Текст книги "Помещик (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

В избе Ерофеич первым делом закрыл дверь, потом зачем-то проверил засов и задёрнул занавеску на окне. После этого постоял, прислушиваясь к голосам с улицы, и только тогда прошёл к столу.

Марфы дома не было. И хорошо. Разговор нам предстоял из тех, что для посторонних ушей не предназначены.

Я сел на лавку. Ерофеич остался стоять посреди горницы, всё ещё теребя шапку. Снимет, сомнёт в руках, нахлобучит обратно, через секунду снова снимет. Смотреть на это мельтешение было невозможно.

– Сядь уже, Ерофеич, – буркнул я. – Смотреть тошно.

Староста послушно опустился на самый край табурета.

– Рассказывай.

Ерофеич сглотнул.

– А чего рассказывать-то, Ляксандр Ляксеич?

– Всё.

– Так всё – оно долго…

– Я никуда не тороплюсь.

Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

– Матвей Ерофеевич, – медленно произнёс я, – о том, что моя мать не при родах умерла, как мне все эти годы рассказывали, я знаю. О том, что умерла она не своей смертью – тоже. О многом остальном – догадываюсь, особенно после того, как песню Мишкину послушал да узнал, кто он такой. Так что давай обойдёмся без твоих обычных «не знаю», «не ведаю» и «не моего ума дело». Я сегодня терпеливый. Но терпение моё, сам понимаешь, не бесконечно. Клятве твоей теперь грош цена в базарный день. Вот и думай, что тебе дороже: слово, которое ты кому-то дал, или моё доброе отношение.

На самом деле никакого терпения во мне не осталось. Хотелось схватить старика за шиворот и вытрясти из него правду вместе с душой. Вот только правду так не добывают. Особенно ту, которую человек носил в себе два десятка лет.

Ерофеич положил шапку на колени и разгладил ладонью.

– Эх… Ладно, барин. Клятву я вашему дедушке хоть и давал, да сколько лет он уже в могиле? А вы и так уже почти всё знаете. Только об одном прошу – вы, как всё узнаете, не горячитесь только. Подумайте сперва. Оно ж сами знаете, как оно бывает: натворишь делов, а потом устанешь расхлёбывать…

– Ты меня ещё жизни поучи, – буркнул я. – Давай уже, рассказывай, не тяни душу!

Ерофеич тяжело вздохнул, шмыгнул носом и начал рассказ.

– Дедушка ваш, Григорий Саввич – они ж с Михал Василичем Козодоевым друзьями были большими, с молодых лет ещё. Вместе на охоту, вместе в Порхов, дела всякие вместе вели. Бывало, приедет Козодоев к нам на несколько дней, а то и на неделю. В барском доме для него комнату держали. И дедушка ваш к нему так же ездил.

Я стиснул зубы, стараясь не перебивать Ерофеича. Слова «старый толстый боров», коими Мишка окрестил неизвестного в песне, у меня самого почему-то сразу вызвали определённые ассоциации, особенно в сочетании с характеристикой «соседский старый пан», но я старался не делать скоропалительных выводов.

Для Мишки, который тогда был совсем мальчишкой, Козодоев действительно мог показаться стариком. Но его имени не звучало нигде. До сего момента.

Ерофеич тем временем продолжал:

– Матушку вашу он ещё при Ляксее Григориче приметил. Поглядывал всё… Нехорошо поглядывал. Оно и слугам видно было, и дедушке вашему. Только кто ж тогда думал, что до такого дойдёт? Ну смотрит и смотрит. Мало ли что у человека в голове. А Ляксей Григорич рядом был, да и дедушка ваш за Дарью Тимофеевну… – Ерофеич запнулся. – Любил он её. Не сразу, понятное дело. Сперва-то и знать не хотел. А потом ничего, принял. Она кого хошь к себе расположить могла. Тихая была, добрая.

Я впился ладонями в столешницу и процедил сквозь зубы:

– Дальше.

– А потом батюшка ваш на войну отправились. Вы только-только родились тогда. А Козодоев и зачастил… Раньше-то больше дедушку вашего навещал, а тут едва не каждую неделю норовил приехать. И на Дарью Тимофеевну уже не просто поглядывал. То руку подаст да держит дольше, чем надобно. То рядом за столом сядет. То встретит где-нибудь одну и разговоры заводит. Она его сторонилась. Дедушке вашему жаловалась, должно быть, потому как они с Михал Василичем ругаться стали. Сперва тихо, потом всё крепче… Ну а потом всё и случилось.

Ерофеич замолчал и провёл ладонью по лицу.

– Я, как оно случилось, не видел-то, барин, сразу вам говорю. Ежели совру чего – так не по злому умыслу, а потому что сам знаю только с чужих слов.

– Чьих? – я внимательно посмотрел на Ерофеича.

Тот тяжело вздохнул и выдавил:

– Дедушки вашего. Да ещё Мишка после пел… Тогда ещё не так, как нынче. Слова путал, повторял одно и то же. Но понять можно было.

– Рассказывай, что знаешь, – потребовал я, может, чуть жёстче, чем требовалось.

Староста глубоко вдохнул.

– В тот вечер дедушка ваш с Козодоевым в барском доме пили. Крепко пили. Потом ругаться начали, да так, что аж в деревне слышно было. О чём – не знаю. Дедушка слуг всех разогнал, велел в барский дом не соваться. А ночью он сам ко мне пришёл.

Ерофеич снова замолчал.

На улице кто-то прокричал плотникам, чтобы подавали бревно. Послышался стук топора, потом дружная ругань. Обычный день продолжался в нескольких шагах от нас, и от этого становилось особенно не по себе. Там за стеной – летний день, солнышко, обыденные дела… А тут, в Ерофеичевой избе, веяло едва ли не могильным холодом. По крайней мере, так мне казалось.

– Пришёл Григорий Саввич один, – продолжил староста. – Без шапки, кафтан нараспашку. Белый весь, руки трясутся. Я его таким ни до того, ни после не видал. Сказал, Матвей, одевайся и иди за мной. Я спросил, чего случилось. Он как глянул… Я больше и спрашивать не стал.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

– Козодоев-то тогда уехал уже. Пронёсся по двору, как ураган, в коляску прыгнул да кучеру гнать приказал. Мы ещё удивились тогда – куда на ночь глядя, мертвяки же бродят… Но останавливать его, конечно, никто не стал. Ну и вот. А потом, значицца, дедушка ваш пришёл и велел мне с ним идти.

– И что дальше?

– Привёл он меня к барскому дому. Со двора, с задней, значицца, стороны… Я гляжу – а там матушка ваша лежит. Мне ажно поплохело. Лежит, красивая, как живая… Только кровь в волосах, там, где она о камень ударилась, – на глаза старика навернулись слёзы, он шмыгнул носом.

Я совершенно перестал понимать, о чём идёт речь.

– Так. Ерофеич, не скачи. По порядку. Ничего не понятно… Что там случилось?

– Да что ж тут непонятного, Ляксандр Ляксеич? – Ерофеич снова шмыгнул носом. – Козодоев к ней полез. Пьяный был, еле на ногах держался. За руки хватал, под платье лез. Она ему пощёчину дала да в дом уйти хотела. А он рассвирепел, стакан в стену швырнул, а потом матушку вашу толкнул – а она упала, затылком о камень – и всё…

'У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук'.

Я медленно разжал кулак. На ладони остались красные полукружья от ногтей.

– Мишка всё это видел, – продолжал меж тем Ерофеич. Он тогда при доме жил. По хозяйству помогал, что попроще. Дров принести, воды натаскать. Он и раньше-то был не такой, как все, но разумел побольше нынешнего. А Дарью Тимофеевну любил шибко. Она его кормила, одежду ему давала, разговаривала с ним по-доброму. Остальные-то над ним смеялись, гоняли. А она никогда.

Ерофеич потёр колено.

– Он во дворе был, когда всё случилось, а после в сарае спрятался. До утра его найти не могли. А нашли – он слова связать не может. Только плачет да напевает: «Толстый боров вдову сгубил». С тех пор и пошло. Что увидит – про то песню сложит. А про тот вечер чаще всего пел. Дедушка боялся, что услышит кто не тот. Велел мне за Мишкой приглядывать, чужим не показывать, а ежели станут спрашивать – говорить, что не знаем такого…

– И поэтому ты мне соврал? Деду ты когда клятву дал-то? Он уже десять лет в могиле лежит!

Ерофеич понурился.

– Он-то лежит… А слово осталось.

Ответить на это было нечего. Я поднялся, прошёл к окну, отдёрнул край занавески. По улице тащили длинное бревно. Впереди пятился Кузьма, размахивая руками и показывая, куда нести, сзади надрывались четверо мужиков. На улице кипела жизнь…

А я слушал историю о том, как нашла свою смерть моя мать.

– Козодоев-то испугался, как всё это случилось. На колени сперва перед дедом вашим упал, клялся, что спьяну мол, не рассчитал… А дедушка ваш за саблю схватился. Козодоев тогда пистоля достал, и деду вашему сказал, мол, сдашь меня исправнику – я всю твою семью со свету сживу. Всем расскажу, кого твой сын в дом притащил и кого ты здесь укрывал. Про Дарью Тимофеевну и без того в округе языками чесали, сами знаете, барин. До сих пор ляпают иногда. А тогда… В общем, так оно получилось. А церковники тогда ох как лютовали… Они бы много не спрашивали. За себя-то дедушка ваш не боялся, он мужчина резкий был. А вот за вас испугался. Ну и за батюшку вашего тоже.

– А я тут при чём? – искренне удивился я.

– Вы ж сын её, Ляксандр Ляксеич. Хоть и младенец совсем были. Кто бы там стал разбирать, передался вам дар или нет? Козодоев так дедушке и сказал: сам-то ты, может, на плахе помрёшь, а вот внучок твой на костре сгорит.

Я вздохнул. Вот оно, значит, что. Вот чем он деда взял.

Не дружбой. Не страхом позора. Даже не собственной шкурой.

Мной.

Я снова сел.

– И дед сделал всё так, будто мать моя сама умерла? Несчастный случай?

– Истинно так, вашбродь. Мне-то дедушка ваш доверял. Я ему и помог всё так обставить. Но слово он с меня взял – и с Никодима тоже. Он же духовником деда вашего был. А Григорий Саввич был мужчиной набожным. Всё как есть на исповеди рассказал.

Ерофеич закрыл лицо руками.

– Вот так оно всё и случилось, барин.

– А почему ж мне говорили, что мать родами умерла? – посмотрел я на старосту.

– Чего не ведаю – того не ведаю, – покачал головой Ерофеич. – О том надобно дедушку вашего спрашивать… Да только не ответит он уже. Дело-то замяли, вашбродь, виновных-то ваш дедушка не обозначил. Может, потому и сказал, что в родах преставилась.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Получалось скверно. Хотелось немедленно встать, оседлать коня и ехать к Козодоеву.

Вот только если я это сделаю… Там я уже не смогу сдержаться. И уеду из Язвищ прямиком на каторгу. Нет, надо быть умнее и хитрее… Ничего, сбудется ещё Мишкино пророчество…

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

– Постой, Ерофеич, – нахмурился вдруг я. – А с чего Мишка мать мою в песне вдовой называет? Я же помню, что отец мне писал потом, даже, как приезжал, помню, хоть и плохо… С чего ж она вдовой была?

– Так батюшка ваш тогда отправился как раз хранцуза бить… И их полк в окружение попал. Перебили всех почти, а он без вести пропал. Все уж решили, что преставился он. Очень долго от него вестей не было, все уж думали, что нет больше молодого барина. Дворня, хоть и гонял я их за это, за глаза матушку вашу уж вдовой называть и стала. Один дед ваш верил, что сын жив и объявится. Всё причитал, что скажет ему, как вышло, что невестку не уберёг. Так и случилось. Заявился он, живой, в плену сначала был, потом бежал, от ранения лечился… В тот раз он и к вам в Петербург ездил, и сюда вас потом привозил. Вас-то дедушка вскорости после той ночи с дядькой Фомой да экономкой к тётке отправил…

Я вздохнул. Как выяснилось, я знал до обидного мало о собственной семье, и сейчас мне от этого было особенно горько.

– Вернулся батюшка ваш, и только тогда всё и узнал. Очень здорово они с дедушкой вашим повздорили. Потому долго у нас Ляксей Григорич и не задержались. Вас привёзли, повозились немного, а потом добровольцем на войну вернулись – тогда уж на Кавказ уехал. Говорят, на деда ваш батюшка обижен был сильно, не писал ему даже. Ну а потом, вы уже постарше были, пришла весть, что убили его. Уже по-настоящему. Приезжал один офицер, служил с ним. Говорит, такой смелый был, что смерти не то что не боялся, а будто сам её искал. Вот и нашёл… Дед ваш с того момента пить начал сильно, имение стало в упадок приходить. Ну а потом и нашли мы его… Прям так, за столом. Как пил, так и помер… Удар его хватил, или с сердцем плохо стало – не ведаю. Да только не выдержал он всего этого. Ну и вот… Похоронили мы его и жили как умели, пока вы не появились. Слухи всё ходили, что Козодоев на село наше глаз положил. Хотел его как выморочное себе захапать, да только отшили его в Порхове. Мол, какое выморочное, ежели наследник есть. Злился он, говорят, страсть! Что-то ему, видать, здесь надо было…

Я скрипнул зубами. Опять Козодоев! Да что ж это за человек-то такой?

Интересно, зачем ему Малое Днище понадобилось. Своей земли мало, что ли?

Стоп!

Случайная мысль буквально обожгла меня изнутри.

А что если, предлагая мне организовать производство пороха, Козодоев ту же цель преследовал? Ведь не мог он не знать, что запрещено это. Хотел меня подставить и уже на законных основаниях Малое Днище захапать? Но зачем? К чему ему это богом забытое село?

Однако поразмыслить мне не дали.

С улицы донёсся быстрый топот. Кто-то промчался по крыльцу, едва не врезался в дверь, а затем забарабанил кулаками.

– Дядь Ерофеич! Дядь Ерофеич! Барин у тебя?

Я встал и распахнул дверь.

На крыльце стоял запыхавшийся Прошка. Он увидел меня, торопливо стащил картуз и поклонился.

– Чего тебе? – буркнул я.

– Там это… Приехали к вам, ваше благородие.

– Кто?

Мальчишка шумно втянул носом воздух.

– Не знаю. Двое на лошадях. Говорят, от Козодоева приехали, Михал Василича. Дело у них к вам какое-то…

От Козодоева?

Я нехорошо ухмыльнулся – так, что мальчишка, увидев моё лицо, аж отшатнулся.

От Козодоева, говорите?

На ловца и зверь бежит.

Пойдём послушаем, что там без пяти минут покойный Михаил Васильевич мне передать хочет…

Глава 22

Я шагнул с крыльца, и Ерофеич немедленно повис у меня на руке.

– Ляксандр Ляксеич! Милый вы наш, не надо! Не берите грех на душу!

– Отцепись, Ерофеич, ты чего? – опешил я.

– Не пущу! – староста вцепился обеими руками и упёрся ногами в землю. – Вы ж их поубиваете, а вас после на каторгу упекут! И тогда имение точно Козодоеву достанется! Давайте я сам с ними поговорю! Как-нибудь по-хорошему…

Я остановился и посмотрел на него.

– Побойся бога, Ерофеич. С чего бы мне их убивать?

Староста тоже остановился, но руку не выпустил.

– Так у вас лицо такое было… Я думал, вы прям с крыльца стрелять начнёте… – растерянно пролепетал он.

– Не начну, не переживай. Да пусти, кому говорю! Ничего я им не сделаю!

– Истинно?

– Истинно. Отпусти рукав, оторвёшь ведь.

Староста нехотя разжал пальцы. Я одёрнул измятую полу сюртука и направился к воротам. Ерофеич остался у крыльца, но спиной я чувствовал его настороженный взгляд.

За воротами дожидались двое верховых. Один, поодаль, держал под уздцы обеих лошадей, второй стоял у ворот, прижимая к груди кожаную сумку.

Тот самый приказчик, который явился за валуйковскими крестьянами. В прошлую нашу встречу он разговаривал со мной так, будто уже описал всё моё имущество и теперь выбирал, что забрать первым. Закончилось дело тем, что я пообещал отрезать ему голову, насадить на кол и водрузить над воротами.

Сейчас же былого гонора в нём не осталось. Он стоял спокойно, держал руки на виду и то и дело поглядывал на вышки. Там маячили вооружённые дозорные. После пожара и ночного нападения службу у нас несли всерьёз, но приказчику знать об этом было необязательно. Пусть думает, что его так встречают.

Увидев меня, он поклонился.

– Наше почтение вам, Александр Алексеевич.

– И тебе не хворать.

Я остановился в нескольких шагах. Приказчик покосился на мою саблю, сглотнул и снова поклонился, теперь ещё ниже.

– Барин наш, Михаил Василич, просили вам письмецо передать. И ответа дождаться: письмом али так, на словах, коли изволите. Вот, возьмите, не откажите.

Он достал из сумки плотный конверт и протянул мне обеими руками.

Вежливость его была почти безупречной. Я недоверчиво хмыкнул. А сразу нельзя было себя так вести? Впрочем, о чём-то эта перемена в поведении да говорила. Понять бы только, о чём…

Я принял конверт.

Бумага была дорогой и плотной. На лицевой стороне красовалось моё имя, выведенное аккуратным писарским почерком, конверт был запечатан личной печатью Козодоева.

Я сломал печать и развернул лист.

'Милостивый государь Александр Алексеевич!

Почитаю необходимым прежде всего принести Вам мои искреннейшие извинения за некоторые необдуманные слова, сказанные мною в недавнем раздражении. По зрелому размышлении вынужден признать, что позволил гневу возобладать над рассудком и тем самым нанёс Вам незаслуженную обиду, о чём ныне сердечно сожалею.

Мне тем более прискорбно видеть, что между двумя соседями, которым следовало бы жить в добром согласии и оказывать друг другу всяческое содействие, возникло столь досадное и, уверен, совершенно излишнее недоразумение. Не сомневаюсь, что при личном объяснении мы без труда сумеем положить конец взаимному неудовольствию.

Посему прошу Вас оказать мне честь и завтра к полудню пожаловать в Язвищи к обеду. Я буду иметь возможность лично повторить свои извинения, а также спокойно обсудить всё происшедшее и отыскать решение, достойное нашего положения и прежних добрососедских отношений.

Остаюсь с совершенным почтением и наилучшими пожеланиями,

Ваш покорный слуга

Михаил Васильевич Козодоев'.

Я даже перечитал письмо пару раз – настолько не поверил собственным глазам.

Козодоев – и извиняется? Серьёзно?

Тот самый Козодоев, что угрожал мне, пытался отобрать моих крестьян, заказывал кляузы в газетёнке и подкинул мне клетку с мертвяками в подожжённом сарае?

А теперь он сожалел о необдуманных словах, взывал к добрососедству и приглашал меня на обед? После того, как убивал моих людей?

Интересно, очень интересно… Это на него визит исправника так повлиял? Или здесь крылось что-то другое? Может, Козодоев и вправду решил, что худой мир лучше доброй ссоры?

Может.

Но куда охотнее я поверил бы, что старый боров готовит мне очередную ловушку. Не мытьём так катаньем…

М-да.

Пришли он это письмо днём раньше, я, возможно, и согласился бы. Не потому, что поверил Козодоеву, а потому, что лучше всего намерения противника выясняются за его собственным столом. Сиди, ешь, улыбайся и слушай. Иногда человек за вторым бокалом рассказывает больше, чем следователь способен вытрясти за неделю.

Но теперь я знал, кто убил мою мать.

Я представил Козодоева во главе стола. Его круглое лицо, мягкую улыбку, жирные пальцы на ножке бокала…

И понял, что до второго бокала он может не дожить.

На каторгу мне не хотелось. Не потому, что там плохо кормят и заставляют работать – к плохой еде и работе я за последнее время начал привыкать. Увидеть, как старый боров пускает кровавые слюни… За это и на каторгу не грех угодить. Вот только что тогда будет с моей деревней?

Козодоеву она, положим, уже не достанется. После его смерти некому станет заниматься выморочными делами и вытаскивать из сундуков чужие долговые бумаги. Но и без него желающие найдутся. Стоит мне угодить под суд – и Малое Днище снова останется без хозяина. И не только деревня – все те люди, что поверили мне и пошли за мной, останутся без защиты. Кто знает, кому отдадут выморочное имение? Больше-то наследников у рода Дубравиных не осталось, не считая тёткиной родни…

Нет. Убивать Козодоева сейчас совершенно точно нельзя.

Но что тогда делать?

Приказчик осторожно переступил с ноги на ногу. Видимо, молчание затянулось, и он решил, что пришло время напомнить о себе.

– Александр Алексеевич…

– Что?

– Тут наша барышня ещё велели вам передать… Так, чтобы батюшка не знали.

Он понизил голос и быстро оглянулся на своего спутника. Тот стоял у лошадей и старательно смотрел в другую сторону.

Приказчик достал из-за пазухи маленький сложенный листок.

– Варвара Михайловна? – спросил я.

– Они самые.

Я принял записку.

Бумага оказалась ещё дороже той, на которой писал её отец. От листа пахло духами – лёгкий цветочный запах, такой приятный и знакомый… На сгибе вместо печати красовался затейливый вензель.

Почерк у Вари был каллиграфический, с ровными строками и причудливыми завитушками на заглавных буквах. Я принялся читать.

'Дорогой Александр Алексеевич!

Мне известно, что в последнее время между Вами и моим батюшкой возникли какие-то прискорбные разногласия. Не знаю их истинной причины и не смею вмешиваться в дела, которых, быть может, не понимаю, но менее всего мне хотелось бы, чтобы эта вражда продолжалась.

Мне гораздо приятнее вспоминать Вас таким, каким Вы предстали передо мной в нашу первую встречу: весёлым и задорным гостем, добрым соседом и галантным кавалером, а вовсе не батюшкиным соперником и недругом.

После последнего Вашего посещения батюшка ходит сам не свой. Нынче же я узнала, что он намерен пригласить Вас к нам и принести извинения.

Поверьте, Александр Алексеевич: мой отец далеко не всегда бывает прав и ещё реже соглашается это признать. Уже одно его намерение просить прощения говорит о многом.

К тому же последние дни он чувствует себя всё хуже. Не могу объяснить причины, но меня не оставляет дурное предчувствие.

Прошу Вас, не держите зла на моего родителя. Приезжайте к нам завтра. Мне искренне хочется верить, что всё ещё можно уладить, и однажды между нашими домами снова установятся добрые отношения.

Ваша В.'.

Я опустил записку.

Это становилось всё интереснее.

Мог ли Козодоев втянуть в свою затею дочь? Мог, разумеется. Для него люди вообще существовали главным образом затем, чтобы приносить пользу. Но Варя – не приказчик и не запуганный слуга. Своенравия в ней хватало, и изображать тревогу по отцовскому приказу она вряд ли согласилась бы.

Значит, писала сама. Впрочем, ничего удивительного. Варя – девушка добрая и хорошая, а я ей, судя по всему, нравился, и ей, конечно же, хотелось бы принимать меня в увитой плющом беседке, а не слушать, как её отец строит козни на мой счёт.

А вот упоминание о дурном самочувствии Козодоева меня заинтересовало. Неужели старый боров помирать собрался? С чего бы вдруг? При последней нашей встрече выглядел он человеком, который намерен пережить всех врагов, половину друзей и собственного лекаря…

Впрочем, дурной человек тоже может заболеть. Господь, говорят, справедлив, хотя порой и удивительно нетороплив.

– Так что передать, Александр Алексеевич? – вкрадчиво спросил приказчик.

Я сложил оба письма и убрал за пазуху.

– Ты бы так разговаривал, когда в первый раз приехал, – пробурчал я, думая, что ему ответить.

Приказчик потупился.

– Был неправ, ваше благородие. Прошу простить великодушно. Так что барину передать изволите?

Я помолчал несколько секунд и тряхнул головой.

– Не знаю, – сказал я. – Передай: подумаю.

– Слушаюсь. Михаил Василич велели сказать, что будут ждать вас завтра к полудню.

Приказчик низко поклонился, попятился, словно боялся поворачиваться ко мне спиной, а затем всё же развернулся и поспешил к лошади. Через минуту оба посланца выехали за ворота.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, а потом развернулся и медленно побрёл по деревне.

– Ляксандр Ляксеич! – немедленно подскочил Ерофеич. – Чего им надобно-то было? Чего привезли? Козодоев чего удумал?

– Уйди, Ерофеич.

– Да я ж только спросить…

– Ерофеич, не до тебя сейчас!

– А вы не поедете ведь?

Я повернулся к нему. Подслушивал, стало быть, шельмец!

– Ерофеич, христом богом прошу – уйди! Не доводи до греха! Подумать мне надо.

Ерофеич попятился.

– Ухожу, ухожу. Чего сразу сердиться-то?

Я двинулся к дому, но уже через несколько шагов понял, что иду не туда.

Возвращаться в кабинет не хотелось. Сесть за стол, разложить перед собой письма и раз за разом перечитывать чужие слова я успею. Да и стены барского дома после рассказа Ерофеича словно стали теснее.

Я свернул с улицы.

Куда и зачем иду, понял не сразу. Просто шагал мимо изб, потом мимо часовни, пока не оказался у кладбищенской ограды.

Кладбище было небольшим. Покосившиеся кресты стояли неровными рядами, между могилами поднялась густая трава. Где-то лежали люди, которых я успел узнать. Где-то – те, чьи имена слышал лишь от Ерофеича. Здесь покоились несколько поколений жителей Малого Днища, живших, работавших и умерших под властью моей семьи.

Где-то здесь лежала и моя мать.

Я толкнул калитку. Петли протяжно скрипнули.

Могилу я нашёл не сразу. Ходил между крестами, читал выцветшие надписи, раздвигал траву сапогом… Пару раз возвращался туда, откуда начал, и уже собрался было идти за Ерофеичем, чтоб показал место, когда заметил в дальнем ряду невысокий камень.

Дарья Тимофеевна Дубравина.

Имя сохранилось. Даты тоже, хотя цифры местами поросли мхом.

Я остановился.

Странно. За всё время, проведённое в Малом Днище, мне ни разу не пришло в голову найти её могилу. Я искал материнские вещи, читал письма, разговаривал с её призраком, но сюда прийти даже не подумал. А теперь потянуло.

Я опустился на землю рядом с камнем, прислонился к нему плечом и обхватил руками колени.

Перед глазами снова возник Мишка под яблоней.

'Толстый старый боров, стой!

Что наделал ты, дурной?'

Песня не выходила из головы. Теперь за каждой её строчкой стояло настоящее событие. Козодоев, пьяный и разъярённый. Брошенный стакан. Толчок. Удар о камень…

Господи, до чего же нелепо-то!

Человеческая жизнь вообще до обидного непрочная штука. Но сабля, пуля, клыки мертвяка – это хотя бы понятно. А когда вот так…

Я снова достал из-за пазухи письма, раз за разом перечитывая их в тусклых лучах почти севшего уже солнца.

Козодоев предлагал примирение. Превосходно ты время выбрал, Михал Василич, ничего не скажешь…

И что делать?

Если приглашение было ловушкой, ехать следовало обязательно. Иначе я так и не узнаю, что он задумал. Если же Козодоев действительно испугался исправника и решил прекратить вражду – тем более стоило его выслушать.

Вот только как сидеть с ним за одним столом?

Как смотреть на его руки, зная, что этими руками он хватал мою мать? Как выслушивать извинения, кивать, пить вино и обсуждать добрососедство?

Никак.

Стоит увидеть его – и все разумные доводы вылетят из головы. Я уже чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются на рукояти сабли.

Можно было, конечно, не ехать…

Отправить короткий ответ: приглашение принять не могу, извинений не принимаю, видеть вас не желаю. Просто, понятно и совершенно бесполезно. Козодоев останется в Язвищах и продолжит плести свою паутину. А я – сидеть здесь и ждать следующей пакости.

Варя ещё…

Я развернул её записку.

«Последние дни он чувствует себя всё хуже».

Если Козодоев действительно болен, то в том, что он решил мириться именно сейчас, не было ничего странного. Испугался смерти? Вспомнил старые грехи? Захотел облегчить душу?

В последнее верилось с трудом. Чтобы облегчить душу, нужно для начала признать её наличие.

Но вдруг?

Я убрал записку и посмотрел на могильный камень.

– Ну и что мне с ним делать? – спросил я вслух.

Ответа мне камень не дал.

Солнце тем временем опустилось за лес, и между могилами легли длинные тени. От земли потянуло сыростью, стало прохладнее. Где-то в деревне замычала корова. Ей ответила другая, потом хлопнула дверь и кто-то громко позвал ребёнка домой.

Я всё так же сидел и невидящим взглядом смотрел в никуда.

Небо над деревьями медленно наливалось вечерней синевой. На камне выступила роса. Я провёл пальцами по выбитому имени и вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.

Я поднял голову.

Мать стояла возле соседней могилы.

В сумерках её призрачное свечение казалось ярче обычного. Светлое платье едва заметно колыхалось, хотя ветра не было. Она посмотрела на меня, на собственное имя, выбитое в камне, и опустилась рядом.

Некоторое время мы молчали.

– Сын, – произнесла она наконец. – Хватит. Не надо крови. Это место и без того видело её больше, чем следовало. Не нужно мстить за меня.

Я повернулся к ней.

– Он убил тебя, мама!

Слова прозвучали громче, чем я хотел. Где-то в траве шарахнулась птица.

Мать покачала головой.

– Он это сделал не со зла. Он был пьян, рассержен, унижен отказом. Да, он поступил как дурной, злой человек – но смерти моей не хотел, это я точно знаю. Всё случилось по нелепой случайности. Один толчок, один неудачный шаг… Поверь, за прошедшие годы у меня было достаточно времени, чтобы это понять. И достаточно времени, чтобы его простить.

– Простить? – я невольно повысил голос. – Мама, он лез к тебе под платье, ударил, а потом всю жизнь скрывал, что натворил. Деда угрозами заставил молчать, отца лишил возможности узнать правду. И ты его простила?

– Простила, – ответил призрак. – Это не значит, что я считаю его хорошим человеком. Михаил Васильевич жаден, подл и зол. Да, возможно, по-своему он даже любил меня, только любовь его была такой же дурной и уродливой, как он сам. Для него любовь и желание обладать во что бы то ни стало – одно и то же… Я не прошу тебя дружить с ним – этого делать не нужно. Не прошу верить ему – этого нельзя делать ни в коем случае. Но и убивать его не надо. Моя смерть от этого не перестанет быть смертью, зато ты погубишь собственную жизнь.

Я отвернулся к темневшему на фоне закатных лучей селу.

– Значит, мне просто проглотить всё это? Приехать к нему на обед, сидеть за одним столом, пить его вино и делать вид, будто я ничего не знаю?

– Я не говорю, что ты должен забыть или оставить его без ответа. Но есть разница между справедливостью и местью. Сейчас в тебе говорит только злоба. Если ты послушаешь её, то убьёшь Михаила Васильевича, отправишься на каторгу и оставишь без защиты всех, кто тебе поверил. Подумай об имении. Подумай о людях, которым ты нужен. Подумай обо мне. Мне и так нет покоя даже после смерти, а если мой единственный сын, желая отомстить за меня, навредит себе, мне станет лишь тяжелее.

Я провёл ладонями по лицу.

– Так что же мне делать, мама? – спросил я. Почему-то именно сейчас, как никогда, я чувствовал себя маленьким ребёнком – беспомощным, совершенно запутавшимся и очень нуждающимся в совете.

Мать слегка улыбнулась.

– Просто слушай своё сердце. Не злобу, не жажду мести, а то настоящее, что скрывается под ними. Ты знаешь, за что теперь отвечаешь и кого потеряешь, если позволишь ненависти решать за тебя. Этого достаточно, чтобы сделать правильный выбор.

Её свечение начало слабеть.

– Мама, подожди! – Я вскочил и протянул руку, словно это могло бы её удержать.

Вопросов у меня было множество. О Козодоеве, о деде, об отце, который вернулся домой и нашёл вместо жены надгробный камень. О ней самой.

Я не успел задать ни одного.

Призрачная фигура быстро побледнела, стала прозрачной. Сквозь неё проступила тёмная трава и край соседнего креста.

– Мама…

Она исчезла.

Я ещё некоторое время сидел возле могилы, глядя на пустое место.

Прохлада пробралась под сюртук, а от долгого сидения на сырой земле начинала ныть поясница, что несколько мешало возвышенным размышлениям о мести и прощении.

Вздохнув, я поднялся, отряхнул штаны и напоследок коснулся могильного камня.