Текст книги "Помещик (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Пистолет разбирать было совершенно незачем.

Я чистил его ещё вчера, а перед тем – сразу по возвращении из ночной вылазки. Ствол блестел, курок двигался ровно, брандтрубка оставалась чистой. Можно надевать капсюль и хоть сейчас отправляться стреляться.

Но я всё равно вынул шомпол, намотал на него тряпицу и в очередной раз прогнал через ствол.

Заняться больше было нечем.

С нашей поездки к оврагу прошло два дня. На следующее же утро Сабуров отправился в Порхов – искать исправника и убеждать того немедленно ехать к Язвищам. Изначально я собирался отправиться вместе с ним, но Дмитрий Александрович решительно воспротивился.

– Ты лицо заинтересованное, – заявил он. – У тебя с Козодоевым тяжба, ссора и ещё бог знает что. Стоит тебе открыть рот, как Щукин решит, будто мы опять пытаемся использовать его в ваших помещичьих разборках. Я сам поговорю.

Возразить было нечего. Сабуров был прав.

Я действительно был лицом заинтересованным. Козодоев пытался отнять у меня крестьян. Его люди убили Федьку и Антипа. Потом кто-то привёз в Малое Днище клетку с мертвяками, поджёг постоялый двор и перебил часовых…

Правда, последние два пункта пока существовали лишь в моей голове. Для исправника имелась лишь тяжба, которую устроили между собой два помещика из его уезда. А всё остальное было лишь кучей подозрений, не связанных друг с другом ничем, кроме моей горячей уверенности.

Зато ферма с кормчими ямами была настоящей. Её охраняли козодоевские егеря, в ямах сидели откормленные твари, а под навесом совсем недавно стояла клетка нужного размера. Этого должно было хватить даже самому осторожному чиновнику.

Поэтому Сабуров уехал один, а мне осталось ждать у моря погоды.

А ждать я терпеть не мог.

Снова загнал тряпицу в ствол, провернул и вытащил. Чистая.

Положил пистолет на сукно, взял второй.

За эти два дня мы успели похоронить погибших. На деревенском кладбище появились ещё три свежих могилы. Двое часовых и мужик, которому костяной страж оторвал голову. Укушенный, хвала Господу и Настасье, выжил, хотя пока не вставал.

Места на кладбище оставалось ещё достаточно.

Это почему-то раздражало сильнее всего.

Люди тоже изменились. Ещё недавно деревня оживала прямо на глазах: на улицах стучали топоры, лаялись бабы, носились ребятишки. Мужики обсуждали будущий урожай, новые избы, мельницу и постоялый двор. Кто-то даже успевал жаловаться, что работы много. Хороший был признак. Если человек ругается на работу – значит, остальное его уже не беспокоит.

Теперь же Малое Днище будто бы снова погрузилось в былое уныние. Люди разговаривали вполголоса, по вечерам раньше расходились по домам и постоянно оглядывались на лес.

Даже дети притихли.

Деревне требовались хорошие новости. Желательно такие, после которых можно спокойно лечь спать, не ожидая очередного пожара или стрелы из темноты. И я очень надеялся, что вскоре они последуют.

В дверь постучали.

– Войдите!

Появился Петри.

– Александр Алексеевич, там исправник приехал.

Я едва не выронил шомпол.

– Щукин?

– Он самый. У ворот вас ждёт.

– Один?

– С людьми. Человек шесть с ним.

Вот и дождался.

Я вскочил, положил пистолет на стол и вытер руки тряпицей. На пальцах всё равно остались тёмные следы масла, но отмывать их времени не было.

– Иду.

Петри посторонился, пропуская меня в коридор. Я сбежал по лестнице, на ходу поправляя сюртук.

Во дворе я чуть не споткнулся о Тумана. Щенок попытался ухватить меня за сапог, но я высвободил ногу и пошёл дальше. Эльба выскочила из-под крыльца, увидела Петри и переключилась на него.

– Убери их куда-нибудь, – бросил я через плечо. – А то опять дел наворотят.

– Да куда ж их уберёшь, – пробормотал Петри. – Они сами кого хочешь уберут…

За двое суток щенки освоились в доме так, словно родились под Глафириной кроватью. При этом успели изгрызть сапог, разодрать мешок с мукой и опрокинуть кадку с водой. Что будет, когда они вырастут, я пока старался не думать.

На улице было солнечно. Возле кузницы стучал молот, у дальних изб бабы развешивали бельё, несколько мужиков чинили повреждённую секцию частокола. Всё выглядело почти нормально.

Вот только разговоры затихали, едва я проходил мимо. Люди уже видели исправника. И тоже ждали новостей.

Я ускорил шаг.

По дороге я снова прокрутил в голове всё, что должно было произойти. Щукин съездил на ферму, увидел ямы, решётки, желоба и откормленных тварей. После такого он уже не сможет отмахнуться.

Козодоева арестуют. Его егерей допросят. Кто-нибудь обязательно заговорит. Выяснится, кто возил клетку в Малое Днище, кто убил часовых, кто пытал Федьку.

А дальше…

А дальше можно будет, наконец, выдохнуть.

Ненадолго, разумеется. У меня оставались хозяйство, долги, церковники, некроманты и ещё десяток неприятностей. Но одной сволочью в уезде станет меньше.

У ворот стояли семеро всадников.

Щукин сидел на гнедом коне. За ним расположились шестеро вооружённых людей в форменных кафтанах. Никто не спешивался.

Это мне сразу не понравилось.

Ещё больше не понравилось лицо исправника. Хмурое, уставшее и злое. Не так выглядит человек, который приехал сообщить о торжестве закона.

Я вышел за ворота. Исправник при виде меня спешился и шагнул навстречу.

– Антон Владимирович! – я распахнул руки, как для объятия. – Рад видеть. Проходите в дом, кофию выпьем, поговорим спокойно.

– Не стану, – отрезал Щукин. – Я ненадолго.

Он даже руки мне не протянул.

Плохо.

Исправник посмотрел на меня так, будто раздумывал, с чего начать ругань.

– Значит, так, Дубравин. Давай начистоту. Нашёл я место, о котором мне Сабуров рассказал. Всё нашёл: овраг, дорогу, постройки, ямы.

Я почувствовал, как отпускает стиснувшее грудь напряжение.

– Отлично. Значит, сами всё видели.

– Видел.

Щукин помолчал.

– Селитру я видел, Дубравин, – наконец, произнёс он.

Я не сразу понял.

– Какую ещё селитру?

– Обыкновенную. Ту, из которой порох делают. В ямах. Ещё землю, навоз, солому и прочую дрянь, которую туда складывают.

– Что?

– Не кричи. Я не глухой. И так всё хорошо слышу.

– Антон Владимирович, какие ямы с селитрой? Там мертвяки сидели! – я не понимал, что происходит.

Щукин прищурился.

– Ты их видел?

– Разумеется, видел! Мы все видели!

Лицо исправника стало совсем нехорошим.

– То есть ты там всё же был, да? А «все» – это кто? Может, огласишь полный список тех, кто ночами, как тать, по чужой земле с оружием болтается?

Я осёкся.

Вот же…

– Мы с Сабуровым, – ответил я уже спокойнее.

– Вы с Сабуровым, – исправник тяжело вздохнул. – На чужой земле. Ночью. С оружием. Господи пресвятой, вот за что мне это всё? – он даже глаза закатил. – Где же я так нагрешил-то, а?

Я перевёл дух.

– Антон Владимирович, ну вот что мне ещё оставалось? После нападения на деревню мы нашли клетку, следы…

– Не пересказывай мне заново, – перебил Щукин. – Сабуров уже всё рассказал. И про клетку, и про мертвяков, и про вашу ночную прогулку.

– Тогда в чём дело? Вы же должны были видеть решётки! Следы крови! Цепи, багры, желоба…

– Не видел.

– Но они там были!

– Когда я приехал, не было.

Меня словно окатили холодной водой.

Сутки. Козодоеву хватило суток, чтобы замести следы. Хитрый лис сразу смекнул, в чём дело. Пока вернулись, пока Сабуров добрался до Порхова, пока нашёл Щукина, пока тот собрал людей и отправился проверять…

– Убрал, – проговорил я. – Этот сукин сын всё убрал.

– Кто?

– Козодоев!

– Разумеется. Кто же ещё?

Я не сразу уловил насмешку.

– В ямах была нежить, – повторил я. – Несколько десятков мертвяков. Откормленные твари. И какая-то здоровенная дрянь в дальнем загоне. Там их держали и кормили. Клетка, которую нашли после пожара, стояла именно там, под навесом. Точнее, уже не стояла, но следы…

– Следы, – повторил исправник. – Какие?

– Борозды на земле. Проушины на столбах.

– На хозяйственном дворе имеются следы от телеги и проушины. Невиданное дело, – исправник усмехался, но было видно, что ему не до веселья.

– И кровь!

– Где?

– На корытах. На телегах…

– Не видел я никакой крови.

– Потому что её отмыли!

– А мертвяков?

– Перебили и сожгли. Или вывезли. Чёрт его знает, что Козодоев с ними сделал!

Щукин тяжело вздохнул.

– Дубравин, ты себя слышишь?

– Прекрасно слышу.

– Удобно получается. Всё, что подтверждало твои слова, исчезло. А вместо этого обнаружилось селитряное производство, о котором у Козодоева имеются записи в хозяйственных книгах.

– Он подготовился…

– Подготовился.

На этот раз насмешки в голосе исправника не было. Только усталость.

Я шагнул ближе.

– Вы же не можете всерьёз поверить, что мы с Сабуровым приняли селитряные ямы за кормчие?

– Я могу поверить во многое. Например, в то, что вы нашли на его земле мертвяков. Один или два могли забраться в яму, такое случается. Могу поверить, что ночью, в темноте, после недавних событий вы увидели именно то, что хотели увидеть.

– Там было не два мертвяка!

– А сколько?

– В первой яме – десяток, может, больше. Во второй меньше, зато откормленные. Решётки сверху, ворот, цепи…

– Которых теперь нет.

– Да потому что он их убрал!

– И вот мы вернулись к началу, – исправник устало покачал головой.

Я стиснул зубы.

За спиной Щукина один из людей отвёл взгляд. Остальные сидели неподвижно. У ворот начали собираться наши мужики. Пока держались поодаль, но слушали.

Прекрасно. Как раз хорошие новости, которых все ждали.

Исправник наклонился ко мне.

– А теперь послушай внимательно. Ваше ночное развлечение и без того поставило меня в очень дурное положение. Козодоев утверждает, что вооружённые люди проникли на его землю, избили работников и уничтожили дорогих охотничьих собак. Прямо тебя он не обвиняет. Пока что. Но, полагаю, он быстро поймёт, откуда ветер дует.

– Его люди убили моих крестьян и привезли в деревню мертвяков!

– Докажи! – кажется, Щукин уже начал злиться.

Я открыл рот… И тут же его и закрыл. Сказать мне было нечего.

Щукин кивнул.

– Вот именно.

– Значит, всё? – спросил я. – Он засыпал ямы селитрой, и теперь ничего не было?

– Для суда – не было.

– А для вас?

Исправник помолчал.

На миг мне показалось, что сейчас он скажет, что верит Сабурову, верит мне и прекрасно понимает, чем занимался Козодоев…

Но Щукин лишь поморщился.

– Для меня есть двое помещиков, которые решили свести счёты, и втягивают в это весь уезд. Один размахивает долговыми бумагами, другой грозит отрубленными головами, потом вокруг них начинают гибнуть крестьяне, гореть постоялые дворы и пропадать собаки. А разбираться со всем этим почему-то должен я.

– Потому что вы исправник.

– Благодарю, Дубравин. Без тебя не догадался бы.

Он провёл ладонью по лицу.

– Козодоев обещал писать в Петербург. Жаловаться на произвол уездной власти, незаконные обыски и клевету. И на тебя тоже собирается жаловаться. А клевета в таком деле – обвинение серьёзное. Ты не в краже курицы его обвиняешь, а в разведении нежити и нападении на соседнее имение.

– Это правда!

– Правду подтверждают доказательствами. У тебя их нет.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

– То есть вы предлагаете мне забыть убитых людей? Забыть, как его люди похитили и запытали до смерти моего скорняка?

– Я предлагаю вам обоим остановиться.

– Козодоеву вы то же самое сказали?

– Сказал. И значительно жёстче, чем тебе, если это тебя утешит. Заканчивайте свою войну, – продолжил Щукин. – Миритесь, договаривайтесь, судитесь через канцелярию – мне всё равно. Но если продолжите в том же духе, я уже не стану разбираться, кто начал. Не посмотрю, что дворяне. На каждого из вас найдётся, немало такого, на что я пока закрывал глаза. Но если вы не прекратите – я их открою. Очень широко. Не упуская ни одной детали.

– Вы мне угрожаете?

– Предупреждаю.

– Весьма любезно с вашей стороны, – скривился я.

– Уж как умею.

Щукин подошёл к лошади.

– И ещё одно. С тех пор как ты появился в уезде, Дубравин, от тебя одни неприятности. Мертвяки, орды, стрельба, пожары, жалобы. Я понимаю, что не всё происходит по твоей вине. Но уж очень часто ты оказываешься посреди очередной беды с оружием в руках.

– Возможно, потому, что остальные предпочитают смотреть в другую сторону? – я не унимался. Злость внутри так и полыхала.

– Возможно. А возможно, тебе просто нравится влезать туда, куда не просят.

Он запрыгнул в седло и развернул коня.

– Антон Владимирович!

Щукин остановился, но не обернулся.

– Если Козодоев снова нападёт на моих людей, я защищу их. Что бы вы там ни говорили!

– Защищай. На это ты имеешь полное право. Только сначала убедись, что нападает именно он.

Исправник тронул коня. Его люди двинулись следом.

– Всего доброго, Александр Алексеевич, – бросил Щукин через плечо.

– И вам не хворать, – буркнул я.

Получилось не особенно любезно.

Я стоял у ворот и смотрел, как всадники удаляются по дороге. Никто из собравшихся крестьян не спрашивал, что произошло. По моему лицу, видно, и без того всё читалось.

М-да. Хороших новостей исправник не привёз.

Люди начали расходиться. Молча, не переговариваясь. Один из мужиков снял шапку, почесал затылок и побрёл к частоколу. Другой сплюнул под ноги.

Я развернулся и пошёл к дому. Внутри кипела злость. Да так, что перед глазами темнело.

Дурак, какой же я всё-таки дурак!

Нужно было отправлять не Сабурова в Порхов, а гонца к отцу Евстахию. Вот кто не стал бы собираться половину дня, искать свободных людей и размышлять, достаточно ли веские у нас подозрения!

Евстахий приехал бы сразу. И спрашивал бы с Козодоева не как исправник с богатого помещика, а как церковник с человека, выращивающего нежить.

Попробовал бы Михал Василич показать ему селитру вместо мертвяков…

Хотя что теперь рассуждать? Хорошая мысля приходит опосля. Причём со значительным опозданием.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Козодоев перебил тварей, убрал решётки, цепи и желоба. Вымыл телеги, вывез клетки. Кормчие ямы засыпал селитряной смесью – и готово. Никакой тайной фермы. Обычная варница в лесу. Человек хозяйством занимается, производство развивает, а злобные соседи мешают честному труду… И бумаги заранее имелись. Ну ещё бы! Такой человек без бумаг даже собственную задницу не почешет – сначала велит приказчику записать расход ногтей.

Я поднялся по дорожке к барскому дому, на ходу перебирая варианты, что делать дальше. Вот только ни один из них не решал проблему – только усугублял её.

– Да чтоб тебя! – в сердцах я пнул стоящее у дорожки ведро, и оно с грохотом полетело прочь, напугав Тумана, который при виде меня снова выбрался из-под крыльца.

И тут я замер.

Из-за дома доносилась музыка.

Кто-то медленно перебирал струны гуслей. Мелодия была простой и незатейливой, из тех, под которые поют заунывные песни в крестьянских избах длинными зимними вечерами. Я уже собрался войти в дом, но тут ритм вдруг изменился, ускорившись, а гусляр запел.

Голос оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным, хоть и несколько грудным и будто бы в нос.

Я прислушался к словам.

Первые слова показались обычной деревенской песней. Таких историй сотни: одинокая женщина, настырный сосед, несчастная любовь… Вот только чем дальше я слушал, тем сильнее колотилось у меня сердце.

Гусли продолжали звенеть. Певец выводил слова размеренно, словно рассказывал историю, которую видел собственными глазами.

Следующая строка заставила меня выпрямиться.

Нет.

Показалось.

Мало ли вдов жило в уезде? Мало ли соседей к ним приставало? За столько лет здесь могло случиться что угодно…

Но песня продолжалась – и в ней звучали все новые строки. И слыша их, я почувствовал, как на затылке у меня шевелятся волосы. Злость на Щукина, селитряные ямы, Козодоевская хитрость – всё исчезло. Будто и не было.

Остался только голос за домом – и слова песни, которая…

Которая совершенно точно не была просто песней!

Я дослушал куплет до конца, а потом повернул за угол и решительным шагом направился на звук.

Глава 20

Я шёл на голос, а в голове всё ещё звучал первый куплет:

В деревеньке у болот,

Где покойник не сгниёт,

Жила вдова в большом дому

Не улыбалась никому.

А соседский старый пан

Приезжал к ней вечно пьян:

Вёз серёжки, вёз сукно,

Лез без спроса к ней в окно.

Гусли звенели где-то за домом. Певец ударил по струнам сильнее и грянул припев:

Старый толстый боров, прочь!

Нынче тёмная уж ночь.

Коль хозяйка гонит вон –

Убирайся со двора!

Но смеялся старый пан:

«Мне отказ – один обман!»

И не ведал, что вдова

Будет мёртвой, но права.

Я прибавил шаг.

Проклятые кусты за домом разрослись настолько, что пройти между ними оказалось решительно невозможно. Пришлось ломиться напрямик. Ветки хлестнули по лицу, вцепились в полу сюртука, я рванулся, ткань затрещала, но выдержала.

За спиной послышался топот. Туман с Эльбой, до того возившиеся у крыльца, решили, что барин затеял какую-то игру, и кинулись следом. Туман сунулся под куст, застрял и обиженно тявкнул. Эльба попыталась пролезть поверх него, и оба с треском провалились в смородину. Но мне сейчас было не до них.

Голос за домом продолжал:

Раз явился он под хмель,

На дворе мела метель.

Хвать хозяйку за рукав:

«Нет, не вырвешься, красав!»

Я остановился, прислушиваясь. Песня, конечно – не больше, чем песня… Вот только как-то много в ней… Совпадений. А певец тем временем продолжал выводить, взяв на гуслях рваный, быстрый ритм.

Та ударила его,

Не сказала ничего,

Распахнула настежь дверь:

«Прочь обратно в ночь, как зверь!»

Я выдрал сюртук из веток и полез дальше.

Старый сад за домом давно одичал. Между яблонями стояла трава по пояс, у самой стены росли лопухи, дальше виднелась крыша какого-то сарая… До барского двора руки у меня пока не доходили. Если откровенно, они у меня и до дома-то ещё толком не дошли… Певца я пока не видел – голос доносился то справа, то будто прямо из кустов.

Зато слышал каждое слово.

Разъярился старый пан,

Бросил в стену он стакан,

Прыгнул следом за вдовой,

И толкнул её рукой.

Внутри у меня всё похолодело.

Я больше не ломился через кусты. Раздвигал ветки руками, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть певца и дослушать песню до конца.

У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук.

Она лежала, не дыша,

Даже в смерти хороша.

Гусли звякнули, и голос смолк, взяв драматическую паузу.

Я застыл среди кустов, сжав ветку и даже не замечая, что иглы шиповника впились мне в ладонь. Тишина длилась несколько мгновений. Потом певец снова ударил по струнам.

Толстый старый боров, стой!

Что наделал ты, дурной?

Не отмоет ни вино,

Ни серебряное дно.

Можешь людям наплести,

Что не смог её спасти,

Только помнит старый дом,

Кто сгубил вдовицу в нём.

Это. Песня. Про. Мою. Мать.

Мысль была настолько простой, что уместилась в пять слов. И настолько чудовищной, что я никак не мог принять её до конца.

Впрочем, песня не спрашивала, готов ли я к этому.

Я отпустил ветку.

Она хлестнула по соседнему кусту. Певец на мгновение сбился, но тут же продолжил. Должно быть, решил, что шумят собаки. Туман как раз выбрался из смородины и теперь сопел у моих ног. Эльба пробиралась следом.

Я приложил палец к губам.

Туман сел.

Удивительно понятливая животина. Иногда.

Я осторожно двинулся вдоль стены. За углом обнаружилась узкая тропка, которую я почему-то не заметил сразу. Она огибала заросли и вела к старому сараю.

Ритм замедлился, гусли снова ушли в перебор, и певец протянул последние строки тихим, практическим жалобным голосом. Казалось, вот-вот – и он расплачется.

И с тех пор в ночной тиши,

Когда рядом ни души,

Ходит призрак там без сна,

Горько плачет у окна.

Музыка замолкла, и в тот же миг я вышел из-за сарая.

Под старой яблоней сидел человек – худой, лохматый, в рваной рубахе… Босые ноги торчали из травы, на коленях лежали гусли.

Тот самый дурачок.

Сейчас он меня не замечал. Сидел боком, прикрыв глаза, и улыбался. Пальцы легко бегали по струнам, а голос звучал так, будто перед ним собралась полная ярмарочная площадь.

Последние слова потонули в звоне гуслей. Дурачок откинул голову и запел финальный припев:

Старый толстый боров, прочь!

Не укроет правду ночь!

Пусть молчали столько лет –

И у могилы есть ответ!

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

Струны дрогнули в последний раз и затихли.

– Эй! – окликнул я.

Дурачок открыл глаза, увидел меня, и улыбка исчезла с его лица.

– Стой, – сказал я, двигаясь к нему. – Мне поговорить с тобой надо.

Он вскочил так резво, что гусли соскользнули с колен и грохнулись в траву.

– Да стой ты, дурень! Ничего я тебе…

Он развернулся и бросился прочь.

– Ах ты сукин сын!

Я рванул следом.

Дурачок бежал быстро, босые ноги только и мелькали в траве. Он перескочил поваленную яблоню, пригнулся под веткой и скрылся за сараем.

Я ринулся за ним

Носок сапога зацепился за ствол, земля рванулась навстречу, и я едва успел выставить руки. Ладони обожгло крапивой, из лёгких вышибло воздух…

– Стой! – прохрипел я, поднимаясь.

За сараем трещали ветки.

Но дурачок к тому моменту уже добрался до плетня. Вцепился в жерди, подтянулся и одним движением перевалился на другую сторону.

Туман пронёсся мимо меня и кинулся следом. Эльба отстала, зато лаяла за двоих.

– Взять его!

Не знаю, обучены ли были щенки этой команде, но Туман серой молнией устремился за дурачком и свернул за сарай. Через мгновение там что-то грохнуло, зашуршало и послышался обиженный визг.

Я выскочил из-за угла. Щенок барахтался в куче старой ботвы, а дурачок уже спрыгнул с плетня и снова побежал.

Между нами оставалось шагов двадцать.

– Стой, кому говорят! Да не бойся ты меня, ничего я тебе не сделаю!

Дурачок обернулся, щербатый рот растянулся в улыбке, а после он припустил ещё быстрее.

Да чтоб тебя!

Я бросился к плетню напрямик… И земля тут же ушла из-под ног.

На полной скорости рухнув в неглубокую яму, я ударился головой о корень, и из глаз сыпанули искры. Выругавшись, я заворочался, пытаясь подняться, сел и посмотрел вслед дурачку.

Который к тому моменту уже перемахнул через забор и скрылся в лесу. Я выплюнул изо рта набившуюся туда землю, снова выругался и махнул рукой.

Теперь его уже не достанешь…

Туман выбрался из ботвы и сел рядом с ямой. Эльба подбежала с другой стороны. Оба смотрели на меня с живейшим интересом – щенкам явно нравилась затеянная хозяином игра. Я только вздохнул.

– Эх вы… Псины… – я снова заковыристо выругался, и вдруг за спиной кто-то деликатно кашлянул.

Я обернулся.

У края кустов стояла Настасья. В одной руке она держала корзину, в которой виднелись какие-то травы, другой придерживала платок. Девушка смотрела на меня с выражением напряжённой вежливости.

Ну да, вид у меня, полагаю, был ещё тот. Сюртук разодран, штаны в земле, лицо и руки горят от крапивы, в волосах ветки, а вокруг скачут два невероятно довольных щенка.

– У вас всё в порядке, ваше благородие? – спросила она.

– В порядке, – буркнул я и выплюнул изо рта травинку.

Настасья осмотрела меня с головы до ног, подавила улыбку и очень серьёзно сказала:

– Ну да, выглядит именно так.

Я вытащил из волос ветку и швырнул её в кусты.

– Слушай, а ты не знаешь ли случайно дурачка такого? Худой, лохматый, зуба спереди нет… С гуслями. Недавно к нам прибился.

– Мишка-то? Знаю, конечно. Только чего это он недавно прибился? Он здесь, сколько себя помню, живёт.

– В каком смысле?

Настасья поправила корзину. Туман немедленно потянулся носом к травам, и она отодвинула её подальше.

– В обыкновенном. Мы, когда с матерью пришли, он здесь уже жил. Блаженный он, барин. Ходит, улыбается да песни сочиняет про всё, что видит. Нескладушки, но смешные.

– Да уж. Обхохочешься, – пробормотал я. – Про то, что видит, говоришь, сочиняет?

– Ну да. Он таким уродился, сам-то ничего не придумает, а вот что видит – про то и поёт.

– Интересно… Слушай, а чего мне Ерофеич тогда рассказывал, что он недавно к нам прибился?

– А мне-то откуда знать, ваше благородие? – с искренним удивлением спросила Настасья. – Вам у него и спрашивать надо.

– Спрошу, – пробурчал я. – Обязательно спрошу.

По моему голосу она, видимо, поняла, как именно я собираюсь спрашивать.

– Александр Алексеевич…

– Что?

– Вы бы только переоделись сначала. Да и умыться вам не помешало бы. А то, коли пойдёте по деревне в таком виде, мало ли чего люди подумают… – девушка пыталась быть серьёзной, но глаза у неё смеялись.

– Обязательно, – буркнул я и полез обратно в кусты.

– Ваше благородие! – окликнула Настасья.

Я остановился.

– Туда тропка есть.

Она показала чуть левее. В трёх шагах от меня между кустами проходила утоптанная дорожка.

Я стиснул зубы и свернул на неё.

Позади раздался тихий смешок.

– Я всё слышу! – бросил я через плечо.

– Простите, ваше благородие.

По голосу было ясно, что девушка не особо раскаивалась.

Зайдя в дом, я умылся, переоделся, бросил на себя оценивающий взгляд в зеркало и, выругавшись, вытащил из волос ещё одну веточку. Причесавшись, я направился в деревню.

Ерофеича я нашёл возле строящейся избы. Староста стоял под стеной, задрав голову, и объяснял плотникам, как следует укладывать слеги.

– Да не туды, окаянные! Другим концом клади! Другим, тебе говорят! Ежели так положишь, она ж под первой…

– Ерофеич!

Он обернулся, увидел меня и осёкся. Кажется, в моём лице он увидел что-то, что не обещало ему ничего хорошего. И это было истинно так.

– Ляксандр Ляксеич… А вы чего это? А я тут…

– Иди сюда.

– Дык я сей момент, барин, тут только мужикам…

– Сюда, я сказал. Плотник доморощенный.

Ерофеич спустился с брёвен. Мужики перестали работать, прислушиваясь, но, когда я на них злобно зыркнул, сразу вспомнили о своих топорах.

– За мной.

Я отвёл старосту за избу. Ерофеич семенил следом и без умолку причитал:

– Да что случилось-то, батюшка? Я ж вижу, случилось чего. Собаки, что ли, с ног сбили? Я говорил, волкодавы – они такие, пока маленькие, вроде ничего, а потом…

Я развернулся и резко остановился, так, что Ерофеич едва не ткнулся в меня носом.

– Барин! Ляксандр Ляксеич! Да что ж такое-то?

– Расскажи-ка мне про Мишку, Ерофеич.

Он перестал вырываться, только глаза забегали.

– Какой ещё Мишка?

Я угрожающе придвинулся к нему.

– Не юли, Матвей Ерофеевич. Мишка. Тот самый дурачок с гуслями. Который якобы приблудился к нам недавно, и которого ты до той поры якобы в глаза не видел.

– Дык я…

– Ерофеич, не крути мне козьи ноги! – не сдержавшись, я в сердцах схватил его за грудки, притянув к себе. – Он тут дольше Настасьи живёт!

Увидев, что староста от страха сейчас упадёт в обморок, я попытался успокоиться и отпустил его. Староста отшатнулся, прижимая ладони к бороде, и посмотрел куда-то в сторону.

– Соврал, значит?

Он молчал.

– Я спрашиваю: соврал?

– Соврал, – тихо ответил Ерофеич.

Ни тебе «дык», ни причитаний. Сразу человеческим голосом.

– Зачем?

Ерофеич пригладил растрёпанную бороду.

– Надо было так, барин.

– Кому надо? – практически зарычал я.

Он не ответил.

Я шагнул к нему. Староста попятился и упёрся спиной в стену.

– Ерофеич, зачем ты прятал от меня Мишку?

– Слово я дал, барин…

– Кому ты его дал?

Ерофеич упрямо поджал губы.

В другой раз я, может быть, и отступил бы. Он уже однажды отказался говорить на тему клятвы. Тогда я видел – не продавишь. Хоть секите, хоть за ворота гоните.

Вот только теперь всё обстояло иначе.

– Уж не потому ли ты его прятал, Матвей Ерофеевич, что этот дурачок видел, как убили мою мать?

Ерофеич помолчал, потом шмыгнул носом, и, стащив с головы шапку, смял её, как делал в минуты сильного волнения. Потом снова водрузил её на голову, и, махнув рукой, мотнул головой в сторону своей избы.

– Пойдёмте, барин, в дом. Долго я хранил эту тайну, но если уж вы сами теперь всё знаете… Неча тут, чтоб чужие уши слушали…

Он сгорбился, будто враз постарел лет на десять, и, прихрамывая, заковылял к дому. Я тяжело выдохнул, поправил сюртук и направился за ним.

Кажется, сегодня в Малом Днище станет на одну тайну меньше.