Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– Настен, расскажи, чего ты боишься?

– Сглазить боюсь свое счастье, – тихо ответила Настя. – Чувство в душе какое-то нехорошее. То вроде бы спокойно, тихо, а то сердце сожмет будто чьей рукой и так сдавит. Боюсь я, Феденька… У меня перед тем злосчастным пожаром так же сердце давило, будто знало, что скоро от горя захлебнется.

– Настя, дорогая моя, – я развернул девушку к себе лицом, посмотрел в глаза, – все будет хорошо! Есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока спит тихо». Знаешь? – она кивнула, но взгляд отвела. – Не тяни беду, не думай о ней. И, вот еще что, работу с завтрашнего дня прекращаешь. Тебе осталось месяц учиться, я не против, но потом, когда ребенок родится, Бог даст, все хорошо будет, подумаем, что делать с работой. А пока даже не обижайся.

– Не буду, – ответила Настя, но сердито нахмурилась.

Ладно, пусть так, но что спорить не стала – уже хорошо. Утром, прежде чем уехать в контору, я зашел в главный дом.

– Позови-ка Анисима, и быстро, – приказал привратнику.

Анисим будто находился где-то рядом. Он вышел к дверям сам.

– Собирайся, поехали, ты мне нужен, – сказал я, но, поняв, как выглядит такой вот приказ, попросил мягче:

– Пожалуйста, скажи Ивану Васильевичу, что твоя помощь требуется сегодня. Или, если хочешь, сам попрошу?

– Да какой там просить? – приказчик всплеснул руками. – Иван Васильевич с вечеру уехали в Санкт-Петербург, сказали, что дела у него с самого утра. Так что, Федор Владимирович, на сегодня я весь в вашем распоряжении. Дайте пару минут, я соберусь.

Я заметил Глафиру Сергеевну, подошел к ней и отвел в сторону от гувернанток.

– Глафира Сергеевна, Настя сегодня дома осталась, неважно себя чувствует. Присмотрите за ней, пока меня не будет? – попросил ее.

– Настя заболела? – тут же всполошилась экономка. – Что-то серьезное?

– Очень серьезное, – я улыбнулся, – но не в том смысле, что пугаться надо. Она сама вам скажет, – последние слова я говорил ей в спину, Глафира Сергеевна, подхватив юбки, почти бегом бросилась из дома.

Анисим был готов действительно через пару минут.

Мы доехали до Санкт-Петербурга быстро. Во время поездки я изложил приказчику свою просьбу. Он внимательно выслушал, потом задал резонный – на его взгляд – вопрос:

– Не боитесь, Федор Владимирович, такие деньги мне в управление оставлять?

– Анисим, если уж тебе нет доверия, то кому оно тогда вообще есть? – я вздохнул. – Жизнь – штука настолько непредсказуемая, что я просто не хочу рисковать. А ты человек умный, опытный в делах, и честный, кому, как не тебе оставить доверенность?

Скоро мы сидели у поверенного в конторе. Он составил завещание. Все. Чем я владел, в случае моей смерти должно было отойти Насте и ее детям. Опекуном и душеприказчиком был назначен Анисим и господин Зверев, которого поверенный должен был надлежащим образом уведомить.

Я только вышел из конторы и простился с приказчиком деда, как ко мне тут же подскочил молодой человек в форменной студенческой фуражке с выломанным гербом – чтобы нельзя было определить в каком учебном заведении он учится.

– Господин Рукавишников! Федор Владимирович! – он заговорил быстро, полушепотом и все время нервно оглядывался по сторонам. – Сегодня вечером состоится собрание, на котором вам непременно нужно быть.

– И почему же? – я невольно отстранился от чудака.

– Потому что мы будем чтить память борцов, погибших за свободу! – воскликнул он громко, но тут же понизил голос:

– В память Елизаветы Рябушинской и Алексея Покатилова, встреча состоится в рабочем клубе на Выборгской стороне. А вы ведь были женихом Елизаветы Павловны?

– Которого она бросила, – напомнил я финал моего скандального жениховства.

– Мы ведь все понимаем, что это было ради дела! – снова повысил голос «студент». – Она вас очень сильно любила, и не раз это говорила товарищам по борьбе, – он снова понизил голос и прошептал совсем тихо:

– С вами хочет встретиться очень серьезный человек.

– У меня сегодня другие планы, прошу вас отойти, – я обошел его, прошел к пролетке.

«Студент» быстро пошел по тротуару, за ним тут же поехала стоящая неподалеку пролетка, в которой сидел вроде бы скучающий щеголь. Фуражка «студента» мелькнула в проходном дворе и исчезла. К щеголю в пролетке подбежал дворник. Тот сунул ему монету и дворник побежал следом за «студентом».

«Топорно работают», – подумал я, усмехаясь.

– Анисим, ты сам доберешься? Или тебе коляску отдать? – спросил я приказчика.

– Сам доберусь, не заблужусь, – Анисим поклонился и направился на противоположную сторону улицы.

– На вокзал, – крикнул он извозчику.

Я тронул лошадей и только потом достал из кармана брегет. На часах было одиннадцать утра. На Аптекарском острове надо быть в три. Время есть. От конторы деда на Морской улице пешком минут пятнадцать идти. Я решил навестить Елену Ивановну. Давно не был у Набоковых.

Но когда подъехал к дому и почти дошел до крыльца, то с удивлением заметил, как на пороге топчется недавний «студент». Я отошел за кусты сирени, встал так, чтобы видеть двери в дом.

Дверь открылась, на крыльце появился Василий – собственной персоной. Одет по-домашнему. На плечи наброшен шелковый халат, на голове сеточка для волос. Он достал из кармана небольшой кисет, бросил его нервному «студенту» и. Брезгливо морщась, произнес:

– В следующий раз попрошу меня не беспокоить дома. Ты уверен, что филеры видели ваш разговор?

– Все сделано в лучшем виде, – угодливо ответил «студент».

– Идите, я вас не задерживаю, – и Василий, махнув холеной рукой, вернулся в дом.

Глава 5

Интересная ситуация…

Василий озаботился тем, чтобы скомпрометировать меня? Или у него с этим эсером свои дела,и просто совпадение? Не знаю, время покажет.

Я хотел уже покинуть свое убежище, но тут на дорожке появился еще один человек. Надо же, Евгений Филиппович Азеф собственной персоной. Я отступил глубже в кусты сирени, подумав, что уже не первый раз становлюсь свидетелем чужих встреч и чужих планов именно у этого дома.

Какие дела могут быть у Азефа с этим хлыщом? Что общего у Василия Рукавишникова с главой боевой организации партии эсеров и главным провокатором по совместительству?С каким Азефом у Василия контакты: с террористом или с секретным сотрудником охранки? Зная Василия, готов поспорить, что он имеет интерес к охранному отделению. А зная Азефа – пусть и поверхностно – тоже готов поспорить, что он пришел сюда как эсер. Хмыкнул: задача с двумя неизвестными.

Азефа, в отличии от недавней мелкой сошки в движении эсеров, с которым беседовал мой дядя, не стали держать на крыльце – пригласили в дом.

На мое счастье Азеф отказался входить.Василий Рукавишников вышел к нему сам. На этот раз без халата, в домашнем сюртуке баклажанного цвета и ярком, зеленом галстуке, повязанном замысловатым бантом под воротником небесно-голубой рубашки.

– Все сделали, как я просил? – вместо приветствия произнес Василий.

– Да, жду оплату до вечера, в противном случае вы понимаете, какими будут последствия, – Азеф говорил спокойно, даже лениво, но Василий побледнел и начал заикаться. Он всегда заикался, когда нервничал.

– Оп-плата б-будет немед-дленной и п-постоянной, к-как мы и д-договаривались. Но п-при условии, что все т-трое останутся т-там, – Рукавишников-младший старался смотреть на Азефа свысока, но у него это плохо получалось, он то и дело отводил глаза, прятал бегающий взгляд.

– Не ставьте нам условия. Ваше дело – дать точное время и место, – провокатор отступил от дверей, быстро развернулся и, уже уходя, бросил:

– И вовремя заплатить – это главное, – он поднял руку, махнул ею и удалился, насвистывая веселенький мотивчик.

– Жидовская морда! – выругался Василий вслед гостю и сплюнул. – Вы, главное, сделайте, господин Азеф, а там я сам найду, как вас прищучить.

И ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Я медленно вернулся к пролетке.

Что связывает Василия Рукавишникова с Азефом? И за что Василий должен эсеру денег? Как пить дать, одним платежом не отделается.

Василий вступил в ряды социалистов-революционеров?Бред! В самом принципе быть такого не может!Хотя… при его экстравагантности и склонности к позерству… Кто его знает?

Странно все это, но – тайное имеет свойство становиться явным. Стоит только немного подождать. Я не подслушивал специально, просто стечение обстоятельств.

В желудке заурчало. Я сегодня толком не позавтракал. Заехать куда-нибудь пообедать? Так и сделаю. Но сначала надо купить подарок Насте.

Надо же, у меня будет ребенок. Сын или дочь? Сейчас пол ребенка – таинство, не то что в будущем, когда УЗИ станет обычным делом.

Я не мог понять своих чувств. Полагается, что будущий отец, ожидая наследника, как минимум, должен раздуваться от гордости.

В той жизни, которую я уже прожил, у меня не было детей, и как правильно вести себя – этого я тоже не знал. Но, думаю, просто любить жену и заботиться о ней – разве этого будет не достаточно?

Надо купить Насте подарок. Что-то такое, что станет памятью об этом событии.

Я свернул на Невский проспект. Дома здесь стояли как солдаты, плечо к плечу, почти срослись стенами. Я остановил пролетку возле знаменитого дома номер сорок восемь. Вошел внутрь, остановился, впитывая праздничную атмосферу пассажа.

Дед как-то говорил, что пассаж уже не тот, что публика простая, что обыватели и мещане заполонили все. Что раньше здесь бывали в основном аристократы и богатые дельцы, первые богачи Российской Империи.

Я понимал, слыша подобное из уст деда, что это не снобизм, это, скорее,у деда приступы ностальгии по молодости.

Его охватывает ностальгия по тому времени, когда он был полон сил, планов, надежд. Когда ему было за что бороться, к чему стремиться. Если учесть мой реальный возраст, то я его очень понимаю. Сам пережил что-то подобное. В тот злосчастный вечер, когда меня провожали на пенсию, думал: вот и все, жизнь кончилась. Я хорошо помню то тоскливое состояние…

Тем не менее, пассаж оставался прежним: блестящие стеклянные галереи, лавки на любой вкус, товары со всего света. Я прошелся вдоль лавок, разглядывая витрины.

Что купить Насте? Чему она обрадуется? Конечно же, книге. Но в библиотеке в Рождествено книг столько, что хватит на три жизни. Читать – не перечитать.Платья? Без женщин делать такие покупки – деньги на ветер, это как минимум. Как максимум – обида или скандал.

Я остановился у ювелирной лавки. Банально. Тем более, Настя как-то не особо жаловала дорогие украшения. В чем-то она по-прежнему оставалась простой деревенской девушкой. Она больше обрадовалась бы простым бирюзовым бусам, чем кольцу с бриллиантами или ожерелью с рубинами или изумрудами. И уж носить бы точно не стала, особенно,услышав,сколько стоит украшение.Это мы уже проходили…

Остановил свой выбор на маленьких часиках «Картье Сантос».

– Это самая новая разработка мсье Луи Картье! – распинался приказчик, уже предвкушая барыш. – Господин Картье разрабатывал их для супруги своего лучшего друга Сантос Дюмона и, оцените, какое изящество у него получилось! – он открыл коробочку, обтянутую сафьяном, и протянул мне с легким поклоном.

Действительно,изящная работа. Часики маленькие, овальной формы, на легком ремешке из крокодиловой кожи. Насте точно понравится! Я отдал двадцать пять рублей, по этим временам бешеные деньги. Убрал покупку в карман сюртука, перехватил трость в другую руку и вышел из лавки.

Следующая остановка была в лавке с витиеватой надписью «Жоржъ Борманъ». Здесь глаза просто разбежались. Шоколадные конфеты разных сортов, в коробках и россыпью, жестяные банки с какао, пастила в картонных упаковках с яркими картинками. Как-то мы заходили сюда с Настей и она, никогда раньше не видевшая такого изобилия, кажется, на минуту перестала дышать, задохнувшись от восторга. Я улыбнулся, вспомнив об этом. Взял несколько видов самых дорогих конфет, по рубль пятьдесят: «Триумф», «Пажеские», и немного попроще – «Цыпочку» и Жмурку'. Так же купил карамель «Ясная поляна» – порадовать Глафиру Сергеевну. Она была большой поклонницей именно этих конфет.

Вышел довольный, с охапкой пакетов.

И тут же едва не столкнулся с Обручевым. Владимир Афанасьевич шел навстречу, уткнувшись в газету. Я окликнул его за полшага до столкновения.

– А, Федор! Вот прямо на ловца и зверь бежит! – воскликнул Озеров, перехватив у меня несколько пакетов. – Пойдемте, провожу вас до коляски, по пути и поговорим. Я завтра уж к вам визит хотел нанести, с самого утра. И завтра же собираюсь на Томск выехать, поезд отходит вечером. Вы к нам когда присоединитесь? И, самое главное, где?

– Владимир Афанасьевич, я задержусь на неделю, как поначалу планировали. Выезжаю сразу же, уладив здесь несколько дел, – мы вышли из пассажа, я сложил пакеты в пролетку, наконец-то освободив руки. – Встретимся с вами в Барнауле. Вы где планируете остановиться?

– Федор Владимирович, да где бы я не остановился, визит господину Звереву нанесу обязательно. И его метеорологическую обсерваторию посещу всенепременно! Последние сборы к экспедиции уже проведены, я выслал людей и в Барнаул, и в Потеряевку, уже ждут. Дмитрий Иванович сообщит вам, где меня найти. Да и Барнаул – большая деревня. Там у любого мальчишки спросить, все новости расскажет.

– Отлично! – я улыбнулся, пожал протянутую руку и пообещал:

– Постараюсь не задержаться дольше, чем требуется. А уже на месте мы с вами серьезно обсудим перспективы поиска урановых руд.

– Обязательно, Федор! Обязательно! Знаете ли, у меня самые хорошие предчувствия по предстоящим результатам, – воскликнул Владимир Афанасьевич и направился по своим делам.

– Господин Обручев! – крикнул ему вслед. – А в пассаже-то что купить хотели?

Он остановился, повернулся и сначала непонимающе посмотрел на меня. Потом хлопнул себя ладонью по лбу, рассмеялся – раскатисто, откидывая голову назад.

– Вот ведь как хорошо, что напомнили! Лупу вчера сломал, – сообщил он. – Хотел взамен сломанной новую прикупить. И трубу подзорную приобрести, за встретил вас и запамятовал! А вы только за сладостями заглянули? – полюбопытствовал он.

– подарок жене купил, – ответил я.

Достал сафьяновую коробочку из кармана, открыл. Часики сверкнули на солнце.

– Хорошая вещица, – одобрил Обручев. – Вот только дарить часы – примета плохая. Разве не знаете?

– Впервые слышу, просветите, Владимир Афонасьевич, – попросил его.

– Да глупости, суеверия, – отмахнулся он. – Говорят, будто дарить часы – к разлуке. Но не берите в голову, ерунда это все, суеверия.

Обручев поспешил вернуться в пассаж, а я запрыгнул в пролетку и тронул конец, направляясь в сторону дедовской (и моей тоже) конторы.

Разговор с Обручевым немного отвлек, но мысли о Василии вернулись сразу же, как только Владимир Афанасьевич скрылся за дверями пассажа. Почему-то казалось важным сообщить деду о контактах его сына с эсерами.

Но в конторе Рукавишникова не было.Управляющийтолько развел руками.

– Телефонировали от господина Плеве, просили прибыть раньше, – сообщил он. – Федор Владимирович, а какое распоряжение будет по ленскому золоту? Тут справлялись из банков, интересовались, будем ли мы участвовать в акционерной компании, увеличивать паевой фонд. А я от Ивана Васильевича так ничего и не добился. У него семь пятниц на неделе. То распродаем, то дальше будем работать. Ведь сам-то и не знаю, что отвечать банкирам, и полномочий принимать такие решения не имею.

– Игнатий Петрович, не торопитесь. Завтра прямо с утра решим этот вопрос, – успокоил его. – А сейчас прости, не до того – дела.

И едва не бегом покинул контору на Морской.

Погода стояла отличная, настроение – под стать. Поймал себя на том, что мурлыкаю какую-то песенку.

Потрогал в кармане футляр с часиками. Улыбнулся, предвкушая, как вручу их жене. Но – это вечером. А сейчас – на Аптекарский остров.

Пролетку трясло на брусчатке, даже не смотря на то, что рессоры немецкой конструкции, но я уже привык к этой тряске. Выехал к Неве.

На набережной многолюдно. Идет корюшка. Уже не так, как в апреле, но все равно вода вспенивается то тут, то там. Ветер с реки сырой, с запахом рыбы – этот 'аромат’ни с чем не спутаешь.

Запах свежей корюшки – огуречный, чуть сладковатый. Он плывёт от Невы и, кажется, заполняет собой весь город, перебивая и привычный запах конского навоза, и дым кухонных печей, и специфический болотный-морской дух Петербурга.

На набережной оживленно. Раньше я думал, что рыбачат только бедняки, но нет: тут и прилично одетые господа в котелках, и рабочие в засаленных картузах, и мальчишки, то и дело норовящие залезть в чужие ведра. Снасти у всех простые – длинные удилища у господ, у простых людей чаще просто лески.

На самой Неве сотни лодок, от больших, тяжелых яликов до ветхих лодчонок. Рыбаки медленно выбирают сети. Судя по тому, что я вижу со своего места, сегодня богатый улов.

На мосту дует сильнее и запах корюшки становится невыносимо аппетитным.

Внизу, прямо подо мной, мужик в латанной поддевке вытащил полный сачок – рыбёшки трепещут, серебрятся на солнце. Лицо у мужика довольное. Рядом мешок с уловом.

Вчера обедал у Кюба, за соседним столом кто-то жаловался: «Опять этим мелким рыбным мусором весь дом провонял. Подают форель, или семгу, а кажется, будто корюшку ем, как нищий с улицы».

А мне нравится эта весенняя суета у Невы, этот аромат. И, что уж таить, корюшка тоже нравится. Слегка маринованная, зажаренная в панировке или в кляре. Вкуснотища!

Сглотнул слюну. Надо было заехать, перекусить где-нибудь. Неизвестно, сколько пробудем у Плеве, и вряд ли нас там пригласят к обеду – встреча сугубо деловая, как вчера сказал Рукавишников.

Казенная дача на Аптекарском острове – двухэтажное деревянное здание казенного типа. Дача принадлежала Министерству внутренних дел, казалось, испокон века. Использовалась, обычно, для приёмов: в приемные дни здесь толпились посетители, которых старались не тащить в Министерство. Так же на казенной даче проводились неформальные встречи, такие, которые афишировать не хотелось.

Я остановил пролетку не доезжая с десяток метров до ворот. С противоположной стороны подъехало полицейское лондо. Из него вышел фельдъегерь с большим саквояжем в руках. С ним два жандарма. Увидев меня. Один из жандармов быстро отвернулся. Мне его лицо показалось смутно знакомым, но кто это – я и не рассмотрел толком, и вспомнить не смог. Может, один из тех, что приезжали за мной по приказу Зубатова?

Один из жандармов, широко шагая, прошел к крыльцу, поднялся по ступеням, широко распахнул двери. Следом прошел фельдъегерь, я обратил внимание, что шагает он осторожно и старается не задеть саквояжем за перила или косяк – когда входил в дом, саквояж выставил перед собой. Третий жандарм завершал шествие.

Когда я вошел в фойе, сразу увидел секретаря за небольшим столиком. Он склонился над бумагами и что-то быстро строчил, то и дело макая перо в чернила.У дверей за большим письменным столом сидел адъютант Плеве – полковник Новицкий. Кроме него здесь же находились два жандарма, они отвернулись к окну и о чем-то тихо шептались, глядя во двор.

Фельдъегерь препирался с жандармским полковником, который не хотел пускать его к министру.

– Передайте документы мне, на мою личную подпись, – требовал полковник.

– Никак нет, велено передать лично в руки господину Плеве. Из канцелярии Государя Императора, – возражал фельдъегерь.

– Почему мне ничего не телефонировали? И кто вас направил? Почему я вас не знаю? – полковник явно закипал. – Оставьте пакет здесь, под мою подпись. А я сейчас телефонирую дворцовому коменданту.

Не знаю, чем бы закончилось это препирательство, но дверь кабинета распахнулась и на пороге появился сам Плеве. За его спиной, в кабинете, я увидел Рукавишникова. Заметив меня, дед привстал со своего места и попросил:

– Федор, я в пролетке бумаги оставил, сбегай за ними?

Я кивнул, встал и пошел на выход. Уже открыл дверь, но меня будто кто дернул за одежду или окликнул: сам не знаю, почему, я оглянулся.

Дальше все было как в плохом боевике: фельдъегерь бросил саквояж на пол – резко, с силой; Плеве отшатнулся; жандармский полковник кинулся к фельдъегерю; взрыв, грохот, огонь…

Меня выбросило за дверь взрывной волной.

Я опрокинулся, пересчитав ступени спиной…

Надо мной, как в замедленной съемке, пролетали горящие бревна, куски черепицы, кирпичи, обломки мебели, тряпки…

Рухнул второй этаж…

Упал балкон…

Со двора и из дверей боковых пристроек бежали люди. Я видел перекошенные в крике лица. Но не слышал ни звука.

Сел, зажав уши руками.

Иглой прошил страх:

– Дед! – закричал я, вскакивая.

Мир перед глазами поплыл, завертелся, к горлу подкатила тошнота. Вяло подумал: хорошо, что не поел.

Во двор тем временем набивались зеваки. Какой-то мещанин закричал:

– Убивец! Держите его! Я видел, как с теми, которые с бонбой, шел!

Я снова слышу? Контузия не сильная. Потряс головой, заткнул нос. Мир снова качнулся и встал на место.

Рванулся меж горящих бревен внутрь, в развороченную взрывом приемную. Сам не помню, как просочился меж завалов. Пол, к счастью, был цел. От Плеве, фельдъегеря и, кажется, от жандармского полковника остались только кровавые клочья. Тут же под бревнами угадывались трупы двух «жандармов», сопровождавших террориста-смертника.

Деда увидел, только когда – да простит меня Бог – перепрыгнул через кровавые останки в кабинет. Рукавишников лежал неподалеку от входа, ни крови на нем, ни следа от недавнего взрыва. Небольшая ранка на голове, из которой торчал осколок стекла.

– Дед! – я рухнул возле него на колени и затряс, еще не отдавая себе отчета в том, что случилось. – Дед, да очнись же ты⁈

А со двора неслись крики:

– Убивец! Бомбист! Хватайте его, он внутрь забежал!