отступив в сторону.

За дверью оказался Сабуров.

– Я с тобой, – заявил он не терпящим возражений тоном.

Я оглядел ватажника, экипировавшегося практически так же, как и я, хмыкнул и кивнул. Как бы то ни было, Сабуров был рядом со мной всё это время, и его слова послужат подтверждением моих. Да и дело было слишком серьёзным, а лишняя пара глаз и рука с оружием никогда не помешают, особенно если учесть, что произошло в прошлый раз, когда я решил, будто справлюсь в одиночку.

Не то чтобы я всерьёз подозревал отца Евстахия в чём-то дурном, но рисковать понапрасну мне не хотелось. Лучше явиться на встречу во всеоружии и без нужды не воспользоваться своей страховкой, чем попасть прямиком в пасть голодному льву, понадеявшись на прежнее знакомство.

Уже у самой церкви, перед тем как войти, я остановил Сабурова коротким жестом.

– Помни, – сказал я тихо. – Евстахий ничего не должен узнать про… – я замялся, подбирая слово, – про мою особенность.

Сабуров посмотрел на меня так, будто я предложил ему отказаться от вечернего пива.

– Дубравин, – произнёс он с укоризной. – Я что, по-твоему, сам себе враг, что ли? Не первый же год живу на свете и вроде как соображаю, что можно болтать, а что – нет.

Я кивнул, устыдившись собственной мнительности, и мы вошли внутрь.

Служка встретил нас у входа, и на этот раз обошлось без долгих формальностей. Едва я показал мизерикордию, он, словно заранее предупреждённый о нашем визите, молча кивнул и повёл нас обоих во внутренние помещения, ни о чём не спрашивая.

Провёл коридором, распахнул дверь кельи, пропустил внутрь и удалился, тихо притворив за собой дверь.

Внутри всё выглядело ровно так же, как и в прошлый раз. Простой стол, полка с книгами – и отец Евстахий, мрачно уставившийся на меня. В прошлый раз он, кажется, выглядел веселее…

– Ну здравствуй, сын мой, – сухо поприветствовал священник. – Смотрю, уже и с компанией заявился.

Я подошёл к столу, не тратя времени на приветствия, запустил руку в карман, вытащил найденную в Старой Руссе мизерикордию и два нательных креста на цепочках, снятых с тел наёмных убийц, и молча бросил всё это на столешницу перед Евстахием.

Священник подался вперёд, внимательно оглядел находки, ничего не трогая, а потом поднял на меня глаза.

– И что это? – спросил он ровным голосом, в котором, впрочем, слышалось напряжение.

– Это, – ответил я, – я нашёл на телах убийц, которые пытались прикончить меня и господина Сабурова, – я кивнул в сторону спутника, – в Старой Руссе. После того, как я показал ваш отличительный знак тамошнему священнику. Кажется, когда вы вручали мне этот стилет, вы говорили, что стоит его показать – и мне помогут. А не попытаются убить.

Евстахий выпрямился, и взгляд его на мгновение сделался жёстким, почти таким же неприятным, каким я запомнил взгляд Никифора.

– Кажется, ты забываешься, сын мой, – произнёс он строго. – Не забывай, с кем разговариваешь.

– А с кем? – я не удержался от короткого невесёлого смешка. – Я знаю о вас лишь то, что вы приезжали считать трупы после нападения орды, а после отчего-то решили, что я могу быть вам полезен в делах, о которых вы предпочитаете не распространяться. Так вот, я в эти ваши дела вляпался так глубоко, что, боюсь, могу теперь и не отмыться. Едва не потерял голову в буквальном смысле, между прочим. И не я один.

Евстахий вздохнул – тяжело и устало.

– Смири свой дух, сын мой, – сказал он уже мягче. – Сядь и расскажи мне всё от начала и до конца, спокойно и по порядку. Я не могу ответить на твои вопросы, если сам не понимаю толком, в чём они заключаются.

Я вздохнул в ответ, уселся на неудобный стул и принялся рассказывать.

Пересказ вышел долгим – я старался ничего не упускать: и как мы взяли след шестерых всадников от разорённых Валуек, и как этот след привёл нас в мёртвую деревню с выпотрошенным кладбищем и следами проведения ритуала, и про заколоченные снаружи избы, где неделями откармливали мертвечину живыми людьми, и про Старую Руссу, и про визит к Никифору…

Рассказал про засаду на ночной улице, про то, кого мы нашли в особняке, куда привёл нас след одного из убийц…

Я говорил ровно, стараясь не упускать существенных деталей, но и не размазывая рассказ на лишние подробности, – в конце концов, передо мной сидел человек, которому важны были не мои переживания, а факты.

И чем дольше я говорил, тем мрачнее становилось лицо отца Евстахия.

Он не перебивал, лишь изредка задавал короткие вопросы – уточнял детали, даты, приметы найденной пломбы, – и по этим вопросам я видел, что рассказ ему решительно не нравился, причём с каждой новой подробностью всё сильнее.

Когда я упомянул про ритуальную поляну, он на мгновение прикрыл глаза, будто эта деталь причинила ему почти физическую боль.

Когда я закончил, в келье повисла тишина. Евстахий некоторое время молчал, разглядывая сваленные на столе кресты и мизерикордию, потом протянул руку, взял клинок, повертел его, тщательно осмотрел рукоять и лезвие, вновь опустил на стол и, наконец, поднял голову.

– Я рад, что не ошибся в тебе, сын мой, – произнёс он. – Сразу скажу – вы всё сделали правильно. Даже то, что полезли в особняк без разрешения и подготовки. Кто знает, какой ритуал проводил этот нечестивец и чем бы всё закончилось, не помешай вы ему вовремя… Одного я не могу взять в толк – как вам удалось не просто выйти оттуда живыми, но ещё и убить самого некроманта?

– Немного везения, воинской смекалки, отваги и твёрдой руки, – вставил Сабуров с самым серьёзным видом, на какой только был способен.

Я хмыкнул.

– Если перефразировать, – сказал я, – пока некромант душил меня своим даром, Дмитрий Александрович подкрался к нему сзади да приголубил палашом. У того голова с плеч и покатилась.

Евстахий покачал головой.

– Не везение то было, а Божий промысел, – произнёс он с той непоколебимой убеждённостью, что свойственна людям, давно и прочно определившимся в вопросах веры. – Значит, так было угодно Господу нашему. Будь оно неугодно – раскатал бы вас тот нечестивец, и вы бы не передо мной в остроумии упражнялись, а в земле лежали. А может, и того хуже…

Я в ответ лишь пожал плечами – спорить о промысле Божьем с человеком его сана мне казалось делом бесполезным, да и не особенно нужным.

– В общем, – продолжил Евстахий, устало откидываясь на спинку кресла, – вот что я вам обоим скажу. Дело вы сделали большое и богоугодное. То, что среди нас, тех, кому положено оберегать паству от волков зубастых, завелись овцы паршивые, – это, разумеется, дурно. Но то, что вы этот гнойник вскрыли, – уже хорошо, и хорошо весьма.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом снова открыл их и заговорил размереннее, будто отчитывая по пунктам заранее продуманный план:

– Сейчас, дети мои, возвращайтесь к себе и постарайтесь поодиночке нигде не бродить. Мы не знаем толком, какие силы стоят за этими людьми, и на что они ещё способны. А раз уж они решились на убийство прямо на улице чужого города, значит, терять им особо нечего. Тебе, сын мой, – он посмотрел на меня, – я бы настоятельно советовал вернуться в свою деревню и в ближайшее время никуда оттуда не отлучаться. Хозяйство, крестьяне твои – вот чем тебе сейчас лучше заниматься, а не гоняться по чужим уездам за призраками. Я напишу записку отцу Спиридону – передашь ему. Пусть за тобой присмотрит.

Это его «присмотрит» мне решительно не понравилось, но отец Евстахий уже будто бы потерял ко мне интерес. Он перевёл взгляд на Сабурова, и по тому, как изменилось выражение его лица, мне стало ясно: эти двое знакомы давно, и знакомство их отнюдь не всегда носило дружеский характер.

– А тебе, сын мой, – произнёс Евстахий, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, многолетнюю обречённость, – что бы я ни сказал, ты всё равно сделаешь по-своему. Сколько я тебя знаю, столько же ты и лезешь в пекло, не спрашивая ни моего, ни чьего-либо ещё благословения. Но всё же постарайся поберечься. Вы оба влезли в дела куда более скверные, чем кажется на первый взгляд, а те, кто в них замешан, могут попытаться вам отомстить за разоблачение – и вряд ли будут при этом столь же деликатны, как в первый раз.

Сабуров мрачно кивнул, без своей обычной ухмылки. Хотя лично у меня насчёт деликатности напавших на нас в Старой Руссе имелось собственное мнение.

– На этом всё, дети мои. Можете идти, – Евстахий махнул рукой в сторону двери, но тут же остановился, будто вспомнив что-то важное. – Хотя нет. Сын мой, – взгляд его снова остановился на мне, – задержись немного. Мне нужно ещё передать тебе записку.

Сабуров кивнул и вышел, а я остался.

Евстахий выдвинул ящик стола, достал письменные принадлежности, чернильницу, лист бумаги, и, не тратя времени на долгие раздумья, быстро набросал несколько строк убористым, уверенным почерком человека, привыкшего писать много и часто. Сложил лист, запечатал, приложив к сургучу собственный крест вместо печати, и протянул мне.

– Это для отца Спиридона, – сказал он. – Как доберёшься до дома, передашь. И имей в виду, печать у меня хитрая. Ежели кто попытается письмо прочесть – Спиридон поймёт.

Я лишь пожал плечами, мол, больно надо мне чужую корреспонденцию читать.

Отец Евстахий снова полез в ящик, извлёк оттуда увесистый кошель и с глухим звоном бухнул его на стол – с таким видом, будто сама мысль о деньгах была ему глубоко неприятным и недостойным довеском к настоящему делу.

– Я обещал тебе столько же, сколько ты получил в первый раз, – произнёс он. – Но дело вы сделали действительно немалое, потому и денег здесь вдвое больше оговорённого. Надеюсь, распорядишься ими с умом и не во вред себе. Золото человека портит.

– Не сомневайтесь, – сказал я, забирая кошель и пряча его вместе с запечатанным письмом во внутренний карман, невольно прикидывая, на что можно будет потратить неожиданную прибавку к премии. – Только на благо, отец, только на благо…

– Иди уже, – отец Евстахий устало махнул рукой, – и помни то, что я тебе сказал. Тебе и правда сейчас лучше заняться своей деревней, а не гоняться за чужими призраками. На этом твоя работа окончена.

Я кивнул, попрощался и вышел из кельи, а следом и из церкви. Сабуров дожидался меня снаружи.

– Ну что, – спросил он, едва я приблизился, – отчитал тебя старик напоследок?

– Отчитал, – подтвердил я. – Велел ехать домой и заниматься хозяйством. – А вот чего он говорил тебе, я не очень понял.

Сабуров фыркнул.

– Мы с отцом Евстахием, Дубравин, знакомы столько лет, что он мне уже и не отец вовсе, а скорее старая тётка, которая ворчит по привычке, а слушать её всё одно никто не слушает.

Он хмыкнул каким-то своим воспоминаниям, но развивать тему не стал. Я тоже не стал тянуть его за язык. Захочет – расскажет. А не захочет… Что-то подсказывало мне, что личность отца Евстахия и их взаимоотношения с Сабуровым – совсем не то, что мне хотелось бы знать.

Обратно к гостинице мы шли молча, и я всю дорогу размышлял о том, что отец Евстахий, пожалуй, был прав. Сейчас и правда самое время вернуться в Малое Днище, заняться хозяйством, полями, стройкой – всем тем, что составляло смысл моей ссыльной жизни ещё до того, как мертвечина, ритуалы и убийцы с серебряными крестами перевернули всё вверх дном.

Забыть про Старую Руссу, про безымянного некроманта, про Никифора с его неприятным прищуром, как забывают дурной, слишком уж затянувшийся сон…

Вот только что-то внутри меня, какое-то неприятное, тревожное чувство, упрямо подсказывало: так просто всё это не закончится.