Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Федька Волчок 3

Глава 1

В Барнауле меня ждала телеграмма от Анисима, он сообщал о болезни деда. Я сразу телеграфировал, что выезжаю. Не стал задерживаться у Зверевых, сразу же отправился в Ново-Николаевск.

Через пять дней был уже в Санкт-Петербурге и тут же понесся в Рождествено.

– Быстрее, быстрее, родной, – поторапливал извозчика.

Волчок, вопреки его привычному бегу рядом с санями, сегодня сидел у меня в ногах. Нет времени ожидать его, пока он будет нарезать круги по полям после долгого сиденья в вагоне.

В Рождествено спустил волкособа с поводка, сам вбежал в дом. Первым, кого увидел, был Анисим. Он собирался выходить.

– Слава Богу, Федор Владимирович, прибыли, – произнес приказчик со скорбью в голосе. – А меня Иван Васильевич за священником послал. Сказал, исповедаться надо перед смертью.

И заплакал.

Я скинул шубу, бросил шапку в руки слуге и побежал к лестнице. Буквально взлетел на второй этаж. У дверей дедовой спальни едва не столкнулся с Глафирой Сергеевной – она выходила из комнаты с подносом в руках.

– Что с ним? – выдохнул я, но экономка только покачала головой и, горестно поджав губы, пошла по коридору.

Вошел в спальню. Над кроватью склонилась Настя, меняя деду компресс. Я подошел ближе и тихо спросил:

– Как он?

Дед сильно сдал, пока меня не было. Похудел, лицо бледное, губы сухие, растрескались.

– Плохо, – так же тихо ответила Настя. – Простудился, и уже вторую неделю лежит. Врачи руками разводят. Столько лекарств перепробовали. Так-то Анисим за ним ухаживает, а днем мы с Глафирой Сергеевной. Иногда Елена Ивановна навещает. А Иван Васильевич все о тебе спрашивает, говорит, мол помру и Федечку не увижу.

Да, дед действительно плох, если стал в разговоре звать меня не Федькой или Федором, а Федечкой.

– Ты, Федор, иди, он только задремал. А когда проснется, я сама позову тебя. А ты пока с дороги отдохнешь, – Настя нахмурилась, но я приложил палец к ее губам.

– Никуда я не пойду, Настасья, – ответил ей.

Девушка поставила миску с водой на тумбочку и, повернувшись ко мне, уткнулась в плечо. Она тихо плакала, я гладил ее по волосам и шептал:

– Ну будет, будет, не плачь. Дед крепкий орешек, выкарабкается.

Хотя сам в этом уверен не был. И так старый Рукавишников уже обманул судьбу на два года. В моей прошлой реальности он умер от рака в тысяча девятьсот первом году, если не ошибаюсь, где-то в феврале.

Я моргнул, убеждая себя, что не собираюсь заплакать вместе с Настей, но сердце болело: Иван Васильевич – единственный, кто стал мне родным человеком в этом времени. Кроме Насти, конечно.

Каким бы шумным и резким не был Иван Васильевич, но где-то под его деловой хваткой и железной волей прятался романтик и мечтатель. Я мысленно пообещал себе, что если дед выживет, мы с ним обязательно съездим на Потеряевский рудник, через гору спустимся к входу в Беловодье и я приложу все силы, чтобы открыть эту дверь…

– Ну что нюни распустили, жив я, и покуда помирать не собираюсь, – услышал я слабый голос старика.

– Дед! – кинулся к нему.

Присел на край постели и осторожно взял его руку в свою.

– Ты, Федька, пойми одно. Человек – он ведь не смерти боится, он неизвестности боится. Вот вернулся бы кто оттуда, – Рукавишников поднял руку и ткнул указательным пальцем вверх, – рассказал бы, что там и как, так и страх бы у людей пропал. Есть там что за смертью, али вообще ничего нет и попы врут.

– Даже Иисус Христос ничего не рассказал своим ученикам о том, что деется в Царствие Божием, – раздался от двери густой бас, который мог дать басу Рукавишникова фору – и фору серьезную.

– Отец Михаил, поди ближе, – слабо попросил дед. – Вон как получилось, обещал внуку за Настей присмотреть, а теперь она за мной смотрит.

– Иван Васильевич, да что вы такое говорите, – всхлипнула Настя. – Вы еще встанете, еще ругаться на всех будете.

– Сил у меня нет на ругань, дочка, – голос Ивана Ильича едва слышался с широкой кровати. – Последнее желание у меня, Федя. Хочу, чтобы вы обвенчались с Настей. Тогда и умру спокойно…

Настя взглянула на меня, в глаза заплескалась растерянность и вместе с тем вопрос. Я кивнул ей, но деду ответил честно:

– Я готов, но Настю неволить не буду. Как она сама хочет.

– Я тоже не против, – ответила девушка, утирая слезы.

– Но дед, давай ты поправишься, сделаем свадьбу, все по людски. Сам с нами в церковь поедешь, – я поймал себя на том, что уговариваю старика, как ребенка.

– Не встану я больше с этой постели, – Иван Васильевич сказал это как-то через чур обычно, будто говорил о подгоревшей яичнице., но тут же посмотрел на священника своим прежним, строгим взглядом.

– Отец Михаил, обвенчайте молодых, – просьба прозвучала как приказ.

– Это нельзя, – священник подошел к кровати, взял стул, придвинул его ближе и, привычным движением подобрав рясу, уселся. – Это военные священники могут, у них как: где алтарь стоит, там и храм. А мне перво наперво брачный обыск провести нужно…

– А это что такое? – я удивился, впервые слышал об этом. – Обычай такой? Или процедура какая?

– Вот молодежь пошла, – отец Михаил посмотрел на меня с легким укором. – Брачный обыск – это я выяснить должен, что не родственники вы, и не свойственники, не в восходящем и не в нисходящем колене.

– Так я тебе и так это скажу, – дед приподнялся, и Настя поспешила помочь ему: поправила подушку, помогла сесть.

Компресс упал с его лба, Рукавишников раздраженно отбросил тряпицу в сторону.

– Настя сирота, все родственники умерли, и с Федором родней никаким образом не является, – дед нахмурился.

– Так запись нужно в обыскной книге сделать, по всей форме, заверить подписями и печатями, – опять возразил священник.

– Да что ты мне тут перед Богом бюрократию разводишь! – взорвался Рукавишников. – Я тебе церковь новую построил? Я тебе школу построил и содержу? Венчай, сказал, перед Богом, а там записи уже сам сделаешь. И бумажку молодым дашь, что обвенчаны.

– Дед, зачем спешка такая? – я посмотрел на Настю.

Она стояла, потупив глаза, а когда поднимала их, то взгляд по-прежнему был растерянным.

– А то и спешка, что смерть за мной пришла, – и старик откинулся на подушку. – По нашей, старой вере, для венчания три человека нужны – жених, невеста и священник. И Господь наш Иисус Христос…

– И двое свидетелей, – напомнил отец Михаил.

– Анисим, подь сюда, – дед впервые за все время, что я стоял у его кровати, крикнул басом, но тут же зашелся в кашле и Настя поспешила поднести ему стакан воды.

Через час я стал женатым человеком…

Дед тут же отправил нас с Настей из комнаты.

– Все, исповедоваться буду, – прохрипел он.

Только вышли за дверь, Настя перестала сдерживаться и разрыдалась.

– Как жалко Ивана Васильевича, – прошептала она. – Вот уж не думала, что господин Рукавишников умрет так рано.

– Все там будем, – скорбно ответила ей стоявшая тут же Глафира Сергеевна. – Кто-то раньше, кто-то позже, но никто не избежит смерти, прости меня Господи, – и она перекрестилась.

Анисим стоял тут же, шмыгал распухшим носом, тер красные от слез глаза.

– Мог бы, так и свою жизнь отдал бы Ивану Васильевичу, да разве ж так можно? – бормотал он.

– Ну что-то наверное сделать можно, – ответил я и быстро побежал к лестнице, на бегу крикнув:

– Ждите!

У крыльца кроме саней, на которых прибыл отец Михаил, стояли и наши сани.

– Хорошо, что не распряг лошадей, – я запрыгнул в кошевку и только потом увидел, что кучер другой.

– Так, барин, мы ж круглые сутки тут дежурим, по очереди. Меняемся и коней меняем, – сообщил мужик. – Коней нельзя долго на холоде держать. А так-то мало ли что? За доктором съездить, лекарство какое привезти.

– Быстро на Поклонную гору, – распорядился я. – Гони что есть духу, к Бадмаеву.

До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим – а посетителей в приемной набилось достаточно – прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.

– Петр Александрович сейчас занят, – произнес он ровным голосом.

Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.

– Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, – и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.

– Что же вы мне не телефонировали? – упрекнул он.

– Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! – воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.

Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.

Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.

Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.

В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», – молился я.

Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.

– Я только взгляну на его карму, – как всегда туманно произнес он. – Если можно, скажу. Если нельзя – тоже скажу.

– Петр Александрович, вы же врач, – воскликнул я. – Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!

– А сам он хочет? – вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.

Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.

Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:

– Как он⁈

Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.

– Да что ж вы его раньше смерти хороните⁈ – разозлился я и толкнул дверь в спальню.

Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.

– Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… – услышал я.

Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.

– Выйди пожалуйста, – попросил ее.

Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.

Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.

– Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, – Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:

– Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…

Я вышел в коридор.

– Анисим, – обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. – Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.

– Никуда я не пойду, – возмутилась Настя. – Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?

– Настя, дорогая моя, Петр Александрович – образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.

Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.

Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял из камина. Рядом, на тканом маленьком коврике стояла чаша, тут же курительница, над которой поднимался вверх сизый дымок, закручивался вензелями и таял в воздухе. На столе горела еще одна свеча, рядом лежала открытая книга. Бадмаев подошел к столу.

– Читаешь это, девять раз по девять, – он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. – Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих – просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.

Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Бурят затянул свое – заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.

А я читал, не останавливаясь:

– Отче наш, Иже еси на небесех…

Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята – тоже я.

Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате – определить не смог.

Я читал:

– Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…

Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался – по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… – читал я.

Когда-то давно я – тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».

Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» – и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, – потом помолчала, помешивая в котле кашу. – И убивают тоже словом»…

– Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…

Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.

Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко – так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», – мелькнула мысль и пропала.

Короткое?..

Оглянулся на окна. Светает уже. Я что, всю ночь читал молитвы?

Бурят подал мне стакан. Залпом осушил его и только потом почувствовал вкус. Какие-то горьковатые травы.

Вскочил, подбежал к деду. Иван Васильевич спал. Дышал он ровно, мертвенная бледность пропала, на щеках появился румянец – не лихорадочный, здоровый.

– Он уйдет, – Бадмаев неслышно подошел и встал рядом. – Но не сейчас.

Он протянул мне небольшую бутылочку.

– Два раза в день перед едой, столовую ложку, – проинструктировал меня.

– Что это? – я поднял руку, посмотрел сквозь стекло – жидкость внутри была темной, почти черной и густой.

– Долго перечислять, там много всего, – ответил Бадмаев, собирая свои вещи.– Не провожай меня.

Он прошел к двери, уже взялся за ручку. Но обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза, сказал – буднично и бесцветно, как разговаривал всегда:

– Ты мне должен. И долг отдашь с благодарностью.

– Конечно! Скажите, сколько⁈ – я подошел ближе.

– Это не материальный долг, но большой… – он вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство было такое, будто я продал душу дьяволу.

Глава 2

После ночи в комнате, пропитанной едким запахом трав и благовоний, кружилась голова. Хотелось на воздух. Я еще раз посмотрел на деда – старик крепко спал. Это хорошо, сон лечит.

Вышел и сразу же, в дверях, столкнулся с Анисимом. Тот только собирался войти.

– Как он? – прошептал приказчик.

– Жить будет, – ответил я и только сейчас понял, что это действительно так.

– Слава те, Господи! – Анисим перекрестился и отступил, пропуская меня.

Я спустился вниз, вышел из дома. Встал на крыльце, потянулся,вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха.

– Федя… – оглянулся и увидел Настю. – Как он?

– Все в порядке, Настена. Помог Бадмаев, – ответил ей. – Что так рано встала?

– Да я и не спала толком, – она вздохнула. – Засну – похороны снятся, будто Ивана Васильевича хороним, а он бы такой весь чинный, лежит в гробу. Прости Господи мя грешнаю! – и перекрестилась.

Ее беспокойство было понятно, столько дней и ночей просидеть у постели умирающего старика…

– Не переживай, – постарался успокоить Настю. – Покойника видеть во сне – к перемене погоды, – я притянул девушку ближе, обнял ее худенькие плечики. – Плохой из меня муж, Настена. Первую брачную ночь пропустил.

Она смутилась.

– Скажешь тоже!– посмотрела на меня долгим взглядом и с беспокойством в голосе предложила:

– Шел бы ты спать, Федя. Я сейчас Волчка покормлю, и к Ивану Васильевичу пойду. Посижу с ним, мало ли что.

Мы вернулись в дом. Настя юркнула на кухню,и тут же вышла с миской костей для волкособа. Помог ей накинуть шубейку, придержал двери, ожидая, пока она выйдет.

«Действительно, надо поспать», – подумал я и зевнул. Пока шел через фойе, отметил, что дом будто ожил, стоило только отступить беде. Навстречу пробежал слуга в косоворотке и полосатых штанах, заправленных в сапоги. Еще один обогнал меня, с двумя ведрами воды в руках. За ним спешила горничная в сарафане и небольшом кокошнике, в руках какая-то ветошь. С кухни тянуло чем-то мясным, аромат такой, что невольно сглотнул слюну. Уже почти поднялся на второй этаж, как хлопнула входная дверь. Я обернулся.

В фойе буквально влетел Василий Рукавишников.Он скинул длинную, до пят, шубу на руки слуге, отбросил трость в сторону. Я смотрел на него и в который раз поражался его вкусу, точнее – полному отсутствию вкуса.Сегодня на этом моднике был надет кургузый пиджачок, белого цвета. Под ним пуловер, белый. Брюки тоже белые, широкие штанины доходили до середины икры и были присобраны на манжетах, на манер шаровар. И белые туфли – совсем не по сезону. На голове кепка, приплюснутая блином, тоже вариант не для российской зимы. Такая была бы уместнее где-нибудь в Италии или Испании. На худой конец, в Британии.

– И наше северное лето – карикатура южных зим, – грассируя, продекламировал он,словно прочитал мои мысли.

Он быстро взбежал по лестнице, остановился рядом со мной и,натянув маску фальшивой скорби, поинтересовался:

– Слышал, отца вчера соборовали, уже представился старик? Или еще дышит? Я бы хотел проститься, да боюсь, опоздал… – он помолчал, пытаясь выжать из глаз слезу, но не получилось. Тогда Василий просто приложил белоснежный платок к сухим глазам. Но тут же убрал его и как-то хулиганисто добавил:

– Надеюсь, очень надеюсь, что опоздал,– и ухмыльнулся.

Мне захотелось стереть эту глумливую ухмылку с его лица. Вот так влепить кулаком в его холеную физиономию, чтобы нос до хруста, до кровавой юшки. С трудом сдержался,все-таки последние годы, проведенные в обществе, полном лицемерия и цинизма, не прошли даром.

– Василий, вы ведете себя неподобающе, – ответил ему вежливо, но один Бог знает, с каким трудом мне далась эта вежливость.

– Вы скрываете от меня состояние папА! – срываясь на крик, произнес Василий. – Я подозреваю, что старик уже давно умер! У вас тут заговор! – и он попытался обойти меня.

Сейчас еще не хватало, чтобы этот павлин разбудил Ивана Васильевича! Я придержал его за локоть и попытался еще раз спокойно объяснить:

– Иван Васильевич этой ночью пережил кризис, сейчас он спит, и пустить вас к нему я не могу. Просто не имею права.

– Я вам не верю! – взвился Василий. – Пустите мой локоть!!! Я вообще никому не верю, – весь светский лоск слетел с моего «доброго» дядюшки. – Я выведу вас на чистую воду! И, более того, об этом будет знать весь Петербург! Во всех газетах напишут, что вы скрываете смерть моего отца, чтобы прибрать к рукам его состояние!

Я не думал, я просто схватил Василия за лацкан его модного кургузого пиджачка, развернули буквально стащил с лестницы.

Он не дал сдачи, не полез в драку. Стряхнул мою руку, снова ухмыльнулся, потом шутовски поклонился мне, потом сквозь зубы процедил:

– Уступаю грубой силе, – но тут же, с ненавистью добавил:

– Теперь ходи – оглядывайся. Щенок! – и почти выплюнул последнее слово:

– Бастард!

Схватил его за воротник, встряхнул. Привратник, угадав мое намерение, распахнул створки дверей. Я выволок Василия Рукавишникова за порог и, хорошо поддав ногой для ускорения, спустил с крыльца. Вырвал из рук привратника шубу, кинул ее прямо на барахтающегося в снегу модника.

– Ноги чтобы твоей тут не было, – процедил сквозь зубы и вернулся в дом.

На самом верху лестницы, держась за перила, стоял дед.

– Выводы делай, – сказал он. – Я не вечный.

– Иван Васильевич, да что ж вы… да нельзя ж вам еще вставать… – причитал за его спиной Анисим.

Я поднялся к деду, поддержал его за локоть.

– Анисим прав, рано тебе вставать. Давай провожу в спальню? – предложил ему.

– В столовую, – прогрохотал Рукавишников своим обычным басом. – И чтобы никаких кашек! Слышишь, Аниська, еды нормальной пусть принесут! Мяса!

– Здоровы, – расцвел приказчик. – Если ругаетесь, значит, здоровы!

Я проводил деда до столовой. Помог устроиться на его обычном месте, подвинул поближе газеты.

– Перепугал ты нас, дед, – сказал я.

Дед усмехнулся, но как-то невесело.

– Что Бадмаеву пообещал за лечение? – спросил он.

– Не знаю, – я пожал плечами. – От денег он отказался, – ответил как есть. – Сказал только, что буду должен ему.

– Плохо, Федя, очень плохо. Никогда нельзя быть должным таким людям, да вообще никому нельзя быть должным, – дед нахмурился. – Бадмаев… он не плохой человек, но при этом и не хороший. И хитрость в нем какая-то не человеческая, а… – он замолчал, подбирая подходящее слово.

– Лукавая? – подсказал я.

– Да нет. Не то. Скорее – змеиная. Сам посуди, кем надо быть, чтобы из бурятских степей пролезть на самый верх, и не только получить аудиенцию у Государя Императора, но и стать его личным врачом? А уж князь Ухтомский, тот вообще без Бадмаева даже дышать не может, – сообщил Иван Васильевич. – Власть у этого бурята большая, но не видная, а от того куда более опасная.

В столовую вошел приказчик, за ним двое слуг с подносами в руках. Третий, тоже с подносом, прошел к буфету, выставляя на него закуски, которые полагалось подавать по сере того, как будут съедены основные блюда. Там же стояли графины с фруктовыми взварами, с брусничной водой, которую дед мог пить литрами, чайник.Анисим – уже при полном параде, в белых перчатках, которые он надевал, когда прислуживал за столом, порхал вокруг Ивана Васильевича, попутно раздавая приказы слугам.

– Господин Бадмаев, когда уходил, просил вам передать, что ближе к вечеру приедет еще раз – посмотреть ваше состояние, – сообщил он Рукавишникову.

– Ишь, заботливый какой, – проворчал дед, но, скорее для порядка.

– Вот вечером и поговорим, кто кому и сколько должен, – завершил я разговор.

Слуги расставили тарелки, блюда, розетки с вареньем. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел – и не смог. Придвинул ближе тарелку с мясной нарезкой и вилкой подцепил кусок буженины. Анисим тут же отрезал от запеченной с яблоками утки большой кусок и положил мне. Ел я быстро, жадно, но почти не чувствуя вкуса. С тем же успехом мог проглотить пресную кашу – разницы никакой.Условие Бадмаева, так не понравившееся мне после ночи молитв, сейчас казалось еще загадочнее.

– Иди поспи, – дед смотрел на меня очень внимательно. – Всю ночь молитвы читал.

– Ты слышал? – удивился я.

Иван Васильевич кивнул. Я действительно чувствовал усталость. Глаза слипались, тело будто налилось свинцом.

– Ты прав. Пойду, дед. И… вот очень прошу тебя,сильно не геройствуй, а то еще одна такая ночка – и я рядом с тобой лягу, – сказал ему.– Анисим, присмотри за Иваном Васильевичем?

– Идите уже, Федор Владимирович, не беспокойтесь, все будет в полном порядке, – уверил меня Анисим.

Я вышел, добрел до своей комнаты, буквально засыпая на ходу. Скинул одежду, рухнул на кровать, натянул одеяло до самых глаз. Постель пахла медом и, прежде чем заснуть окончательно, я с улыбкой подумал, что это Настин запах.

Вечерний визит Бадмаева я проспал. Проснулся следующим утром. Рядом, положив голову мне на плечо, лежала Настя. Я погладил ее по волосам, осторожно прикоснулся к щеке, провел подушечками пальцев по ее нежной коже. Она открыла глаза и улыбнулась. И тут же потянулась ко мне.

Я забыл, как это оказывается сладко – целовать любимую женщину!

Из постели выбрались через час…

Настя, смущенно отводя взгляд, прошептала:

– Федя, ты меня любишь?

– Вот глупая, – я рассмеялся. – Конечно, люблю.

– А Елизавету Рябушинскую тоже любил? – она нахмурилась и повернулась ко мне спиной.

Женщины, что с них возьмешь?

Я осторожно сжал ладонями ее плечи, развернул к себе и, посмотрев в лицо, серьезно сказал:

– Я расскажу тебе, но давай сразу договоримся: больше ты эту тему не поднимаешь?

Она кивнула.

– С Рябушинской я поехал из чистого любопытства, на встречу с эсерами. Кроме нас с ней, в той гостинице было еще три человека. Тут же сообщили о том, что полицейские устроили облаву. Те трое ускользнули, а я и Рябушинская не успели. Но все выглядело так, будто у нас тайное любовное свидание. Пусть и не специально, но я скомпрометировал девицу, и девицу не простую, а из хорошей семьи.Мой дед и старший брат Елизаветы Павловны тут же вцепились в меня мертвой хваткой, – я говорил и наблюдал, как ревнивая обида исчезала из Настиных глаз, как в них появилось понимание. – И больше это имя ты не вспоминаешь, – с нажимом произнес я. – Договорились?

Настя кивнула.

За завтраком дед выглядел отлично, не скажешь, что буквально сутки назад едва не умер. О визите Бадмаева говорить ничего не стал, неопределенно махнув рукой…

– Змей – он и есть змей. Аспид! – проворчал Рукавишников.

Я думал, что Настя будет смущаться за одним столом с Рукавишниковым, но ошибся. Дед рядом с ней превратился в кусок мягкой глины, из которого девушка лепила все, что душе вздумается. За время болезни он, кажется, привык слушаться свою строгую медсестру.

– Эх, Анастасия Никифоровна, был бы я помоложе… – и вздыхал, подкручивая ус.

– Глупости говорите, – Настя рассмеялась, звонко, радостно. – Но уж лучше говорить глупости, чем кашлять и в жару бредить.

– Что, много я говорил, пока без сознания был? – дед заволновался. – Поди ругался, как пьяный сапожник в базарный день?

– Не без этого, – Настя посмотрела на старика с некоторым лукавством во взгляде. – А еще про клад говорили, где его спрятали и как к нему добраться,только Анисим знает.

Анисим после этих слов выронил тарелку, она со звоном ударилась о паркет. Слуги бросились собирать осколки.

Дед помрачнел. Однако, это было не все, и Настя продолжила, «добивая» его:

– А еще про какие-то акции говорили, так переживали, что мало купили, – она нахмурилась, сморщила носик, – но какие – я не запомнила. Вроде как императорские…

Я для себя отметил, как дед после этих слов быстро перевел разговор на другую тему, как забегали его глаза. Надо будет серьезно заняться ценными бумагами. Если война с Японией все-таки начнется, надо будет скупать их, пока цена будет падать. Но потом сразу же, как только начнется восстановительный рост, избавляться. Насколько помню, половина Европы разорились на том же железнодорожном консолидированном займе Российской Империи. Кажется. Был какой-то скандал, связанный с Ротшильдами, но что точно случилось, я не смог вот так сразу вспомнить.

Следующее утро началось со скандала. Дед прочел в газете несколько маленьких заметок примерно такого содержания: «Ходят упорные слухи, что Иван Васильевич Рукавишников, обладатель огромного состояния, скончался. И что смерть его скрывается от общественности. Что это? Игры наследников? Это нам предстоит узнать», – и дальше в том же ключе.

– Васька, гаденыш, расстарался! – взвился Рукавишников и побежал в телефонную комнату.

Он кричал так, что слуги шарахались после каждого его возгласа. Видимо, мало никому не показалось, потому что на следующий день по Санкт-Петербургу бегали мальчишки-газетчики, зазывая покупателей:

– Свежие новости! Магнат Рукавишников жив! Слухи о его смерти сильно преувеличены!..

За делами – я теперь больше помогал деду,входил в управление его «империей», проводил встречи с деловыми партнерами и компаньонами, ездил на заводы и фабрики. За делами я как-то совсем забыл о Бадмаеве и его загадочных словах по поводу долга.

С Петром Александровичем мы все-таки встретились. Не скоро, спустя три месяца после той памятной ночи. Время пролетело как-то удивительно быстро…

Мы с Настей заняли отдельный флигель в Рождествено. Я сначала хотел перебраться в город, но передумал – из-за Волчка. Все-таки вольный зверь, ему простор нужен. Да и деда боялся одного оставлять, что уж говорить.

Василий, который очень не любил русскую зиму, в этом году не уехал в свою любимую Италию. Правда, и к Ивану Васильевичу в гости он не заглядывал, но, как рассказывала Елена Ивановна, здоровьем отца интересовался постоянно. Я знал, чем вызван этот интерес, но не комментировал, понимая, что моя экзальтированная тетушка живет в мире, где все люди добрые,и подлость в ее мире не существует как явление.

Весна в девятьсот третьем году радовала ранним теплом, дожди, обычно заливающие Санкт-Петербург, случались, но не так часто, как ожидалось.