Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Он тихо закрыл двери. Волчок открыл один глаз, убедился, что все в порядке, вздохнул – тяжело, сыто, и снова затих.

Я, откинувшись на мягкую спинку дивана, посмотрел в окно. За стеклом плыл перрон. Провожающие махали платками, бежал кто-то опоздавший, надеясь запрыгнуть в еще не закрыты двери вагона – не нашего, судя по одежде, человек спешил попасть в общий вагон.

Санкт-Петербург. Серый, мокрый, плыл мимо. Дома, мосты, каналы – все, что было нашей жизнью, оставалось позади, за стеклом. Поезд набирал ход. Дома начали редеть, пошли огороды, пустыри, потом поля, перелески. Небо просветлело, дождь кончился. Где-то там, далеко, нас ждал Алтай, и наша новая жизнь. По крайней мере, я надеюсь, что старые проблемы останутся здесь, в Петербурге, как и люди, которых мне больше никогда бы не хотелось видеть.

Настя открыла глаза и пробормотала:

– Федя, а мы правда уезжаем?

– Правда, моя хорошая, – ответил ей.

– Навсегда? – уточнила она сонным голосом.

– Надеюсь, – я не стал говорить, что последнее время уже ни в чем не уверен, но она права, мне тоже не хочется сюда возвращаться.

– Хорошо бы навсегда. Мне так хочется дом, знаешь. Крестовый, деревянный, с теплой печкой. И чтобы жить там по простому. Ждать тебя с покоса, из лесу с заготовки дров, готовить обеды, печь хлеб, а не это вот все – расшаркивания, манеры, – она вздохнула, закрыла глаза.

Пусть спит, в ее положении ей надо много спать. Но подумал, что она сказала вслух то, о чем я думал по пути на вокзал. Словно прочла мои мысли. Я даже не подозревал, как ей тяжело было в обществе, к которому на не привыкла. Вот уж действительно верно говорит поговорка: «Можно убрать девчонку из деревни, но нельзя убрать деревню из девчонки». Я улыбнулся, взял плед. Укрыл жену и вернулся к столику.

– Ты знаешь, а я на все согласна. – прошептала Настя, не открывая глаз. – На деревню, на лес, на горы, на медведей, на холод – на все. Главное, чтобы ты был рядом, – и улыбнулась.

– Спи, Настена, – я тоже улыбнулся.

Колеса стучали по рельсам, поезд уносил нас от Санкт-Петербурга все дальше и дальше на восток. Надеюсь, навсегда…

За окном бескрайняя Россия. Где-то за тысячи верст нас ждет новый дом. Для себя я решил, что будет он в Барнауле. Скорее всего, построю где-нибудь рядом с заимкой Зверева. Чтобы барнаульский бор, чтобы рядом выход к Оби, и дом крепкий, с печами, с баней во дворе, с конюшней… Родится ребенок – я буду рад хоть сыну, хоть дочке – будет летом бегать по двору, будем ходить с ним на реку, буду учить его чувствовать лес… А на зиму возвращаться в Барнаул… Да, дом в городе тоже нужен будет, все-таки цивилизация. Больницы, врачи, учителя. Гимназия, опять-таки…

Но тут же одернул себя: что-то слишком я размечтался. Говорят ведь: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Единственное, на что я могу рассчитывать точно, так это на встречу с Зассом. Фердинанд Егорович через Зверева сообщил мне, что переводы готовы.

Но в Барнауле Зверев встретил меня словами:

– Фердинанд Егорович умер…

Глава 16

Словно удар в солнечное сплетение! Я даже на минуту перестал дышать от такой новости.

– Как? – спросил Зверева.

Тот оглянулся на Настю, которая как раз собралась спуститься на перрон и шепнул:

– Потом расскажу.

«Значит, не своей смертью умер», – догадался я. Иначе Зверев бы просто сказал что-то типа: старый, мол, был, представился.

Я помогу Насте спуститься, провел её к коляске Дмитрия Ивановича, помог устроиться удобнее.

Сам остался с Анисимом, который наблюдал за погрузкой наших баулов. Волчок жался к ноге. Он не боялся людей и не проявлял агрессии, но не любил толпу. Погладил его по холке, взял покрепче за ошейник и провел ко второй коляске.

Скоро ехал по родному городу, такому знакомому и незнакомому одновременно. Смотрел на тополя, на березы, на дома – основательные, каменные. Думал, что хорошо оказаться дома, пусть даже и в чужом времени. Хотя, почему чужом? За столько лет время это, по сути, уже стало моим. Это я живу в нем так, будто завтра вернусь обратно, в то будущее, которого у меня, по сути, не было.

Встряхнулся. Отогнал ностальгию. Решил просто расслабиться, забыть все эти разборки с революционерами-социалистами, с революционер-демократами, и прочими революционерами.

Мысли перескочили на Настю. Ей через три месяца рожать. Надеюсь, все пройдет нормально, да и жена Дмитрия Ивановича все-таки фельдшер. Будет под присмотром в любом случае. Почему-то вдруг подумал, что появление ребенка на свет – это всегда непредсказуемо, всегда риск. Женщины рожали, рожают и будут рожать, но каждый раз во все времена врачи не могут дать гарантии, что все будет хорошо с матерью и ребенком.

Да что я сегодня все о плохом и о плохом думаю? Так бывает, что одно плохое известие запускает цепочку негативных мыслей. Сначала нужно выяснить, что на самом деле случилось с Зассом, а не додумывать самому. И главное – выяснить, где перевод дневников Миллера и Рихтгофена. И сами дневники.

С каждым поворотом колеса, с каждым стуком копыт с меня, будто шелуха, слетал столичный налет. Я расправил плечи, вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся: Алтай – это не про географию, Алтай – это про судьбу.

На Томскую улицу подъехали одновременно с груженой повозкой Анисима. Я спрыгнул, сунул кучеру монету и быстро прошел во двор дома, оставив приказчика разбираться с вещами. Волчка спустил с поводка только во дворе. Он сразу пустился обнюхивать новую территорию и, совершенно по-собачьи, метить стволы деревьев. Собака Зверевых, небольшая дворняга, сначала, было, залилась заливистым лаем, но, учуяв моего волкособа, заскулила и забилась глубоко в будку. Волчок напился воды из поилки для лошадей, потом обошел дом и улегся в тени раскидистой черемухи возле конюшни. Лошади вели себя на удивление спокойно, то ли помнили «соседа», который четыре года назад обитал рядом с ними?

– Не шали мне тут, – погрозил ему пальцем.

Волчок лениво махнул хвостом и, закрыв глаза, положил голову на передние лапы.

Вошел в дом. С минуту постоял на пороге. Здесь, кажется, ничего не изменилось. Рояль, стол, накрытый бархатной скатертью, ваза с цветами на столе, с кухни все так же тянет Фениной стряпней.

Сама Феня появилась спустя минуту, в руках поднос, на подносе графин с квасом, пирожки, какие-то сладости.

– Феденька! – обрадовалась она. – Как возмужал! Как вытянулся-то! Совсем мужик стал!

Она передала поднос горничной и на правах старой знакомой, обняла меня.

– А ну-ка, дай я тебя рассмотрю получше⁈ – и повернула меня к свету. – Хорош стал, ничего не скажешь! Была б молодой, влюбилась бы, как есть, голову бы потеряла!

– Да ладно тебе, Феня, будто в прошлом году не видела меня, охаешь, будто десять лет прошло, – я рассмеялся.

Дурные мысли, обуревавшие всю дорогу до дома Зверева, будто схлынули после такого радушного приема.

– Да что ж вы на пороге застыли, как не родной? – тут же возмутилась Феня. – Проходите, вам уже комнату приготовили. Настенька уже там. Дмитрий Иванович, как получил телеграмму, так сразу на заимку весточку прислал. Ну Мария Федоровна меня и отправила. Строго-настрого наказала все по уму сделать. Я уж распорядилась, чтобы баню затопили. Насте-то в бане лучше сейчас не париться, ей ванну нагрели. Поди уж нежится. А я вон кваску холодненького приготовила, да пироги все утро пекла. Помню, что вы оба с капустой любите. А Насте еще и сладких сделала – с черникой, да с малиной.

Я прошел через холл, поднялся по знакомой лестнице на второй этаж.

Толкнул дверь и вошел в комнату, которую занимал когда-то. Все так же, только кровать заменили на двуспальную.

В дверь постучали и молодой парень, в котором я трудом узнал Макарку, который когда-то прижился на Заимке, занес два баула и сообщил:

– Я щас мухой метнусь за остальными, барин.

И тут же побежал по лестнице.

Настю я обнаружил в ванной комнате. Она уже умылась и теперь расчесывала волосы, проводя по ним щеткой. Подошел к жене, обнял ее.

– Федя, как же здесь хорошо, на Алтае! Вот будто сто лет с плеч скинула, – она улыбнулась.

– Скажешь тоже, сто лет, – я усмехнулся: уж если кому и скидывать годы, то это мне.

– Толкается! – воскликнула Настя и, взяв мою руку, приложила ее к животу.

Я почувствовал сильный толчок и почему-то в этот момент вспомнил ту вредную девчонку у черной березы.

– Дочка будет, – сказал уверенно.

– Ой, да откуда ты можешь знать-то? – рассмеялась Настя. – А вдруг сын? Или близнецы?

– А вот посмотришь скоро, Настена, я не ошибаюсь, – чмокнул ее в ухо.

– Тебе полить? – она взяла в руки кувшин, подошла к столику, на котором стоял таз.

Я немного поплескался, смывая с себя дорожную пыль. Жена подала полотенце.

– Я сейчас переоденусь, и в столовую, Феня сказала не опаздывать, у неё там обед поспел, – и жена вышла.

Я пригладил волосы рукой, глянул в зеркало и замер: не ожидал, что я так изменился за последние недели. Черты лица стали острее, взгляд – жестче, брови, так густые, теперь сошлись в одну линию, прорезанные глубокой вертикальной морщиной.

Когда вернулся в нашу спальню, Настя лежала на кровати. Услышав мои шаги, она сонно пробормотала:

– Феденька, я отдохну маленько. Что-то в сон клонит.

– Спи, тебе сейчас отдыхать больше надо, – я укрыл ее тонким лоскутным одеялом.

– Феня обидится, – пробормотала Настя. – Она обед готовила, специально для нас старалась.

– Ничего, Феню я как-нибудь уговорю, – пообещал ей и вышел, притворив за собой дверь.

Все-таки надо срочно решать вопрос с собственным домом. Решил прямо сейчас поговорить об этом со Зверевым.

Спустившись, застал Дмитрия Ивановича в столовой. Он стоял у рояля и наигрывал какую-то простенькую мелодию. Увидев меня, захлопнул крышку инструмента и прошел к столу.

– Федор, присаживайся. Сейчас Анисим подойдет, и приступим, – он прошел к столу, который феня уже успела накрыть.

– Анисим с уважаемой Аграфеной на кухне поест, – сообщил вошедший в столовую приказчик. – Анисиму, знаете ли, за господским столом как-то привычнее прислуживать.

– Да ладно тебе, скажешь тоже – прислуживать, – я рассмеялся. – Ты уже как член семьи у нас.

Но Анисим заявил:

– У вас свои разговоры, какие-то не для чужих ушей. Не буду мешать, – и он быстро вышел из столовой.

– С характером человек, – заметил Зверев. – Хотя, рядом с Иваном Васильевичем, земля ему пухом, другой с ним столько лет бы не продержался.

– Так что с Зассом? – напомнил Звереву.

– Может, сначала поешь? – ушел он от ответа, но, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

– Аппетит испортится.

– Дмитрий Иванович, еда со стола не убежит, – я отодвинул тарелку с окрошкой, отложил ложку. – Насти и Марии Федоровны рядом нет, так что можете говорить прямо. Что случилось с Зассом? Так понимаю, не своей смертью умер?

– Тут нельзя сказать однозначно, – Дмитрий Иванович нахмурился. – Фердинад Егорович был уже не молод, и болел последнее время. Его нашли не сразу, он в подвале в доме начальника Алтайского округа последнее время пропадал. Чем-то занят был, говорил очень важное дело делает. Порой по несколько дней носа не казал из своей лаборатории. Слуга еду ему ставил у дверей, а внутрь никого не пускал, сам забирал подносы. Просто в какой-то момент этих подносов скопилось штуки четыре, тогда и забили тревогу. За мной послали, сами не смогли двери открыть, а ломать побоялись, – Зверев помолчал, потом налил из графинчика водки в маленькие пузатые стопочки. – Давай за упокой души раба Божьего Фердинанда выпьем, – он поднял стопку, мы выпили, не чокаясь.

Я зацепил вилкой рыжик, гриб хрустнул на зубах, во рту появился тот непередаваемый грибной и хвойный вкус, которым славятся только рыжики.

– Так что дальше? Почему однозначно нельзя сказать, что сам умер? – подтолкнул я Зверева к дальнейшему рассказу.

– Так вот, когда вошли, Фердинанд Егорович лежал возле стола. Голова пробита, на углу стола кровь. Так мог и сам сознание потерять, удариться, а могли и помочь, подтолкнуть. Но вот что мне не понравилось, в лаборатории все перевернуто, приборы разбиты. Бардак такой, что сам черт ногу сломит. Видно, искали что-то. Но вот нашли или нет – этого не знаю.

Я похолодел, нехорошее предчувствие сжало сердце.

– Дневники нашли? Те, что я вам пересылал? Не томите, Дмитрий Иванович! – поймал себя на том, что жду ответа с таким нетерпением, будто от этого зависит чья-то жизнь.

– Нет, – Зверев нахмурился. – Я после похорон Засса сам лихно там порядок наводил. Сейчас записи его в моем кабинете, разобрал все – нет дневников ни Миллера, ни Рихтгофена. Те древние документы, что прилагались к их записям, тоже пропали. Причем буквально за неделю до того, как случилась беда с Фердинандом Егоровичем, он мне хвалился, что сделал перевод старинной рукописи, написанной редким готическим шрифтом, частично на латыни, частично на ранневерхнегерманском. Да, собственно, даже не уверен, что за язык, Засс потом уточнил, что это какой-то диалект, сейчас почти позабытый. Сообщил только, что еще Мартин Лютер на нем писал. Слышал бы ты, с какой гордостью он мне об этом рассказывал, – он вздохнул. – Я в тех языковых дебрях не разбираюсь, не знаток, – Зверев тоже подцепил рыжик и, забыв о нем, продолжил:

– Но что он там прочел, мне не сообщил. Сказал, что ты приедешь, там вместе поговорим.

– Не думаю, что Засс держал дневники на виду, насколько я его знаю, старик был скрытен, – заметил я.

– Точное наблюдение, – согласился со мной Зверев. – Так-то он был вроде бы весь на виду, весь такой радушный. И поговорить любил. Все расскажет, кроме того, в чем суть его изобретений. Пока до последнего не был уверен, ни слова из него не вытащить было, хоть ты клещами тащи.

– А передать кому-то он мог те бумаги? – на всякий случай спросил я.

– Да Бог с тобой, Федор! Он общался-то только со мной, ну и еще к Штильке ходил, когда поспорить очень уж хотелось. Да на родном языке поговорить. Порой вот так зайду к Штильке, книгу какую взять, а там Засс. Слушаю их, и не понимаю – то ли речь немецкая так жестко звучит, то ли правда лаются.

Я пододвинул ближе тарелку, быстро съел окрошку. Зверев занялся своей порцией. Аппетит действительно пропал, но все-таки холодный квас и овощи – самое то в эту августовскую жару. Пироги у Фени всегда выходили знатными, съел пару – действительно, с капустой. Выпил стакан холодного кваса.

– Что думаю, – заговорил, когда Зверев тоже закончил обедать, – надо еще раз осмотреть лабораторию. Поговорить со Штильке, и тоже в ближайшее время. Ну и последний вопрос… – Зверев поднял брови, ожидая, когда я продолжу – не стал его интриговать на пустом месте.

– Дом мне надо купить, есть что на примете? – спросил его.

– Смотря какой дом собираешься брать. Если городской, да с комфортом, то есть тут один, прямо на берегу Оби. Неподалеку от пристани, – сообщил Дмитрий Иванович. – На Сузунской улице. Кирпичный дом, капитальный. Американцы хотели в нем контору организовать. Ну то есть как американцы? Те же наши русские купцы, только американской техникой хотели торговать, их американцами и прозвали. Да что-то в цене за дом не сошлись, сделка сорвалась. А привлекало из то, что участок у дома большой и с выходом к реке. Сейчас вроде что-то другое взяли, в районе Старого базара, на Мало-Тобольской… Но, тебе эти подробности не интересны. Однако дом хороший, сделан по последним веяниям моды. Не говорю о том, что телефон провели туда, это даже не удивительно. А вот что насос там установили прежние хозяева, и на электричестве работает – как раз в позапрошлом году купец Платонов электростанцию закончил, запустил. Тот дом один из первых подключил к электростанции, после своего, естественно. Думаю, завтра съездим, посмотрим.

– А на Заимке есть что-нибудь стоящее? – я не зря спросил, лето на Алтае всегда было жарким, город, не смотря на то, что расположен у реки, буквально задыхался от зноя и от пыли с песком, которую несли ветры с пустошей, которые образовывались на вырубленных и потом выжженных участках Барнаульского бора.

– А вот там ничего нет стоящего, – Зверев нахмурился, но потом, почесав макушку, предложил:

– Но построиться можно с небольшими вложениями. Участок купишь, лес, считай, свой. Но это очень долго, волокита бумажная, сам понимаешь. Да еще был бы лес в частном владении, там всегда по рукам можно ударить, так нет. Лес числится в лесном департаменте, а там пока на лапу не дашь, разговаривать даже не будут, – он скривился и добавил:

– Без воровства в Российской Империи никуда.

В столовую вплыла Феня с большим чайником в руках. Она поставила его на стол, тут же быстро собрала пустую посуду.

– Ну что, куда сейчас? К Штильке или еще раз посмотрим подвал Засса? – спросил Зверев.

– Сначала подвал, – решил я. – Штильке никуда не денется. Насколько я помню, он не любит оставлять свои книжные сокровища без присмотра. Вечером заглянем к нему.

– Хорошо, – Зверев встал из-за стола, бросил на скатерть салфетку и быстро пошел к дверям.

Я, прежде чем тоже выйти из дома, заглянул на кухню. Анисим, расслабленный и довольный, сидел у стола, поглаживая округлившийся живот.

– Вот все хороша еда в ресторане пульмановского вагона, – сказал он, увидев меня, – а без души! Вот обычные пироги у обычно бабы куда как лучше всех этих жульёнов и бульёнов.

– Анисим, я по делам, Волчка оставляю двор охранять. Ты с Насти глаз не спускай, отвечаешь головой, понял? – сказал, может быть, резче, чем надо было, но Анисим сразу вскочил на ноги.

– Вы прямо как Иван Васильевич, царствие ему небесное, говорить стали. Даже голос такой же, – он побледнел, но тут же взял себя в руки:

– Не извольте беспокоиться, барин, – он поклонился.

– Какой я тебе барин, Анисим? – вздохнул я и добавил:

– Я на тебя надеюсь.

– Не извольте беспокоиться, – повторил приказчик, – все будет в полном порядке.

Когда я вышел, Зверев ждал меня уже у запряженной коляске, скармливал жеребцу яблоки из стоящей рядом, на садовой скамье, корзины. Тот аккуратно брал плод с его ладони мягкими губами.

Мы выехали с Томской на Московский проспект и скоро были у дома начальника Алтайского округа.

– Господина Кублицкого нет дома, – сообщил нам лакей. – Адам Феликсович изволили отъехать с инспекцией.

– Нам в лабораторию, – сообщил Зверев.

– Дмитрий Иванович, вы бы так и сказали сразу, – как-то слишком ворчливо ответил ему лакей. – Только там смотреть нечего. Господин Кублицкий распорядился все вывезти в полицейское управление. У них вопросов много появилось, днями и ночами тут отирались, все что-то в подвалах выискивали. Адаму Феликсовичу вся эта суета очень не нравилась. Тут ведь у него не только присутственное место, тут и квартира, и зал приемов. Так он распорядился собрать все, погрузить на возы и вывезти прямо к ним во двор, и сгрузить все, – сообщил словоохотливый лакей. – Ой, как полицейские ругались, да все больше матерно, когда увидели эту гору у своего крыльца!

– Странно, а почему вещи не отдали в общество любителей истории Алтая? Или Штильке? Да хоть мне, в обсерваторию метеорологическую? Там ведь такие приборы редкие, уникальные даже, – возмутился Зверев.

– Вот Штильке тоже приходил, очень ругался, – сообщил лакей, с явным удовольствием вспоминая скандал, который устроил Василий Константинович. – Так господин Кублицкий его к начальнику полицейского департамента отправил. Сказал, иди, забирай. Он только ушел, тут же чиновник особых поручений из полиции прибежал – и тоже со скандалом, мол, почему без документов, почему к полицейскому участку, почему без описи. Вопросов задал штук сто. Вот господин Кублицкий и поехал с инспекцией. Еще и сказал напоследок, что мол, вспылил, шибко ему надоели полицейские в его доме. Теперь вот исправлять придется.

Дальше мы слушать не стали.

– На ловца и зверь бежит, – тихо сказал ему. – Если я не ошибаюсь – а я не ошибаюсь, то Штильке сейчас у полицейского участка. Спасает то, что можно спасти.

– Пошли, тут два шага, – Зверев согласно кивнул и первым покинул фойе.

– Думаю. Да, так лучше. Лабораторию в другой раз осмотрим. Может, я что-то свежим взглядом увижу.

Глава 17

До полицейского участка от дома начальника Алтайского округа дошли быстро, да и что там идти – метров пятьдесят. Сразу прошли во двор и тут же на нас обрушился гул голосов: Штильке с кем-то ругался, перекрывая своим пронзительным голосом ответы оппонентов.

– Вы что творите, вандалы⁈ – кричал он.

Ему возражали сразу несколько человек, но из-за его криков было не разобрать, что именно отвечают.

– Полицейские никогда такого нагоняя не получали, – усмехнулся Зверев.

– Да слышу, устроил им взбучку Василий Константинович, – согласился с Дмитрием Ивановичем.

Мы подошли к прозекторской, в которой, собственно, и скандалили. Нам навстречу выскочил лощеный молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Я точно его где-то видел, но не смог сразу вспомнить, где именно.

Через открытую дверь окинул взглядом прозекторскую. В ней свободного места практически не было, пол, столы – все было уставлено ящиками, одни были забиты досками, другие стояли открытыми. Полицейский смущенно топтался в углу, Штильке, воинственно задрав густую, жесткую бороду, наседал на него, потрясая кулаками.

– Василий Константинович, не надо так ругаться, сейчас все сделаем! Уже за телегами отправили людей, – увещевал разбушевавшегося общественника урядник.

Когда мы вошли, он просто выдохнул, радостно кинулся к Звереву и, схватив его руку, начал трясти.

– Как я рад! Как рад, что вы изволили так вовремя прийти! – в его голосе слышалось неподдельное облегчение.

– Что за шум, а драки нету? – поинтересовался Зверев.

– Сейчас будет! – рявкнул Штильке. – И драка будет, и мордобой, и членовредительство! Это надо же так свалить в кучу ценнейшие приборы! Им требуется деликатное обращение!

Он взял в руки барометр, протянул его Звереву.

– Это заберите к себе, в метеообсерваторию.

– Я все заберу, не переживайте, Василий Константинович, – уверил Штильке Зверев.

В прозекторскую заглянул мужик, снял шапку и смял её. Он топтался на пороге, не смея – или побоявшись – войти внутрь.

– Что грузить? Куда грузить? – пробубнил он.

– Сами погрузим. Здесь все слишком хрупкое и слишком ценное. Соломы в воз подстелил? – Штильке, грозно задрав бороду, уставился на извозчика.

– Обижаете, господин хороший, солома в телеге – первое дело, – кажется мужичок обиделся.

Оборудование и приборы из лаборатории Засса переносили втроем, полицейского и извозчика Штильке не подпустил к имуществу покойного немца на пушечный выстрел. Они стояли в паре метров от телеги, наблюдая за переноской. Через полчаса прозекторская опустела.

– Вот что, голубчик, езжайте до метеообсерватории, знаете где? – уточнил у извозчика Зверев.

– Да как же не знать-то? – развел руками мужик. – На Первой Прудской вроде. Город-то у нас небольшой, не Питер чай, не Москва.

– Вот и отлично, туда и езжай. Только чтобы осторожно мне, шагом, шагом, – Зверев погрозил ему пальцем. – И без меня чтобы не разгружал!

– Да понял я, понял, господин! – мужик взял вожжи и, крикнув:

– Но! Пошла, родимая! – пошел рядом с телегой.

– Федор, я за своей коляской и на Прудской, в обсерваторию. Ты со мной?

– Нет, Дмитрий Иванович, нам с господином Штильке поговорить надо, – отказался я от предложения, хотя поучаствовать в сортировке и разборе имущества Засса очень хотелось.

Мы со Штильке вышли на Московский проспект.

– Пройдемся, Федор, – предложил Василий Константинович. – Не против неспешной прогулки со стариком?

– Да что вы, ну какой вы старик? – возразил ему. – Да вашей энергии любой юноша позавидует. И потом, пятьдесят три года – разве это возраст?

По проспекту проезжали коляски, пассажиры которых, завидев Штильке, поднимали шляпы. Штильке со всеми чинно раскланивался, и неторопливо шел дальше, опираясь на трость. А я свою снова забыл, оставил в доме Зверева. За столько лет здесь так и не смог привыкнуть к этому аксессуару, который стал для меня скорее помехой, чем помощью при ходьбе.

Василий Константинович тоже обратил внимание на это обстоятельство.

– Не соблюдаете приличия, Федор Владимирович, – усмехнулся он. – Не боитесь показаться несолидным? С вашим-то состоянием пренебрегать общественным мнением не стоит.

– С моим состоянием общественное мнение можно вообще со счетов скинуть, – я пожал плечами. – Но сейчас разговор не об этом. Дмитрий Иванович упомянул, что Фердинанд Егорович Засс просил вас что-то передать мне.

– На словах, – тут же уточнил Штильке. – Только на словах.

– И?.. – я невольно остановился, ожидая, что скажет друг покойного ученого.

– Последнее время Фердинанд не в себе будто был. Все ему казалось, что за ним следят. Он много раз об этом говорил. Вот дословно: «это страшные люди, Базиль, очень страшные. Даже безжалостные. Они не остановятся, ни перед чем не остановятся», – и когда говорил это, вздрагивал от каждого шороха.

– А лично мне что просил передать? – я уже сгорал от нетерпения.

– В вещах Засса нет его архива, – снова ушел от ответа Штильке. – У него был очень хороший, большой и – самое главное – систематизированный архив. Я хотел забрать его себе. Злоумышленников, видимо, кто-то спугнул, но все равно часть бумаг Засса они похитили. К счастью, этого не случилось с вашими бумагами.

Я выдохнул. Сам не замечал, в каком напряжении жду ответа.

– Где они? – мне хотелось поторопить его, но Штильке погладил бороду, приподнял шляпу, раскланялся с спешащим навстречу нам господином. И только после этого ответил:

– Фердинанд Егорович сказал мне, что твои бумаги нельзя держать не то, что в его лаборатории, а даже в этом городе. Он передал их Обручеву, когда Владимир Афонасьевич готовился к экспедиции. И взял с него слово, что тот вручит и дневник, и документы, и перевод тебе, когда ты догонишь их в дороге. Но потом переживал сильно, удалось ли сделать все втайне, не заметили ли преследователи.

– Кого он боялся? – спросил я, хотя сам уже знал ответ.

– Он впрямую их не называл, говорил, что за ним придет фигура с тысячами лиц, – Штильке пожал плечами. – Я так понимаю, что тут замешаны масоны, но не уверен. У старика путалось сознание и я давно замечал, что он путает свои фантазии с реальностью. Так что в любом случае тебе предстоит встретиться с Обручевым.

– Благодарю вас, Василий Константинович, – сказал я искренне.

Действительно, было такое чувство, словно с души упал камень.

Проводив Штильке почти до самого дома, решил выйти на берег Оби и прогуляться. Дошел до дома, про который мне рассказывал Зверев.

Место неплохое. Неподалеку пристань, не сказать, что вокруг безлюдно, но в то же время это почти окраина города. Сам дом стоит в глубине участка, окружен высоким забором. Видимо, совсем недавно разбит молодой, еще чахлый сад. Несколько яблонь, подвязанных к длинным шестам, кусты крыжовника, смородины, клумбы с цветами. Кустарник, кажется сирень и жасмин, рос вокруг беседки, резной, светлой, видно, поставленной совсем недавно – дерево не успело потемнеть. Заметил в саду иргу, пару облепиховых деревьев.

Немного на отшибе от дома, сразу у спуска к реке, стояла небольшая, крепкая банька.

Мне понравилось.

Дом двухэтажный, красного кирпича, сбоку пристроен небольшой флигелек. Покрыт оцинкованным железом, крыша высокая, видимо, имеются еще и мансардные комнаты. Помнится, Зверев говорил, что хотели делать на первом этаже магазин, а второй отвести для квартиры хозяев.

Я повернулся и прошел до пристани. На воде покачивался пароход «Кормилец». Мне даже показалось, что я увидел на палубе госпожу Мельникову. Точно, она. Узнала меня и помахала платочком. Сильная женщина, таких много в Сибири.

Нахлынули воспоминания. Именно на нем мы с дедом отбывали из Барнаула почти пять лет назад, когда я только попал сюда, обнаружив себя сидящим под деревом с Волчком в руках. Как-то особенно остро почувствовал утрату. Иван Васильевич все-таки занимал много места в моей жизни. Суровый, жесткий, громогласный, он был единственным, кто смог стать мне другом.

Я оглядел пассажиров, медленно идущих по сходням и поймал себя на том, что невольно выискиваю маленькую фигурку в оранжевой тоге. С чего мне вдруг вспомнился Джалама? Не к добру, точно.

Отогнав неприятные мысли, вышел к дороге и окликнул извозчика, которых у пристани всегда было много.

– Куда изволите, господин? – тут же подлетел ко мне одни из них.

– На Томскую улицу отвези, – я уселся в коляску.

Пока ехали, смотрел на прохожих, на дома, на витрины и вывески лавок. Проехали мимо пассажа Полякова. Я подумал, что надо Настю будет вывезти, прогуляться. Заодно сделать покупки.

Город не производил впечатления захолустного, даже по сравнению с последним моим приездом стал более ухоженным и благоустроенным.

Но – знаменитая Барнаульская лужа никуда не делась! Я даже рассмеялся.

Извозчик оказался очень болтливым парнем и за короткую поездку вывалил мне все городские новости, сплетни и байки.

– Вот что люди говорят, теперь-то в доме начальника нашего округа, в подвале не только голубая дама бродит, но и убитый чертями чернокнижник, – сообщил он мне.

– Это какой чернокнижник? – не сразу понял я.

– Да немец тот, который все в подвале сидел, то дожди на нас насылал, то засуху. Это же все от него, от его окаянной науки все беды-то! По прошлом годе дожди наслал, да такие, что Обь из берегов вышла. А потом коренная вода подошла, сена считай что и вовсе не накосили. А в этом году сушь все лето, пожгло и траву, и посевы. А как его порешили, так сразу дождь-то и пошел. Вон, – он кивнул в сторону площади, – даже лужа наша вернулась. А то ведь высохла совсем, пыль одна на этом месте стояла. А ветра как подуют, так пылью и понесло, понесло. В двух шагах ничего невидно, почитай как буран темный. Только песками дует. А теперь все наладилось…

Он не ожидал от меня ответа, просто привык говорить – сам для себя. Да и что тут ответишь? Одни гордятся учеными мужами, которые вышли из родных березок, а другим самая гордость – лужа почти в самом центре города.

В дом вернулся незадолго до обеда. Волчок подбежал ко мне и с независимым видом встал рядом.

– Ах ты, гордец, вот даже не хочешь, чтобы я тебя погладил? – рассмеялся, почесав волкособа за ухом, он довольно заворчал. – Ну пошли к дому, Настя нас заждалась уже.

Проводив меня до крыльца, волкособ вернулся в конюшню, а я вошел в дом и сразу же утонул в яблочном благоухании.

– Феденька! – из кухни выглянула Настя. – А мы с Феней варенье варим, яблочное! – похвалилась она.

– Да разве это яблоки? На смех курам, проворчала Феня за её спиной. – Ранетки, других-то у нас где взять? На Заимке растет несколько сортовых деревьев, Дмитрий Иванович с ними, как с младенчиками нянчится. Пригибает к земле, чтобы стелились, потом на зиму лапником укрывает. В прошлом году несколько яблок собрали, но там варенья не сваришь, только что самим полакомиться, – она вернулась в кухню, но черед минуту присединилась к нам. – Фух, все. Сняла с огня. Остынет, потом по крынкам разложим, да уберем в подполье. А зимой как откроем, а там яблочный дух – вот лето-то и вспомним. Давайте идите в гостиную, скоро буду на стол накрывать. Позову обедать, – она направилась к двери, но остановилась и спросила: