Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Да что там за работа? – вздыхал он, когда случалось перекинуться словом. – Дров кому наколоть, али поклажу донести. Бывает еще надо печь какой хозяйке прочистить.

– Слива, а хочешь заработать? – как-то спросил его.

– Да кто ж не хочет, барин? – Слива горестно вздохнул. – Уж и забыл, когда грошик какой в кармане звенел. Раньше я у портного работал, так тот что удумал, чтобы мне жалованье не платить, сказал. Что я у него три рубля украл. Я утек, теперь вот вроде и не прячусь сильно, а в нормальное место не возьмут. Как-то в трактир устроился, половым. Так этот ирод меня там увидел, как давай орать, мол, держите вора, так я снова и утек. Так и мыкаюсь.

– В Рождествено надо сходить, в господский дом. Там Анисим, приказчик – найдешь его, – я сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Передашь записку. Он даст денег.

– Сделаю, барин, – ответил Слива.

Он тут же отправился в путь. До Рождествено два часа ехать, пешком мужичок в вечеру доберется.

Нога почти перестала болеть, я уже и забыл о травме. Но о душе того же сказать не мог. Как там Настя? Извелась вся, переживая обо мне – я в этом не сомневался. Я тоже извелся, не мог отделаться от чувства, что Насте угрожает опасность. На похоронах деда не был, корил себя за это тоже, хотя – что толку?

Больше всего угнетала вынужденная бездеятельность и неизвестность. Бокий с Камо больше не появлялись, как в воду канули.

Отправив мужичка с письмом к Анисиму, я с нетерпением ждал его возвращения. Думал, что придет завтра к вечеру, но Слива появился в тот же день, в аккурат к ужину. Его привез Анисим.

Коляска приказчика едва остановилась у дверей, как он тут же соскочил с нее и вбежал в дом.

– Федор! – выдохнул он. – Настя пропала!

Глава 12

Анисим стоял передо мной бледный, растрепанный, с глазами загнанного зверя. Дышал тяжело, будто от Рождествено бежал бегом, а не ехал на коляске. На лбу крупные капли пота, рукав в темных разводах – видимо, утирал грязное лицо. Я его никогда раньше не видел таким. Приказчик моего покойного деда всегда отличался аккуратностью. Право, привычнее было видеть его в белоснежной рубашке и в белых перчатках, чем таким вот – измотанным, запыленным.

– Говори, – потребовал я. – Рассказывай все, с самого начала.

Он перевел дух, но когда начал говорить, его голос все равно ломался.

– Когда Ивана Васильевича похоронили, Настя сама не своя ходила. И за тебя сильно переживала. Сядет у окна и молча сидит весь день. Мы с Глафирой Сергеевной что только не делали, но Настеньку будто погасил кто. А вчера она мне говорит, мол, пойду в больницу. Хоть делом буду занята, отвлекусь. Я ее до нашей больницы в Рождествено проводил, строго настрого наказал, что встречу вечером. А когда пришел за ней, мне сказали, что Настя уже ушла. Я ругаться начал, что отпустили, а мне что в ответ? Мол, вольный человек, куда хочет, туда идет. Мол, нет такого закона, против воли удерживать. Да и выбежала она быстро, и сразу в пролетку заскочила. Я сторожа пытал, тот сказал, что обычный извозчик, каких у каждого вокзала или гостиницы тьма стоит.

– Анисим, да Бог с ним, с извозчиком! – я едва сдерживался, чтобы не закричать на приказчика. – Не тяни, говори, почему ушла, не дождалась тебя?

Анисим хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сухой хрип. Матушка Александра тут же налила в кружку воды и подала ему. Анисим пил жадно, крупными глотками. Но руки его тряслись и он то и дело плескал на бороду, на рубаху.

Наконец, утолив жажду, он отдал кружку хозяйке дома и поклонился:

– Благодарствую, – потом снова повернулся ко мне, продолжив рассказ:

– Записку Анастасии Никифоровне передали, якобы от вас. Так-то вот выманили, значит, и увезли. А куда – неведомо. Но это я потом понял, когда письмо получил. А сразу-то домой побег, думал, может, разошлись где по дороге. От больницы до поместья-то рукой подать. Но в поместье Насти не было. А потом письмо передали, для тебя, Феденька. Ну ты уж прости, я взял на себя смелость, прочел. Вот тогда все и стало понятно, – и он протянул мне белый конверт.

Я почти вырвал его из рук приказчика, достал письмо, развернул сложенный вчетверо лист и быстро пробежал глазами.

– Ты вслух читай, Федор, – попросил Гапон.

Я прочел:

– «Глубокоуважаемый Федор Владимирович, имею честь сообщить вам, что ваша обожаемая супруга временно гостит в надежном месте. Ей ничего не угрожает. Пока… – слово „пока“ подчеркнуто двумя линиями. – Однако дальнейшее благополучие вашей дражайшей супруги зависит от вашего благоразумия. Предлагаю вам встретиться немедля, сегодня в трактире на Сенной улице. К вам подойдет мой доверенный человек и передаст дальнейшие инструкции».

Я смял бумагу в кулаке и бросил на пол. Но тут же, спохватившись, поднял, расправил и поднес к лицу. Понюхал. Знакомый аромат: сирень, которая больше подходит для женских духов, тут же древесные нотки и едва уловимый запах розы. Догадаться, кто писал письмо труда не составило.

– Васька. Его парфюм, – ответил на невысказанный вопрос Анисима.

Он выхвалил у меня лист, почти уткнулся в него носом и шумно втянул воздух.

– И точно, он, шельмец, его французской водой пахнет, – Анисим виновато посмотрел на меня. – А я-то даже и не подумал, понюхать-то.

– Васька – это Василий Рукавишников? – Георгий Аполлонович подошел ближе. – По письму видно, что не простой человек писал, грамотный. Пойдешь? – он нахмурился. – Я бы не советовал – ловушка.

– Даже не сомневаюсь в этом, – ответил ему и тут же задал вопрос:

– А если бы ваша жена пропала, как бы поступили в такой ситуации, а, Георгий Аполлонович?

– Так же, – коротко ответил он, бросив на супругу взгляд, полный сомнения. – Хотя моя Сашенька вряд ли рискует быть похищенной. Слишком уж кулак у нее тяжелый.

Матушка Александра в сердцах шлепнула мужа кухонным полотенцем и тут же метнулась к столу, снова налить воды Анисиму, который запричитал:

– Ой, чует мое сердце, пакость какую Василий задумал!

– Пакость. Но пойду, – ответил ему.

Прошел к лавке, взял картуз, пиджак и направился к дверям. Уже выходил, когда Гапон предложил:

– Подождал бы, Федор? Я дам знать Бокию, подстрахуют.

– Не стоит. В любом случае жандармы будут. Так я один отвечу, а то всех арестуют, – и вышел за дверь.

Анисим семенил следом, не отставая ни на шаг.

– Федя, Феденька, может, не надо? – бормотал он. – Может, сообщим, кому следует?

– Не надо. Василий – мой дядька. Решим сами, по-семейному. Зачем чужих впутывать.

Анисим перекрестился три раза – мелко, часто. Лошадь перебирала копытами, вся в мыле. Жалко скотину, но выбирать не приходится, надо ехать – и быстро.

– Садись, – сказал я и запрыгнул на место извозчика.

Анисим попытался возразить, но я посмотрел так, что он осекся.

– Давай быстрей, – рыкнул на него.

Он больше не спорил. Влез в пролетку. Я щелкнул вожжами. Лошадь сорвалась с места так, что земля из-под копыт брызнула.

До Сенной ехали молча. Анисим бросал на меня обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Случайный пешеход едва не попал под копыта, но успел отскочить. Я оглянулся. Человек стоял на дороге и крестился. Не стал останавливаться – живой, и ладно.

К трактиру подъехали уже в сумерках. Старая, облупившаяся вывеска гласила: «Рай для усталых».

– Ты жди здесь, – бросил Анисиму.

Он хотел возразить, но я протестующе поднял руку. Толкнул скрипучую дверь, вошел. Внутри гудел народ. Было людно и шумно. Горел желтый свет, по стеклам ползли тени, но углы, как всегда в подобных заведениях, темные. В нос ударили трактирные запахи: кислое пиво, жареный лук, пот. Глаза заслезились от густого дыма смолящих самокруток. Народу много: извозчики шумной компанией, половые, шмыгающие по залу с засаленными полотенцами на плечах, какие-то оборванцы за дальними столами.

Я остановился у входа, огляделся. Никто не смотрел в мою сторону, подумаешь, еще один поздний посетитель. Увидев свободное место прошел в зал, сел. Тут же подскочил половой.

– Чего изволите, господин? – он сдернул с плеча полотенце, протер им стол, смахивая крошки прямо на пол.

– Ничего, – я даже не взглянул на него.

Половой, что-то пробурчав себе под нос, направился к шумной компании за соседним столом, с тем же вопросом:

– Чего изволите?..

Долго ждать не пришлось. От дальней стены отделилась фигура в обносках явно с господского плеча. Я даже узнал эти обноски, путь и изодранные до невозможности. Васькины ярко-синие штаны и пиджак, когда-то имевший оранжевый цвет, но теперь покрытый пятнами самого разного происхождения. Неприятный тип – лицо в оспинах, борода жидкая, спутанная, с застрявшими крошками и сухими травинками.

Он остановился рядом, без спроса сел напротив. Склонив голову на бок, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд. Получилось не сразу. Видно, уже принял на грудь, и не раз.

– Федор будете? – спросил он сиплым голосом.

Я смотрел на него прямо. Оборванец в Васькиной одежде опустил глаза, но тут же вскинулся. Сунув грязную руку во внутренний карман когда-то шикарного, дорогого пиджака, достал бумагу. Положил передо мной на стол, встал и направился к выходу. Я не стал читать послание, тоже пошел к двери.

Мужичок был приметным и, следуя за ним на пролетке, велел Анисиму не слишком приближаться. Впрочем, ему дела не было до тех, кто идет или едет мимо. Он явно торопился получить награду за выполненное поручение.

Пока ехали, развернул и прочел послание: «Предмет вашего обожания находится в надежном месте, в Коломне, в известном вам домике. Если хотите ее получить живой и здоровой, приезжайте туда только совершенно один. В противном случае ее жизнь будет очень короткой, а смерть болезненной».

Прочел и, скомкав бумагу, бросил ее на пол пролетки.

– Сукин сын! – выругался сквозь сжатые зубы.

Василию это не сойдет с рук. Письмо составлено так, чтобы я, обезумев, в бешенстве и беспокойстве за жену, сломя голову помчался в Коломну.

В мое время Коломна была престижным районом Петербурга, где жили в основном люди состоятельные. Но сейчас это практически окраина, в основном, рабочая. Тот «домик», который упоминался в письме, был приобретен Иваном Васильевичем прошлой осенью, под будущее строительство. И я прекрасно знал и само место, и строение – небольшой, в два этажа, ветхий домик. Жильцов расселили, но снести его не успели.

Нельзя судить людей по себе, а Василий явно допустил эту ошибку. Это он у нас был эмоциональным, экзальтированным и малейшая неприятность надолго выбивала его из колеи. Он порой по несколько дней не мог ни о чем думать, расстроившись от того, что посадил пятно на любимые брюки. У меня мозги по-другому работали. В острых ситуациях чувства будто отключались, и я начинал соображать очень быстро, просчитывая на несколько шагов вперед.

Что я знал точно? То, что Василий никогда не платит денег за поручение вперед. А это значит, что сейчас пьяница идет к нему, получить причитающееся. И явно идет не в Коломну, до которой добираться далеко и долго, и явно не пешком. В Коломне точно засада. Не знаю, либо жандармы, либо головорезов нанял. Но Насти там точно нет. Настю Василий от себя не отпустит, но и вреда ей не причинит – в этом я был уверен на все сто процентов.

Так, неспешно, мы доехали до доходного дома на Выборгской стороне. Оборванец вошел в подъезд, я следом за ним. Поднялся на второй этаж и постучал в одну из дверей, покрашенных коричневой краской.

– Ну что, сделал? – услышал я голос Василия.

– Да, барин, все, как вы приказывали. Мне б денежку получить, – прогнусавил оборванец.

– На вот, держи, заработал, – послышался звон монет.

– Премного благодарствую! – и снова звон, видимо, пересчитывал деньги.

Я тихо спустился вниз, вышел и подождал, пока пропойца в Васькином пиджаке уйдет. Тот вообще не смотрел по сторонам, едва ли не бегом направившись в сторону ближайшего питейного заведения.

– Анисим, – я махнул рукой, подзывая приказчика. – Твоя задача забрать Настю и увезти, подальше отсюда. За ее безопасность отвечаешь головой.

– Федя, так здесь ли она? – всхлипнул Анисим, разглядывая окна доходного дома: кое-где горел свет, слышались звуки бьющейся посуды и скандала.

– Здесь, – и я снова вошел в подъезд.

Быстро взбежал на второй этаж, к коричневой двери. Не постучал – ударил ногой, выбив хлипкий замок. Петли жалобно звякнули, я влетел в комнату.

Василий сидел в кресле у двери, в халате, наброшенном поверх белоснежной рубашки, в мягких домашних туфлях. На столике рядом с ним початая бутылка коньяка, фрукты.

Самодовольная улыбка сползла с его лица, когда он увидел меня.

– Ты?.. Ты же должен в Коломне быть! – воскликнул он, вскакивая на ноги.

Шагнул к нему, размахнувшись, впечатал кулак в его наглую физиономию. Он крутанулся вполоборота, рухнул. Но тут же вскочил – с револьвером в руках.

– Щенок! – заорал он. – Сколько пытаюсь от тебя избавиться! Думаешь, если дед на тебя переписал все, так и наследников за тобой не будет?

– Будет, но не ты, – ответил яму.

Василий встал, но подойти ближе не рискнул.

– Одно движение – и ты труп, – предупредил он.

– Федя! – раздался крик из-за закрытой двери смежной комнаты.

Василий дернулся, глянув на дверь. Отвлекся от меня всего на секунду, но этого хватило для рывка. Следующий миг – мы падаем, сцепившись. Еще один миг – выстрел.

Пуля ушла куда-то в стену.

Удар. Тяжелая напольная ваза обрушилась Василию Рукавишникову на голову. Он охнул – удивленно, по-детски, и мешком осел на пол. Я подобрал выпавший из его руки револьвер, сунул в карман.

– Спасибо, во-время, – поблагодарил неожиданного помощника.

– Прости Господи, – пробормотал Анисим. – Надеюсь, не до смерти?

Но я его не слушал. Откинул засов на двери в смежную комнату и обнял Настю. Она прижалась ко мне, мелко дрожа всем телом.

– Ну будет, будет, – успокаивающе прошептал я. – Уходить надо.

Настя молча кивнула, осторожно обошла лежащего на полу Василия. Под его головой собиралась лужица крови. Я нагнулся, проверил пульс.

– Все-таки убил ирода?.. – прошептал приказчик.

– Нет, жив. К утру может быть очухается, – успокоил его.

На Анисима страшно было смотреть: в глазах ужас, на лице раскаяние.

– Пошли, – подтолкнул его к двери. – Давай быстрей, сейчас если на выстрел люди набегут, мало никому не покажется.

Я вышел на лестничную площадку, Настю держал за руку. Анисим обогнал нас и первым спустился по лестнице. Он аккуратно выглянул за дверь и, обернувшись, махнул рукой.

– Все тихо, – прошептал он. – Никого.

Мы выбежали на улицу, но до пролетки дойти не успели – возле неё уже топтался городовой. Я потянул Настю за собой в сторону, в грязный двор-колодец.

– Бегите, я отвлеку его, – прошептал Анисим и, прежде чем я успел остановить его, побежал к городовому с криком:

– Барина убили!

Мы с Настей вжались в небольшую нишу между окнами первого этажа, стараясь слиться со стеной.

– Господин городовой, хозяин тут был, захожу – он в крови весь. Убивцы напали, пока меня не было, – тараторил Анисим.

– Показывай, где! – рявкнул городовой.

Анисим метнулся к подъезду, представитель власти, гремя шашкой, кинулся следом. Я выждал пару минут, прикинув, что уже должны подняться в квартиру, и только тогда пошел к пролетке. Медленно, по хозяйски, похлопал по боку лошадь, помог жене устроиться на сиденье, сам сел рядом. Взмахнул вожжами – и мы медленно выехали на темную, освещенную редкими фонарями, улицу.

До Большой Морской добрались быстро, благо, дом моей тетки находился неподалеку от доходного дома, где Василий прятал Настю. Набоков – сейчас это единственный человек, который может помочь мне. И Настя у Елены Ивановны будет под защитой.

Дверь открыл лакей – заспанный, злой.

– Куда прете, ночь на дворе, – он грубо остановил нас в дверях. – Осади назад, – он уперся рукой в косяк, преграждая дорогу, – в приличный дом ломитесь, сейчас городового крикну.

– А ну убрал руку, быстро, – я оттолкнул его в освещенное фойе и прошел в дом.

– Федор Владимирович, – наконец, слуга узнал меня. – Анастасия Никифоровна… – он ошарашенно переводил взгляд с меня на мою супругу и назад. – Да что ж вы в неурочное время-то? Хозяева уж спят давно…

– Зови экономку, пусть готовит комнату для моей жены, – я провел Настю к небольшому диванчику, усадил, сам присел рядом.

– Ты как? – спросил ее.

– Слава Богу, ты жив, – прошептала Настя, проигнорировав мой вопрос. – Мне когда письмо принесли, якобы от тебя, что лежишь при смерти, с пулевым ранением, что меня хочешь видеть, так я обо всем и забыла. Села в пролетку, как глупая курица.

– Настя, никогда, слышишь, никогда больше так не делай, – я посмотрел в ее серые глаза, усталые, полные горя. – Я никогда никого не пришлю к тебе с запиской. А если вдруг пришлю, то напишу секретное слово, чтобы ты точно знала, что это от меня.

– Какое слово, Федя? – сонно прошептала Настя.

Я задумался. Действительно, какое слово, которого никто не знает, и никто никогда не догадается. Вдруг вспомнился давний сон, потом та девчонка на Потеряевском руднике, которая пропала у черной березы.

– Мрия, – прошептал ей прямо в ухо. – Мрия – это значит мечта. Запомнишь?

– Конечно, – кивнула Настя и повторила:

– Мрия… Красиво звучит. Как будто чье-то имя.

– Господин, что случилось? – послышался голос экономки. – Господи Боже! В такое время, в таком виде!.. Следуйте за мной, в гостевую.

Очень скоро Настя спала. Она уснула, только прикоснувшись щекой к подушке.

Я укрыл ее одеялом, какое-то время смотрел на нее, потом выключил лампу и уже хотел прилечь сам, как в дверь осторожно постучали.

Открыл. За дверью стоял лакей.

– Владимир Дмитриевич изволили встать и просят вас пройти в кабинет, – сообщил он.

Глава 13

– Тише! – прошипел я. – Настю разбудишь.

– Прошу прощения, господин Рукавишников, – прошептал лакей.

Он отступил в темноту коридора, пропуская меня. Но потом пошел впереди, освещая путь толстой свечой. Света от нее было немного, но строгие лица на портретах, висящих на стенах, он иногда выхватывал. Казалось, родственники этого семейства смотрят на меня с осуждением: близкие родственники, дальние, свойственники, имен которых уже не помнят – все они. Будто спрашивают: «Кто ты такой, Федор Рукавишников»? Я много раз проходил по этому коридору, но только сейчас, в свете свечи, заметил, что женщина в черном чепце сжимает губы так, будто проглотила горькую пилюлю, а мужчина в цилиндре держит в руках книгу, заложенную пальцем уже навечно. В дрожащем свете свечи лица на мгновенье оживали, и мне казалось, что веки моргают, а губы кривятся.

Лакей ступал неслышно, старался ставить ногу на носок, чтобы не бухнуть пяткой или не заскрипеть половицей. Кажется, он был суеверен и боялся этих портретов. По крайней мере, проходя мимо изображения дамы в чепце, он быстро наложил знамение и прошептал: «Чур меня, Господи!»…

Тяжелый медный подсвечник в его руке в такие моменты наклонялся и на пол капала капля воска.

Наконец, лакей остановился перед дверью из темного дерева, вместо ручки – медное кольцо, под ним скважина для ключа. Стучать мой сопровождающий не стал, привычно толкнул дверь плечом и отступил, пропуская меня.

Я шагнул в большой кабинет, невольно зажмурившись: горел и верхний свет, и четыре лампы с зелеными абажурами, стоявшие на столе и тумбах.

Набоков не курил никогда. По крайней мере я его не видел ни с трубкой. Ни с сигарой или папиросой. В кабинете пахло только воском и еще в воздухе витал неуловимый аромат восточных благовоний, очень модных в «прогрессивных» кругах.

Над пустым, вычищенным до блеска камином висел портрет знаменитого адвоката Плевако: огромный лоб с большими залысинами, львиная грива, бородка. В его глазах, написанных маслом, нет ни доброты, ни злобы – только острый ум, только решимость, только воля.

– Да, Федор, задал ты нам задачу, – вздохнул Набоков вместо приветствия.

Он сел за стол и положил локоть на сукно – на светлое пятно, где обычно много лет лежит рука пишущего. На столе – чернильница с крышкой, украшенной самоцветами – яшмой и малахитом, стопка чистых листов бумаги, пресс-папье. Владимир Дмитриевич во всем такой: порядок и только порядок.

Я остановился, окинул взглядом кабинет, потом прошел к креслу, стоящему метрах в трех от стола. Сел, устало вытянул ноги и, пытаясь размять шею, повернул голову сначала вправо, потом влево.

Набоков одет по-домашнему – на нем шикарный шелковый халат. С моего места видны его ноги под столом,и туфли на босу ногу. Он смотрел на меня сонными глазами, на лице усталость, беспокойство и в то же время облегчение.

– Федор, что ж ты во внеурочное время?Я уже спать лёг. А Ляля в Выре сегодня ночует. Детям слегка нездоровится. Да и в её положении удобнее за городом. Так что тебе повезло,что застал меня, так-то я собирался в Выру ехать. Дела знаешь ли общественные… – он вдруг осекся, посмотрел на меня и, пробормотав:

– О чем это я толкую?.. – крикнул:

– Иван, быстро кофе! И что-нибудь закусить, – помолчал, слушая громкий топот ног за дверью, потом повернулся ко мне.

– Прошу прощения, видимо, со сна туго соображаю. Я рад, что с тобой все в порядке. Предварительно я прояснил ситуацию, но ты сам понимаешь. Что без тебя и без твоих показаний дело застопорилось в том виде, в каком его подал Спиридович. Но – после кофе, все после кофе.

Лакей с большим серебряным разносом появился минут через пять. Он молча прошел к небольшому столику возле кресел, выставил на него высокий кофейник, маленький пузатый молочник и мизерные чашечки. Разлил кофе по чашечкам и одну передал хозяину. Поставив осторожно кофейную пару рядом с ним.

– Легкий ночной перекус будет минут через пять. Есть какие-то особые пожелания? -церемонно поинтересовался лакей.

– Иван, оставь ты эти расшаркивания, – Набоков раздраженно скривился. – И не надо вот так вычурно напоминать мне каждый раз, что ты служил раньше у князя Ухтомского и прислуживал во время визита Государя Императора. Давай дуй в столовую, что с вечера в буфете осталось, то неси.

Лакей чопорно поджал губы и вышел, обиженный в своих лучших чувствах. Вернулся еще через пять минут, мы как раз успели допить кофе.

– Все, что в буфете осталось, – и он водрузил рядом с кофейником большой поднос. На нем какая-то выпечка, буженина, колбаски, нарезанные прозрачными кусочками, шоколад и пирожные – уже заветрившиеся, к слову.

– Все, Иван, можешь идти, – спровадил его Набоков и вслед уже строго:

– И не вздумай мне подслушивать под дверями!

На лице лакея мелькнуло оскорбленное выражение.

– Это возмутительно и недопустимо, – возразил он.

– Все, хватит из себя английского дворецкого строить. Я понимаю, что у Эспера Эсперовича не забалуешь. В железных рукавицах вас всех держал. И думаю, он прав был, надо будет ввести такие правила, что за навязчивость рублем наказывать, – и Набоков удовлетворенно хмыкнул, услышав, как тут же за слугой захлопнулась дверь и он нарочито громко затопал, удаляясь от двери.

– Вот порой сам себя ругаю за излишнюю демократичность, а что сделаешь? Добрый я, – он прошел ко мне, сел на соседнее кресло и, ухватив с подноса кусок булки и кусок буженины, быстро соорудил себе бутерброд. – Я пока перекушу, а ты рассказывай, – потребовал он и тут же впился зубами в буженину.

Он вернулся на свое место, а я, прежде начать говорить, налил себе еще кофе и сделал глоток крепкого напитка. В голове прояснилось.

– Владимир Дмитриевич, выслушайте меня не перебивая и, если возможно, предоставьте защиту, – я сразу перешел к делу, но не договорил, Владимир Дмитриевич перебил меня, воскликнув:

– Да, Бог с тобой, Федор, мы же свои! Тут даже вопросов не может возникнуть.

– Когда отсюда уехал Василий? – спросил я.

– Слуги говорят, что третьего дня ночевал. Затем сказал, что отъезжает заграницу. Думаю, уже укатил в свою любимую Италию, – ответил муж моей тетки.

– Если бы… – я вздохнул. – Дело в том, что Василий похитил Настю. Держал у себя взаперти,а мне отправил анонимную записку о том, что удерживает мою жену, но отпустит в обмен на мою свободу, – и я рассказал ему подробно, не упуская ни одной мелочи – с того самого дня, как мы с моим дедом поехали на встречу с Плеве на Аптекарском острове.

– Бог мой, какие ужасы ты мне рассказываешь! – воскликнул он, но тут же погасил эмоции и по-деловому подобрался – как на суде. Взял лист бумаги, сделал несколько коротких пометок. – Василию не поздоровится у меня! Этого шельмеца давно надо поставить на место. Уму непостижимо, утворить такое⁈

Тут внизу раздался громкий стук и чей-то голос повелительно загремел:

– Откройте! Откройте!

– Я сейчас разберусь. И в случае если ты невиновен… то, может быть, дашь объяснения в Полицейском департаменте? Я обещаю устроить встречу с самим Зубатовым и Лопухиным. Тем более что Святополк-Мирский только что прибыл в столицу и в курс местных интриг ещё не вошел.

Тут буквально вбежал дворецкий. Сон с него слетел, будто и не бывало, глаза выпучены, губы трясутся.

– Владимир Дмитриевич! Там жандармы хотят обыск производить. Говорят, что важного государственного преступника ловят, – задыхаясь, протараторил он.

– Передай, что сейчас выйду. Федор, останься тут, – бросил он мне.

Владимир Дмитриевич покинул кабинет и поспешил встретить незваных «гостей». Я тихонько прошел следом. Совершенно не стесняясь, подслушал разговор в фойе.

– Чем обязан господа столь позднему визиту? – чопорно поинтересовался Набоков.

Жандарм смешался, как это всегда бывает с представителями подобных структур, когда они обнаруживают, что внушить страх не получилось.

– Прошу прощения… Господин… за беспокойство… – замямлил жандарм, но, видимо преодолев смущение, взял себя в руки и даже попытался говорить с нажимом:

– У нас есть сведения, что в доме скрывается опасный государственный преступник. По наблюдениям филеров он вбежал сюда.

– К сожалению этого не может быть.

Здесь находится мой свояк. То есть племянник моей жены Елены Ивановны. И я как адвокат, общественный деятель и присяжный поверенный обязан защищать его законные права. Кроме того я обязываюсь доставить его в Полицейский департамент, где он даст исчерпывающие разъяснения лично Зубатову Сергею Васильевичу. О чем мы с вами уважаемый поручик… Мнэ… Прошу прощения, ваше имя отчество?

– Петров Сергей Леонидович, поручик отдельного корпуса жандармов, – ответил вконец растерявшийся представитель власти при исполнении.

– Пройдемте в телефонную комнату, – Набоков отступил от дверей и вытянул руку – и приглашающе, и одновременно показывая жандарму направление.

Послышался топот ног и затем хорошо поставленный баритон моего свояка. Говорившего по телефону.

– Сергей Васильевич? Прошу прощения что обеспокоил во внеурочное время, – удалось мне расслышать. – Тут у меня поручик Петров пытается заарестовать в моём доме известного вам Федора Рукавишникова…

Дальше зазвучали лишь отдельные реплики, но и благодаря этим отрывкам контекст диалога был вполне понятен:

– Да-да-да… безусловно…завтра мы вместе явимся к вам к девятиутра…

– Всенепременно даст полнейшие объяснения…

– Я полагаю это происки известного вам лица командированного из Киева.

– Ив высших сферах недовольны.

– Я лично и мои товарищи делают всё возможное…

– Ах это такая трагедия. такая трагедия И неужели никакой зацепки? – И тут они нашли козла отпущения в лице моего родственника?..

– До свидания Сергей Васильевич. До встречи…

– Трубочку дать вашему поручику? С огромным удовольствием!

Затем послышался громоподобный голос поручика:

– Поручик Петров ваше благородие! Так точно! Личное распоряжение ротмистра Спиридовича! Так точно, остолоп! Дурак стоеросовый! Разрешите выполнять?

Уже в дверях жандарм остановился и как-то даже жалобно попросил:

– Простите великодушно, ошибка вышла. Вы уж на меня сильно не жалуйтесь?..

И вышел, осторожно прикрыв за собой двери.

– Ну все, Федя, пока отодвинули проблему. Иди спать. Тебе отдохнуть надо после все перипетий, я тоже посплю, – он, было, пошел в свою спальню, но остановился и подозвал дворецкого.

– Вот что, голубчик, пошли лакеев в дом моего тестя – в Рождествено. Пусть Глафира Сергеевна соберет чемоданы для Федора Владимировича и Настасьи Никифоровны. Скажи там, в поместье, Анисиму, что молодой хозяин с супругой отправляются в путешествие.

И он открыл дверь своей спальни. Я вернулся в свою. Где-то в конце коридора часы отбили два ночи. Прикрыл двери и тихо прошел к кровати. Плотные шторы закрыты, только тонкая полоса лунного света падает на пол.

Разделся, нырнул под одеяло. Настя прижалась ко мне, но не проснулась. Она спала тихо, дыхание почти неслышное, лицо безмятежное, спокойное. Уткнулся носом в ее волосы, мимоходом подумав, что отросли, теперь и не скажешь, что не так давно едва выжила после тифа.

Осторожно положил ладонь на ее живот. Вдруг подумал: а почему у меня в той моей жизни не было детей?.. Обещаю себе, что больше не дам даже пылинке упасть рядом с ней. Лучше будет, если отправить ее на юг, вместе с женой Набокова. Подальше от все бед – возможных и невозможных.

Благими намерениями вымощена дорога в ад, и я это утверждение проверил на своей шкуре. Утром только заикнулся про отъезд, как получил первый полноценный скандал. Даже не знал, что моя милая добрая Настенька умеет так ругаться. С нее вмиг слетел весь столичный налет, приобретенный в Санкт-Петербурге, явив на свет ту бойкую деревенскую девчонку, которую я когда-то полюбил.

– И что ж ты, дурень такой, удумал? Да я ж тебе не кисейная какая мамзеля, чтобы чуть что в обмороки хлопаться да ветерка малейшего бояться. Беда у тебя? Так я рядом буду и за руку тебя крепко возьму, – возмущенно закричала она.

– Настя, – попытался урезонить жену, – ты о себе не думаешь, так о ребенке подумай. Ему-то каково? Дите же вместе с тобой беду чувствует.

– Это наше дите, и оно у нас крепкое – в обоих родителёв, – отрезала Настя, не замечая, что говорит просторечными словами.

В дверь постучали. Я, признаться, обрадовался – хорошая причина отложить спор на некоторое время, и пригласил:

– Войдите!

Появился лакей. Кланяясь, поставил два баула. Потом еще двое слуг внесли большой чемодан. И следом за ними появился Анисим.

Ну как же я не подумал! Куда без него!

– Федя! Настенька! – он кинулся ко мне, обнял. – Слава Богу, все обошлось. Ну, не буду вам тут занудствовать, пойду, подожду в людской, он метнулся к двери, уже открыл ее, но обернулся и добавил:

– Теперь я от вас ни на шаг, Федор Владимирович!

И поклонился.

– Тебе после деда досталось самое дорогое наследство, – заметила Настя.

– И какое же? – не сразу понял я.

– Анисим, – ответила жена и фыркнула.

Завтрак накрыли на троих. Анисим в своих неизменных белых перчатках, взял на себя обязанность лично прислуживать за столом. Настя попробовала одно блюда, другое, сморщилась. Анисим, заметив это, кивнул одному из лакеев. Тот поставил перед ней серебряное блюдо, открыл крышку и отошел. На блюде лежали соленые огурцы. На лице Насти был написан такой восторг, что я невольно разулыбался. Но когда она стала есть огурцы вприкуску с шоколадом, не смог сдержать смешок. Беременная женщина, что скажешь?