Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Я обратил внимание, как сразу подобрался немец.

– Я есть выдт-тить по делам, – пробормотал он и, едва не опрокинув стол, прытко вскочил на ноги.

Обручев вышел вслед за немцем, а я, оставшись один, развернул бумаги.

Почерк у Засса был четким, понятным и перевод старинного документа, который, кстати, лежал тут же, читался легко. Но вот то, что я прочел, просто повергло в шок. Перед глазами встала картина: пентаграмма на каменном полу в старой выработке, распятый казак и двое в масонских балахонах. Зря они тогда сына Черных схватили, никаких «ворот» открыть у Миллера и Рихтгофена бы не получилось. Не в этом месте и не та жертва.

«Ключик, ключик, где замочек?», – не к добру вспомнился Джалама. Замочек там, где мыс дедом и Митрохой стояли у входа в «храм», а вот ключик… Ключиком, согласно переводу Фердинанда Егоровича, была кровь – и не абы чья, а «дочери своего отца». Поняв, о чем эти слова, я похолодел. Смял лист с переводом и бросил в жаровню. Туда же полетел старинный манускрипт.

Выбежал из фанзы, краем глаза отметив, что профессор спешит к фанзе в сопровождении двух своих молодчиков. Я подбежал к своему жеребцу, быстро оседлал его. Уже вскочил на коня, как из фанзы донесся крик:

– Найн!!! Найн, найн, найн!

Когда Шнайдер выбежал из фанзы, он держал в руках обгоревший древний документ, бумага уже прогорела по центру, болталась в его руке черными, сожжёнными лохмотьями.

Профессор что-то прогавкал на немецком – видимо, сказал «фас» своим «доберманам» – и его подручные кинулись к сараям. Я не стал дожидаться, пока они оседлают лошадей и пустятся в погоню, пришпорил своего жеребца.

Одинокую фигурку в оранжевом одеянии я заметил уже когда выехал из Чугучака. Рефлекторно натянул поводья, жеребец обиженно заржал, встал на дыбы. Не удержавшись в седле, кубарем скатился в степную пыль, на секунду от удара вышибло дух. Вскочил на ноги, оглянулся. Вдалеке были видны два всадника. Достал пистолет, мельком подумав, что догнать коня не успею.

Джалама был спокоен, он сидел перед развязанным узелком, на котором стояла пустая чаша для подаяний. Он улыбался одними губами, взгляд его был, как всегда, непроницаемым, выражение лица – бесстрастным.

– Пойдем, – монах встал, поманил меня за собой.

За его спиной мерцала короткими всплохами «линза».

Он ступил туда. Я, даже не думая, вошел следом.

Глава 21

Вроде бы всего один шаг, но он мне показался длинным, как жизнь. Мир не схлопнулся, не взорвался, не распался на атомы. Я, кстати, тоже. Просто показалось, что мир вывернулся наизнанку – степь и небо поменялись местами, растянулись, наплевав на перспективу. Как будто кто-то взял мокрую ткань, выжал её как следует, и растянул за углы.

На миг я перестал чувствовать тело, стал звуком, но – всего на миг. Потом жар, потом обжигающий холод, и… я снова на твердой земле, рядом ушлый монах. Джалама смотрел на меня все так же бесстрастно. Мелькнула мысль, что это не бесстрастность, это – равнодушие.

Ноги перестали держать, я рухнул на колени. Пальцы по-прежнему сжимали пистолет, но оружие стало ледяным, почти примерзло к коже. Я поднял голову. Джалfма сидел, поджав ноги калачиком.

– Когда проходишь через ворота тех, кто был до нас, нельзя стразу стоять на ногах. Надо, чтобы из мир тебя принял, – и он, достав из складок оранжевого одеяния маленькую глиняную бутылочку, выдернул из горлышка пробку и протянул мне. – Только один глоток, больше нельзя. Сделаешь два – уйдешь далеко вперед. Сделаешь три глотка, тебя больше не найдут люди. И сам себя не найдешь. На дороге много таких, которые и здесь, и не здесь.

– Обожаю ваши буддийские объяснения, – проворчал я.

С сомнением посмотрел на глиняную бутылочку, но все-таки сделал глоток. Горло обожгло, но послевкусие оказалось ожидаемым: травы, какие-то из них я знал, ту же душицу, например, а какие-то были незнакомы. Но все это вместе составляло нереальный, насыщенный букет.

– Золотой корень, маралий корень. Красный корень, – прокомментировал монах. – Не только они, но они – основа. А так там много еще чего.

Я встал на ноги, поднял голову, огляделся. Неба как такового не было, вместо него – облако, ровное, как бумага, вросшее в горизонт.

В этой белесой мути только одно яркое пятно – оранжевое одеяние буддийского монаха. Он был спокоен так, будто мы прошли не через пространственную линзу, а перешагнули через сухой арык. Чаша для подаяний стояла перед ним и была полна – в ней до самых краев налита жидкость, черная, не отражающая света. Он поднял чашу к лицу, что-то прошептал над ней, выплеснул на землю. Если это выбеленное пространство можно назвать землей…

– Где мы? – спросил его.

Мой голос звучал глухо, будто я говорил сквозь вату. Монах ничего не ответил.

– Это дорога в Беловодье? Или это дорога в другое измерение? Параллельная реальность? – выдвигал я предположения одно за другим.

Джалама смотрел на меня все так же – холодным, ничего не выражающим взглядом.

– Не нужно говорить много слов, – наконец, вымолвил он. – Вы, не достигшие просветления, считаете, что чем больше слов вы скажете, то тем точнее объясните сущность явления. Вы просто запутываете сущность в лабиринте ничего не означающих слов.

Монах поднялся. Его одеяние в этом свете казалось кроваво-красным.

– Мы там, где время вернулось к своей сущности, – все-таки он снизошел до объяснения. – Пойдем, – и он указал рукой в сторону горизонта.

Я посмотрел туда. Не далеко, но у самого края пустоты, виднелась фанза. Низкая, с глинобитными стенами, с покатой крышей, которая тяжело нависала над стенами и будто прижимала строение к земле. Над крышей курился дымок, тянуло кизяком. В оконце мерцал огонек – живой и теплый.

Мы сделали всего один шаг и оказались возле двери.

– Это не наш мир, это мир между, – медленно произнес монах и впервые его голос дрогнул. – Но на самом деле это иллюзия. Все иллюзия.

– Но выйти-то мы сможем? – спросил его.

– Это зависит от тебя, – все так же бесстрастно ответил Джалама. – все дело в том, куда ты хочешь выйти… Или войти… Хочешь вернуться в свою прежнюю жизнь? – и он махнул рукой куда-то за мою спину.

Я оглянулся и обомлел: городской пейзаж, вечерний город, трамвай и я на остановке. Я – тот, каким был раньше, до попадания в тело умирающего мальчишки.

– Отсюда можно попасть в разные места и в разное время. Когда тело умирает возле входа на дорогу тех. Кто были до нас, его истинная сущность обретает другое рождение. Это с тобой случилось, – он протянул руку к двери, толкнул её. – Пойдем. Тот, кто построил фанзу, ждал нас. Он знал. Что ты упадешь с коня. Знал, что будешь здесь. И ты должен знать, что здесь у каждого порога своя цена.

Я не стал ему отвечать. Провел рукой по лицу, вытирая степную пыль, которая вдруг показалась мне единственно реальной в этом странном месте. Я сплюнул, крепче сжал рукоять револьвера, понимая, что он бесполезен – примерно как комар против урагана. Но с ним было спокойнее, я чувствовал себя уверенно.

В эту секунду дверь приоткрылась, протяжно скрипнуло старое дерево. На пороге показалась фигура в оранжевом одеянии. Лица я не видел, оно оставалось в тени, но рука, ухватившаяся за косяк, была бледна до синевы, кожа старческая, сухая, морщинистая, покрытая пигментными пятнами.

Старик произнес сухим, надтреснутым голосом:

– Входите, кан остывает. То, что тебе нужно лежит у меня уже давно, с того самого момента, как ты упал с коня.

Я замер. Давно? Я выехал из Чугучака, по моим представлениям, – всего с час назад…

Мы вошли в фанзу. Внутри стоял полумрак, но когда глаза привыкли к этому освещению, я огляделся. Как в обычном китайском доме, половину комнаты занимал кан, обмазанный желтой глиной. Одеял на нем не было, только соломенные циновки.

Старик прошел к кану, сел, и я смог рассмотреть его. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но все еще узнаваемо. Передо мной сидел все тот же Джалама, только теперь постаревший лет на тридцать. Тот, что пришел со мной, был относительно молод, ему не больше сорока. И почему-то он даже не удивился, увидев свою постаревшую версию.

На кане, рядом со стариком, стоял низкий столик из черного дерева. На нем две чашки с присохшими ко дну чаинками. Рядом – плошка, на ней деревянные палочки для еды. И тут же сверток, перевязанный красной нитью. И – что меня поразило до дрожи – мой кулон, который спас мне жизнь. Только теперь это были не разбитые пулей осколки, а целый камень. Он жил своей жизнью, мерцая алым, оранжевым, фиолетовым.

– Садись, – тихо сказал старик. – На кан. На пол не надо. На полу сидят те, кто еще не понял ничего о себе. Ты понял, не все, но многое.

Я присел рядом.

– Ты хочешь меня… – он пожевал губами, – его… – кивнул в сторону себя-молодого, – предупредить. Не надо. Я знаю, он знает.

– О чем предупредить? – я сначала удивился, но тут же вспомнил: действительно, было желание рассказать Джаламе, что ему отрежут голову и отвезут в Санкт-Петербург… хотя, когда это случится, то уже в Ленинград.

– О его смерти, – он кивнул в сторону Джаламы, стоящего у порога. – Или моей смерти. Но это не важно. Смерть – всего лишь один поворот колеса Сансары. Эти глупцы думали, что моя сущность находится в голове. Люди вообще слишком много значения придают мозгам, а это всего лишь орган, как рука, нога, желудок или печень. Садись, – и он похлопал по циновке сухой ладонью, похожей на птичью лапу.

Я сел. Циновка подо мной была теплой, прогретой на камнях кана. В ноздри проникли запахи глины, сухих трав, горьковатый дымок курительницы, и на миг мне показалось, чтоя снова в Чугучаке, что конь мой стоит у забора, и что этот день можно пережить заново – по-другому.

– Откуда ты знаешь меня? – спросил старика.

Старик усмехнулся. Он взял мою руку и приложил ладонью к стенке кана – туда, где слой был тоньше, и чувствовалось не просто тепло, а жар. Казалось, я слышу, как гудит пламя.

– Ты тот, кто упал с коня. Тот, кто должен был упасть, – ответил он. – Только в прошлый раз ты не пошел за мной, – он снова кивнул в сторону себя-молодого. – Ты остался в степи, стрелял, потом вернулся назад. Пришел конь и унес тебя в город. А здесь… – он обвел рукой стены фанзы, – здесь ты пришел.

Старик развязал красную нить на свертке, развернул ветхую, промасленную ткань, и я увидел карту. Не такую, какими пользуются географы, военные, путешественники. Эта карта была нарисована на тонкой, почти прозрачной рисовой бумаге – тушью, выцветшей до ржавого оттенка. Линии на карте совсем не напоминали дороги, горы, направления, они изгибались, закручивались в спирали, петли – словно кто-то нарисовал не горы и реки, а течение самой жизни. В местах, где несколько линий сходились в узел, были нарисованы значки, в которых я не без труда узнал кан. Грубо, схематично, но сомнений не было: та же прямоугольная возвышенность, линии дымоходов внутри, на кане оранжевая запятая – видимо, так обозначены хозяева этих мест.

Я смотрел на карту, хотя – скорее схему – и понимал: ходить сквозь эти линзы можно бесконечно. И не факт, что я найду тот мир. В котором осталась Настя, и в котором скоро родится мой ребенок. Я даже не прикоснулся к карте, а протянул руку, взял медальон и повесил на шею. Старик никак не возразил, он улыбнулся и сказал:

– Ключик-ключик, где замочек?

– В Беловодье замочек, – немного ворчливо ответил ему.

– А ты уверен, что это так? – усмехнулся старый Джалама. – К Шамбале… Агарте… Шангри-Ла… или к Беловодью, как говорите вы, надо подняться. А вы тянете высокое вниз, подстраиваете под свои, человеческие мерки небесное. Но – ты сам выбрал…

– Что я выбрал? – не понял его.

Впрочем, этих буддистов вообще понять невозможно, у них что ни слово, то метафора.

Старик посмотрел на меня серьезно и провел крючковатым пальцем по карте. Линии на бумаге дрогнули и я был готов поклясться, что шевельнулись, подстраиваясь под движение его пальца.

– Ты выбрал место, где тебя нет, – сказал он, и голос его становился все тише и тише с каждым словом. – Эта фанза – не дом, это след на перекрестке. Очередная иллюзия. Он построен не из глины и соломы, его вообще нет. Каждый камень в нем – чья-то не дожитая жизнь. Если ты не пройдешь дальше, твоя жизнь станет одним из кирпичиков в этом кане, в этой фанзе, или соломинкой в этой циновке.

Медальон на моей груди жил своей жизнью. Я снова чувствовал тепло, позабытое за эти годы. Повернул его камнем к собеседнику и вдруг будто открылось второе зрение: за спиной старика вместо стены мерцала пространственная линза. За ней кто-то разговаривал, я слышал неразборчивую речь, слышал плеск воды, слышал пение птиц.

– Все правильно, – старик покачал совершенно лысой головой. – Ты увидел свой след. Тот, который оставил когда-то. Иди по нему. Назад возвращаются по своим следам.

Я встал и, не обращая внимания на монахов – молодого и старого – шагнул в марево линзы.

На этот раз переход был спокойным, я оказался вроде бы в мире, но в то же время вне его. Трамвай, мое тело, крик кондуктора:

– Человеку плохо. Вася, тормози! Скорую вызывайте! Да отойдите, не толпитесь, дайте воздуха человеку!

Дальше я увидел мои похороны, на которых были те, с кем вот недавно отмечал мой выход на пенсию. Слова говорили хорошие, впрочем, о мертвых всегда либо хорошо, либо никак. Меня никто не видел, кто-то из моих бывших коллег прошел совсем рядом, кто-то прошел сквозь меня…

Крест на могиле, за ним – мерцание линзы. Жутковато, но я ступил на свою свежую могилу и шагнул в белесый, мерцающий туман.

Вышел в Хмелевке, дом Марфы, повзрослевшая Настя выходит замуж за Ваську Сутрапьяного. Тут же суетится Марфа, стоит довольный Никифор. Братья Насти живы и здоровы. Я тоже тут – в старой одежонке, рядом Волчок. Он единственный, кто меня почуял, тихо зарычал, не зло, а скорее для порядка. Жених с невестой входят в церковь, Васька уже принял на грудь, идет, пошатываясь и блаженно улыбается…

За церковью – линза. Шагнул и вышел из марева в Санкт-Петербурге.Я в этом мире с Елизаветой Рябушинской, с нами выводок из пяти детишек разного возраста. Няньки, гувернантки, прислуга – дом полная чаша.

– Мой друг, надо еще денег, – говорит Рябушинская безапелляционным тоном. – Приедет товарищ, ему необходимо передать чек на тысячу рублей. Чек сделайте на предъявителя. Это необходимо для Дела! Не вздумайте возражать, я не потерплю никаких возражений, – и Рябушинская манерно взяла со стола фарфоровую чашку и отхлебнула глоток чая.

Тот Федор, что был в этом мире, обреченно вздохнув, процитировал Чернышевского:

– Друг мой, друг мой, раньше я вас любил, а теперь уважаю…

Я снова увидел открывшийся проход между мирами и не стал задерживаться – этот вариант моей жизни мне очень не понравился.

Дальше разные варианты моей жизни мелькали как слайды: я на каторге с Бокием на соседних нарах; я взрываюсь вместе с Рябушинской во время изготовления бомбы; я со старым Рукавишниковым на приеме у Николая второго; я во время первой мировой на фронте – вольноопределяющимся; я в Красной Армии, на коне, с шашкой наголо; я в ЧК, допрашиваю Василия Рукавишникова…

В какой момент рядом снова оказался Джалама, я даже не понял. Он просто шел чуть позади и монотонно, фоном, говорил:

– Вера – это первый шаг на пути, который по сути тайна. Твоя вера – это и путь, и одновременно то, как идти по этому пути… За верой следует озарение, оно бережет тебя от потери почвы под ногами. И пока не исчерпается стремление, ты не придешь к цели…

Я обернулся, схватил его за грудки. Оранжевая ткань затрещала, расползаясь в моих руках. Джалама исчез, и я какое-то время просто смотрел на клочок ткани в руке. Что он там говорил про почву под ногами? Нагнулся, набрал в горсть земли – жирная, черная, на такой урожай будет знатный. Я смял землю в комок, потом растер и высыпал с ладони. В голове вдруг возник образ и появилось четкое понимание: я знаю, как вернуться к Насте! К своей Насте…

Следующая линза – и я снова у фанзы, в ней снова старый Джалама.

– Видел? – спросил он меня.

Я не стал отвечать, просто кивнул.

– Понял? – уточнил он.

Я снова кивнул, слова сейчас были бы лишними.

Старик подал мне чашу, наполненную темной жидкостью, такой же, какую осушил Джалама, только шагнув в первую линзу. Я не спешил принять её.

– Это память фанзы. Ты увидишь все следы, что оставлены здесь. Тебе надо выбрать один. Тот, кто пьет из этой чаши, не сможет вернуться к людям по собственному выбору. Хочешь остаться собой – ставь чашу на место.

Я выпил, под горловое пение старика.Жидкость была теплой, чуть вязкой, пахла горькими травами. Последний глоток – и мир вокруг начал таять. Стены фанзы, кан, старик в оранжевой одежде, все это разлетелось на тысячи осколков, закружилось вокруг меня. Я закрыл глаза, удерживая в голове один-единственный образ – черную березу на берегу ручья возле Потеряевского рудника. Представлял, что стою возле неё, приложив руки к шершавому стволу, потом обнимаю старое дерево, прижимаюсь к коре щекой…

Очнулся возле березы. Рядом шумел ручей, горы показались мне такими родными! Слышались голоса с поселка при руднике, стук инструментов, ржание лошадей. Где-то закричал петух.

– Дядька, уйди, это моя береза! – услышал я сердитый детский голос.

Обернулся: передо мной стояла серьезная девочка лет шести. Она была одета в платье с вышивкой по вороту, на шее бусы, волосы пышные, белые, собраны в пышный хвост. На топнула босой ногой и повторила:

– Это мое место!

Яотступил на пару шагов от ствола. Девочка зашла за березу и пропала.

Дежавю… Это уже со мной было! Я обошел березу – девочка пропала.

– Маруська! – раздался крик.

Через ручей пробирался Анисим, постаревший, но бодрый и сердитый.

– Кому сказал. Маруська, мать домой зовет! – закричал он, поскользнулся на мокром камне, едва не упал в воду, но, чертыхнувшись, выбрался на наш берег.

– Я Мрия, – донеслось откуда-то из кроны дерева. – Меня так отец назвал.

Глава 22

Анисим шел, задрав голову вверх, высматривал девочку в кроне. На меня он глянул раз всего, просто скользнул взглядом. Но, посмотрев второй раз, заголосил:

– Батющки… Хозяин! Федор Владимирович! – он перекрестился, будто увидел призрак.

На его лице читалось такое недоверие, что я рассмеялся. Он перекрестился еще раз, зажмурился, снова открыл глаза и быстро-быстро заговорил:

– Живой! Живой, благодетель вы наш! Наконец-то вы вернулся! – он волновался, перепрыгивал с «Ты» на «Вы».

Приказчик взмахнул руками, откинулся назад, нога все-таки соскользнула с камня. Он попытался удержать равновесие, но не смог, навернулся с бережка – плашмя упал в воду. Из кроны дерева донесся детский смех.

– Вот дурной ты дядька Анисим был, дурным и остался, – сказала девочка откуда-то сверху.

– Мрия, слезай, – попросил её. – Знакомиться будем.

– А кто ты такой, чтобы я с тобой знакомилась? – тут же «прилетело» в ответ.

– Подозреваю, что твой отец, – ответил непослухе.

– Подозревает он, фи, – ответила девочка. – Когда точно знать будешь, тогда и приходи.

Я улыбнулся. Девочка мне решительно нравилась.

Анисим начал вставать, но снова поскользнулся, снова упал. Я шагнул к нему, подал руку, помог вылезти из ручья.

– Что-то ты раскабанел, Анисим? – сказал я, заметив, что он порядком располнел с нашей последней встречи.

– Барин, так вас шесть лет не было, мы уж и заупокойную заказывать хотели, да Настя не дала, сказала, живой Федя, – всхлипнул он раз, другой и заплакал – навзрыд.

А у меня душу завязало узлом, стало так больно, просто физически больно. Я рухнул на колени и снова перед глазами пронеслись все мои несостоявшиеся жизни, весь тот пустой марафон по параллельным вселенным. Почему-то вдруг подумал, что моя настоящая жизнь, та, в которой я был геологом, и в которой умер в трамвае, тоже была пустой. Все мои чувства, вся моя любовь – всё здесь…

Я жил не свою жизнь, я её даже не прожил – так, просуществовал, там, в двадцать шестом году…

Анисим присел рядом, положил руку мне на плечо и пробормотал:

– Мы ждали вас, как мы вас долго ждали!

Сверху треснула ветка, раздался вскрик:

– Ой!

Я вскочил, метнулся к стволу черной березы, и успел подхватить дочь на руки.

– Поцарапалась вся, – улыбнулся, стер каплю крови с её щеки.

Она посмотрела на меня голубыми, нереально светлыми глазами, и фыркнула:

– Папка что ли?

Девочка была удивительно похожа на Настю: тот же носик уточкой, такие же ямочки на щеках, такая же щедрая улыбка. Только глаза были моими – светлые до белизны, едва разбавленные голубизной, такие же большие и вытянутые по внешнему краю к вискам.

– Что ли папка, – ответил ей и прижал девочку к груди. – Родная моя.

Волчок появился буквально из ниоткуда. Он мчался ко мне прямо по ручью, взбивая воду каскадом брызг. Я думал, что кинется на меня, свалит с ног и оближет своим шершавым языком мое лицо.

Но волкособ подбежал к нам и остановился. Потом ткнулся мне в ногу и тоненько, тихонько заскулил. Сколько ему сейчас? Шестнадцать? По собачьим меркам совсем старый.

Я опустил руку и прижал его голову к своей ноге, запустил пальцы в густую шерсть, потрепал за ушами…

– Родные мои, – прошептал так тихо, что сам не услышал.

Анисим раскинул руки и обнял нас с дочкой.

– Где Настя? – спросил его.

– Она верила, – сказал Анисим, одновременно и ответив на мой вопрос, и не ответив на него. – Она всегда верила. Она говорила, что вы живы, и что вернетесь. И когда чужие люди в Хмелевке появились, и когда мы оттуда бежали, и когда Бокий с товарищами пришли в Потеряевку и я по вашей доверенности – и по приказу Насти – отдал все ваше состояние. Ну, – тут хитровато усмехнулся, – не совсем все…

– Настя где? – глухо повторил я.

– В доме. Мы заняли дом управляющего, – ответил, наконец, Анисим. – Могли бы построить другой, но Настя сказала, что это все временно, это не навсегда. Сказала, что когда вы вернетесь, мы уедем. Далеко-далеко…

– Туда, где молочные реки и кисельные берега, – снова фыркнула девочка. – Только я уже большая и в сказки не верю.

– Маруся, – одернул её Анисим, – ты совсем никакому воспитанию не поддаешься.

– Мрия, – поправила его девочка. – Мама рассказывала, что ты знал, что у тебя буду я, – она серьезно посмотрела на меня своими огромными глазищами.

– Конечно знал, моя радость, – я прижал её к груди, чмокнул в макушку. – Пойдем к маме?

Я нес на руках свою дочь. Прижимал её к себе, держал за худенькие плечики и думал: сколько же я пропустил?..

Несколько часов путешествия через линзы сложились в реальном мире в шесть лет. Я не видел Мрию младенцем, не слышал её первого крика, не видел, как Настя прикладывает её к груди. Я пропустил целых шесть лет жизни дочери, и удастся ли их наверстать?

Не знаю.

Но сейчас, пока шел по Потеряевки под болтовню Анисима, я думал об этом.

– Граф лев Толстой сильно болеет, – рассказывал Анисим. – А еще еропланы запускали. Но мы уже из Санкт-Петербурга уехали, не видели. Только в газете читали. Столыпин реформы запустил, народ очень сомневается, что толк будет, – он махнул рукой, выражая свое недоверие Столыпинским реформам. – А революционеры вообще страх потеряли. Террор устроили такой, что впору в церкви молиться…

Я слушал его и не слышал, ноги несли меня к дому, в котором когда-то останавливались с дедом, светлая ему память.

Домик управляющего за то время – в моем ощущении за неделю, как я уехал отсюда с Пахомом – обзавелся палисадником, в котором росли астры и гладиолусы, а ещё занавесками на окнах. Самыми обычными задергушками, но они сделали эту казенную избу жилой и уютной.

У крыльца остановился, опустил дочку на ступеньку и, дернув её за хвостик, попросил:

– Не убегай никуда, пожалуйста? Нам с тобой надо будет познакомиться, – я улыбнулся.

Она сморщила носик и сказала:

– А что знакомиться? Я и так о тебе все знаю.

– Идите, Федор Владимирович, я присмотрю за ней, – успокоил меня Анисим.

С благодарностью посмотрел на него и толкнул дверь.

– Маруся? Ужинать уже пора, а тебя с обеда найти не можем, – Настя стояла у стола, спиной ко мне.

На ней было надето простое ситцевое платье, волосы повязаны косынкой, коса, отросшая за эти шесть лет почти до пояса, толстой змеёй падала на спину. Она обернулась, из рук выпала тарелка и со звоном разлетелась, ударившись о доски пола.

Я сделал шаг, протянул руку и прикоснулся пальцем к её щеке.

– Настя… – буквально выдохнул. – Любимая.

Она рывком прижалась к моей груди, обняла и как-то совсем по-бабьи заголосила:

– Федечка! Родной! Вернулся. Я знала, что ты живой, знала ведь! Просто думала, что ты меня разлюбил…

– Настена, ну как я могу тебя разлюбить? Для этого надо будет вытащить сердце и выбросить, – ответил ей.

И сам понял, что действительно так – разлюбить её и умереть одно и то же.

Настя плакала, уткнувшись мне в грудь, я гладил её по волосам, утешая, как ребенка. Я соскучился, хотя по ощущениям не видел её всего пару недель. И сейчас просто давал ей выплакаться за все шесть лет, что прошли на самом деле.

Чертов Джалама! Ключик, ключик, где замочек? Теперь я это знаю, но… какой ценой?

Понимай я, что время за линзой течет по-другому, вряд ли бы сделал тот шаг. Отстрелялся бы, отбился, но не отдал бы эти шесть лет жизни – без любимой женщины и без дочери!

– Ну будет, родная, будет, – произнес, и тут же понял, что сейчас слова – любые слова – будут бессмысленными и лишними.

Я наклонился и прильнул к её губам. Время замерло, я не стал его торопить.

– Вот глупые, и кто же на глазах у детей целуется? – услышал я голос дочери и с трудом оторвался от жены.

Настя покраснела, смущенно глянула на меня, отвернулась.

– Ужинать пора, – тихо сказала она.

Анисим вошел следом за Мрией, молча взял веник, смел осколки в совок.

– Маруська, пойдем к рукомойнику, по деревьям как лазать, так ты первая, а как руки мыть, так не дозовешься, – он взял её за руку и подвел к рукомойнику.

– Дядька Анисим, как командовать, так ты первый, а как в сухое переодеться, после того, как в ручье вымочился, так уже ума не хватает, – и девочка показала ему язык.

– Ох, и вправду! – Анисим всплеснул руками и ушел в смежную с горницей комнату, что-то уронил там, потом долго шуршал, перебирая вещи.

Вышел в свежей одежде, совсем такой, каким был при моем деде. Даже перчатки надел – белые, в которых прислуживал старому Рукавишникову.

– Садитесь, Федор Владимирович, я за вами поухаживаю, – торжественно сказал он, но смазал впечатление, всхлипнув и шмыгнув носом.

– Анисим, не до чинов сейчас, – я сел к столу, похлопал рукой по соседнему стулу. – Давай, присаживайся и рассказывай, что там за история была с Бокием?

– А что за история? Откупились мы от него. Приехал сюда, думал вас, Федор Владимирович, найти. Не нашел. Но вбил себе в голову, что вы к жене вернетесь. И к дочери, Маруська как раз только народилась. Я предложил ему обмен… Он оставляет нас в покое, а я отдаю ему твое имущество. Так сказать, безвозмездная помощь в борьбе за правое дело. Нам на прожитие сторговал только рудник… Этот вот, Потеряевский. Но соглядатая Бокий оставил, уверен в этом, – и Анисим вздохнул.

– А кто соглядатай, знаешь? – спросил его.

– А то не знать? Волчок вон, как мимо него идет, так шерсть дыбом и рычать начинает, – ответила вместо Анисима Настя. – Близко его ни к нам, ни к дому не подпускает. Уверена, что он уже в Барнаул скачет, чтобы телеграфировать в столицу о том, что ты вернулся. И что они к тебе прицепились?

– Думают, я дорогу в Беловодье знаю, – ответил жене. – Ну или в Шамбалу, как говорят буддисты.

– А ты знаешь? – спросила Настя.

– Знаю, – ответил я. – Давайте сейчас ужинать, ребенку спать, а утром уходим.

– Куда? – фыркнула девочка. – К молочным рекам и кисельным берегам?

– И в кого ты у меня такая заноза народилась? – рассмеялся я.

– Мамка говорит, что в тебя, – ответила девочка не по-детски серьезно. – А дядька Анисим говорит, что в деда Ивана Васильевича. Уж и не знаю, кому верить, – она состроила такую уморительную рожицу, что мы с Настей, переглянувшись, улыбнулись.

Анисим встал, повесил на руку полотенце и подошел к печи. Через пару минут поставил на стол тарелки с гречневой кашей, но сделал это так торжественно, будто подавал красную рыбу или консоме, не меньше.

Настя, было, начала вставать, чтобы подложить хлеба, но Анисим остановил её:

– Сидите, хозяйка, я сам… – он снова шмыгнул носом. – Поухаживаю в последний раз.

– Что ты такое говоришь, Анисим? – удивилась Настя. – Почему в последний? Нас хоронить собрался что ли? Или сам собираешься помереть?

Она нахмурилась и вопросительно посмотрела на него.

– Действительно, какие-то разговоры на ночь не добрые, – я отложил ложку, отодвинул опустевшую тарелку.

– Сердцем чую, что в дорогу собрался ты, Федя. И Настеньку с собой заберешь, и Марусю…

– Я – Мрия… – возразила дочь сонным голосом.

Встал, поднял её на руки, отнес в смежную комнату, положил на кровать.

Вернувшись к столу, серьезно посмотрел на Анисима, потом на Настю. Говорить им, что будет с Российской Империей не стал. Незачем им знать про то, что всего через два года случится расстрел забастовщиков на Ленских приисках, и это вызовет недовольство и волнения по всей стране. Про то, что Россия вступит в войну, которую потом назовут первой мировой, тоже не стал рассказывать. О революции, тем более, даже не заикнулся. А она уже скоро, уже через семь лет…

– Утром уходим с Потеряевки, – сказал я таким тоном, что ни Настя, ни, тем более, Анисим, не возразили.

– Туда?.. В Беловодье? – вздохнул Анисим. – Мне Иван Васильевич рассказывал, царствие ему небесное. Говорил, что одним глазком взглянул – и сразу счастливым стал. Сказал, что дорогу туда помнит, и был бы жив – пешком бы дошел.

– Да, Анисим, туда. И ты с нами пойдешь, – я встал рядом с ним, обнял его за плечи. – Не оставлю тебя здесь, ты – моя семья. Как Настя, как Мрия.

Он покачал головой, вздохнул тяжело.

– Нет, – сказал Анисим. – Поздно мне. Да и не зачем. Провожу вас, вернусь в Санкт-Петербург, приду на могилу Ивана Васильевича и лягу помирать. Как верный пес. А кто я есть? Пес и есть, преданный хозяину.

Он поднял полотенце к лицу и зарыдал.

– Ну, будет, будет, Анисим, – я похлопал его по плечу, краем глаза заметив, как у Насти на ресницах блеснула слеза.

– Ладно, разговоры заканчиваем, надо выспаться. Анисим, с утра разбуди пораньше, надо собраться, – я обнял жену, помог ей встать.

Уже лежа в постели, Настя, прижавшись ко мне, прошептала:

– Как же я ждала тебя, Федечка…

Уснули уже под утро. Казалось, только закрыл глаза, и уже Анисим чем-то гремит в большой горнице. Зевая, вышел из спальни, и застал его за сборами.

– Еды положил, – как-то буднично сообщил он. – Сало, хлеб, соль…