Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8

Я услышал его слова, но не сразу понял, о чем именно он говорит. А потом будто кто стукнул в сердце – сильно, кулаком. Боль была быстрой, но такой острой, что на какой-то миг перестал дышать…

– Анисим, выйди, – попросил я, будто со стороны отметив, что голос стал будто чужим – глухим, низким. – Мне надо побыть одному.

Приказчик, не прекращая всхлипывать, вышел в соседнюю комнату. Я прижал ладони к лицу, по щекам потекли слезы. Иван Васильевич Рукавишников – чужой по сути человек здесь, в этом времени, стал мне родным. И тут же прошила мысль: «Настя»…

Я вытер слезы, встал и быстро вышел из комнаты.

Анисим рыдал, прислонившись лбом к стене.

– Ну хватит, хватит, – я обнял его, похлопал по спине, понимая, что сейчас любые слова будут лишними.

– Иван Васильевич в себя пришел… – зашептал он. – Бадмаев даже ничего не успел сделать,да и не надо было ничего делать. Сам глаза открыл и про тебя спрашивает, мол, где Федя? А я стою и не знаю, что ответить. Думаю, скажу – а ему хуже станет.Сказал. Не смог скрыть. Думал, ругаться будет, всегда ругается наш Иван Васильевич… – Анисим снова всхлипнул и поправился:

– … ругался.Ноне стал. Помолчал, нахмурился правда, но ничего не сказал – сразу-то. Только всех из комнаты попросил выйти, а сам велел бумагу дать и карандаш. Письмо написал, – Анисим сунул руку в карман и вытащил запечатанный конверт.

Я взял, но не спешил открывать.

– Дальше что было? – спросил приказчика.

– А дальше еще несколько писем написал, велел тут же доставить, – ответил Анисим. – Иван Васильевич прилег, уснул. Так спокойно спал, так ровно дышал. Ну я оставил с ним Глафиру Сергеевну… И Настя там же была, а сам отправился поручения выполнять. Лично доставил по адресам.Вернулся в Рождествено, а там уже Васька, чтоб его разорвало, прости Господи… Еще Ивана Васильевича земле не предали, а он уже наследство делит, – заикаясь от рыданий, сообщил Анисим. – Елена Ивановна у постели отца сидит, едва живая от горя, а этот… совсем стыд потерял. А Иван Васильевич преставился, как я с письмами уехал. Во сне. Не сразу даже поняли, что отошел… – его плечи снова мелко затряслись, всхлипы стали громче.

– Анисим, ты помнишь, что мне обещал? – я с силой оторвал его от стены и посмотрел прямо в глаза. – Ты обещал позаботиться о Насте. И я жду, что ты выполнишь обещание.

– Конечно, Федор Владимирович, как же иначе? – он успокоился, но слезы так и бежали по щекам и горестные складки у губ никуда не делись. – Что прикажете?

– Пока ничего. Просто будь наготове. И передай Насте, что со мной все в порядке, – сказал ему. – Иди, Анисим, не оставляй Настену одну. Я к ночи буду на берегу пруда, у беседки. Помнишь, где по прошлом годе лакею шею свернули? Вот там меня жди. Откроешь ход в доме, когда все уснут.

– Да ведь ночь бдеть будут у тела, псалмы читать, – напомнил Анисим.

– Чужих-то все равно не будет, – возразил я. – Елена Ивановна всю ночь точно не просидит. Двое ребятишек дома, третьим в тягости. Ей Набоков не разрешит ночь не спать. А Глафиру Сергеевну бояться не стоит. Иди, – я подтолкнул приказчика к выходу.

Сам вышел следом и встал на крыльце. Анисим прошел к пролетке, подволакивая ноги, словно старик. Сильно его подкосила смерть Рукавишникова, так, что не смог влезть в пролетку. Ему помогли. Рядом с ним устроился один из боевиков Камо.

Вернулся в дом,сел за стол, обхватил голову руками. Ситуация сложная, и загнал меня в нее Бокий. Если до побега – или похищения? – еще был шанс оправдаться, то теперь я автоматически стал главным подозреваемым. В город соваться сейчас нельзя, в Рождествено тоже. Причем уверен, что за Настей тоже следят.

Как Камо удалось вывезти Анисима из поместья и не привести за собой филеров? Хотя, что удивляться? Настолько я помню биографию Камо, он всегда проводил технически безупречные, просто совершенные операции.

Итак, что я могу сейчас сделать?

Пойти сдаться властям?

Глупо.РотмистрСпиридович такого провала сразу после переезда из Киева в столицу просто не допустит. И если я приду сам, шанса оправдаться мне просто не дадут, повесят на меня всех собак…

Залечь на дно?

Можно, но только если останусь с социалистами-демократами и активно начну участвовать в их делах. Бокий организует поддельные документы, помогут с переездом и работой в Европе. Не за бесплатно, не запросто так – это естественно. Но тогда Настя остается одна и, скорее всего, станет заложницей у охранки. А ведь она очень уязвима сейчас.

Категорически нет! Бежать из страны я точно не буду.

Что остается?..

А остаются Набоков и Бадмаев…

Владимир Дмитриевич обладает большими связями и большими знаниями. В любом случае надо с ним хотя бы посоветоваться. В отличии от Василия, у Набокова ко мне нет неприязни. Причин считать меня соперником в деле о наследстве его супруги, моей тетки —тоже нет.

А вот с Петром Александровичем сейчас лучше не контактировать. У Бокия с бурятом отношения гораздо более тесные, чем у меня. И если будет нужно, Бокий с Бадмаевым сам договорится о помощи.

Остается решить, как сделать мою встречу с Набоковым необходимой – в глазах того же Бокия?

Сердце все еще щемило и я поднес руку к груди, потер. Под рукой зашуршала бумага. Я сунул руку во внутренний карман и вытащил письмо, которое написал мне перед самой смертью Иван Васильевич.

Прочел и тут же спрятал обратно.

«Спасибо, дед! Ты даже после смерти мне помогаешь», – подумал я.

Послышались осторожные шаги, надрывно скрипнула давно не смазанная дверь, и на пороге комнаты возник Бокий.

– Последние новости из Рождествено и города, – быстро проговорил он. – В Рождествено после смерти Ивана Васильевича и твоего исчезновения полная чехарда.С Анисима толку мало, из него как будто воздух выпустили. Или душу вынули. Ходит, как потерянный, на стены натыкается.Хорошо, что появился Набоков. Владимир Дмитриевич взял все организационные вопросы в свои руки. Василий тоже там крутится, но только мешает. Устроил скандал Набокову по поводу наследства. Владимир Дмитриевич аккуратно поставил его на место. Сказал, не время-де. Пройдут похороны, объявится законный наследник Федор Владимирович,мол,тогда и поговорим. Тем более, что завещание ещё не вскрыто. У Василия случился нервический припадок. Но слуги говорят, что припадок припадком, но в кабинет Ивана Васильевича всеми способами пытается проникнуть. Пока без успешно.

Бокий замолчал и испытующе посмотрел на меня.

– А Настя как? Видел её? – глухо спросил я.

– Да жива она. И здорова. Письмо вот тебе передаёт, – Бокий сунул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

Я схватил письмо. Торопливо развернул. Глеб деликатно отвернулся.

«Любимый мой друг Феденька, тебя как забрали жандармы, так места себе не находила. Узнала, что ты жив и на свободе, аж сердце возрадовалось. Феденька, уезжай. Не надо из-за меня оставаться и подвергать себя опасности. Бог есть на свете, он позаботится о нас с ребенком. Люблю тебя, больше жизни. Твоя Настя», – прочел я.

На душе стало тепло. Настя никогда не думает о себе, но такую жертву я не приму. Все равно буду рядом…

– Прочитал? – голос Бокия вырвал меня из раздумий. – Как говорят некоторые мои товарищи по борьбе: «Любовь чувство буржуазное, но нам свойственное», – он ободряюще похлопал пеня по плечу. – Вести плохие, – Бокий сказал это ровно, таким тоном, каким сообщают об урожае пшеницы или прибытии поезда. – Так вот, дальше такая оказия… В охранке сейчас форменный скандал. Дело в том, что Спиридович пока числится по Киевскому охранному отделению. А в Санкт-Петербург приехал, разыскивая некоего «Гранина» или «Дмитрия» -организатора покушений на губернатора харьковского и на губернатора уфимского. И так Спиридович всех тут в оборот взял, что в Петроградском департаменте полиции стонут. После убийства Плеве ротмистр вообще почувствовал, что все нити у него в руках. А тут и письмецо ему подкинули с указанием на воспитанника Рукавишникова – на тебя, то есть. Там написано, что сам ты, дескать, хоть и не главный закопёрщик, но все знаели покушением на министра внутренних дел на месте руководил. Спиридович тут же отправил жандармскую команду для твоего ареста. Но, у нас тоже свои информаторы имеются и мы перехватили тебя. Иначе беседовал бы сейчас с Александром Ивановичем с глазу на глаз. И вряд ли бы после допроса Спиридовича жив остался.

– А Зубатов по поводу расследования какие меры предпринял? – я не зря задал этот вопрос: змеиный клубок в Министерстве внутренних дел был настолько туго скручен, что не расплести – только рассечь. И смерть министра внутренних дел Плеве оказалась как раз той пресловутой палкой, которая разворошила осиное гнездо.

– А что Зубатов? – Бокий прошел к столу, сел напротив меня. – У Зубатова сейчас сложное положение.Плеве недолюбливал его и хотел снять с должности. Так что думаю, Зубатов втайне благодарен бомбистам. Но, как начальник Особого отделения, он дал Спиридовичу, как говорится, карт-бланш. Да и генерал-прокурор Муравьев уже доложил царю о тебе – это Бадмаев мне сообщил. Так что, считают тебя, Федор,организатором убийства Плеве, и вряд ли отмоешься от этого обвинения. Заметь, только потому, что других зацепок нет. Исполнители мертвы. Свидетели только ты и дед твой. Но дед, царствие ему небесное, преставился. Если бы эсеры взяли на себя ответственность за взрыв, было бы проще оправдаться. Но заявлений никто пока не сделал – тишина. Не удивляюсь, эсеры всегда были осторожными.

– Вечером мне надо быть в Рождествено, – сказал я твердо.

– А вот этого я бы вам не советовал делать, – Бокий вдруг снова перешел на «Вы». – За усадьбой наблюдают, причем очень активно и очень серьезно.

– Ну оцепление же не поставили? – я принял предостережение к сведению, не стал отмахиваться, однако для себя решил, что попаду в Рождествено любой ценой.

– Нет, не оцепили, но посты стоят. И разъезды казаков по парку – из собственного Его Императорского Величества конвоя. Спиридович использует все, чтобы поймать тебя.

– Так и мы используем все, чтобы попасть туда, – я непроизвольно сжал кулаки. – Где мы сейчас находимся?

На вопрос ответил вошедший в комнату Камо:

– Прости друг, сказать не можем. Но помочь надо… Это святое дело – с отцом проститься. Ты поступаешь как настоящий мужчина.

– Мне нужно попасть на берег Оредежа, в районе Выры. Незаметно. И чтобы лодка была на месте, – изложил свою просьбу.

– Хорошо, – Камо кивнул. – Мои люди доставят тебя туда. Лодка тоже будет.

Он прошел к буфету, вытащил из его недр большое блюдо, протер полотенцем и водрузил в центр стола. Потом открыл двери и что-то крикнул по-грузински. Из его речи я понял только одно слово: «Вано».

Появился высокий, широкий в плечах и тонкий в талии парнишка. Совсем молоденький. Он нес в руках бумажный пакет. Парень быстро прошел к столу, выложил на блюдо курники, явно испеченные недавно. Аромат свежей сдобы заполнил комнату, вытеснив запах сырости. Рядом он положил зелень и вяленое мясо – тонкие, темные полоски.

– Это земляки передали, в Петербурге у них лавка, – зачем-то пояснил Камо.

Парень вышел и скоро вернулся с самоваром.

Я ел, потому что надо было поесть, силы потребуются, но вкуса еды не чувствовал – совсем.

Казалось, этот день бесконечный. Тянется и тянется, и никакого намека на вечер. Но в какой-то момент Бокий посмотрел на часы и коротко бросил:

– Пора.

Мы вышли во двор, и я даже присвистнул, увидев лакированное, дорого украшенное ландо. Рядом коляска – не та, старенькая, обшарпанная, на которой меня привезли сюда. Оба экипажа запряжены чистокровными лошадьми. Красавцы потряхивали гривами, переступали изящными тонкими ногами,нервно раздували ноздри.

В коляске сидели два грузина в черкесках и папахах. У одного в руках бубен, второй держал вожжи. В ландо такая же колоритная компания.

– Ну, с Богом! – пожелал Бокий, когда я уселся третьим между двумя горячими кавказскими парнями.

На берег Оредежа прибыли очень скоро. Заброшенная дача, оказывается, была совсем недалеко от усадьбы. Мне даже показалось, что она находится на наших землях. Скорее всего, так и есть. Гатчина – старая дачная местность.

На берегу Оредежа нас уже ждали. Между рекой и прудом стоял шатер, уже горел огонь в мангале, над водой Оредежа вился сизый дымок костров. Рядом с мангалом грузин в одежде попроще, старый, седой, нанизывал на шампуры мясо. Он что-то скомандовал своему молодому помощнику, тот бросил в огонь несколько зеленых веточек и тонкий, терпкий аромат майорана поплыл над поляной.

В шатре пел грузинский хор. Я с удивлением узнал мелодию. «Где же ты моя Сулико», – выводили певцы. Настоящее грузинское многоголосье – заслушаться можно.

Тут же, на раскладных стульчиках, сидели три барышни. С ними пожилая матрона в дорогом платье, с жемчугами на неохватной груди.

Девушки слушали кого-то из красавцев-мужчин и заливисто смеялись. Женщина – я так и не понял, мать, бабушка или просто компаньонка – одергивала их.выговаривая что-то по-грузински.

Подъехали две телеги, с них сгрузили столы, стулья. Кавказцы в одежде попроще установили их рядом, накрыли длинной, больше похожей на простыню, скатертью. Один столик поставили чуть поодаль. Рядом с ним встал плотный мужчина в белом поварском колпаке и в чистом фартуке. Он что-то скомандовал – гортанно, громко. К его столику понесли кастрюльки, судочки, блюда под крышками.

Лодка тоже была. Точнее – три лодки. Одна стояла на песке, на половину вытащенная на берег пруда, а две покачивались на воде, в каждой дама с белым зонтиком и мужчина на веслах. Дамы весело смеялись, одна вела рукой по воде, стараясь сорвать кувшинку.

– Нормально вы тут скрываетесь, – я хмыкнул.

– Слушай, революция – веселая вещь, ее нужно весело делать! – Камо широко улыбнулся. – Мы ж не эсеры, – и он, передразнивая, затянул:

– Вы жертвою пали в борьбе роковой… – хмыкнул и продолжил развивать тему:

– Или так: если ж погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых, дело пускай отзовется на поколеньях живых.

– Э, зачем так грустно поешь? – перебил его один из присутствующих на «пикнике». – Когда придется, тогда и придется. Это Бог сам тебе скажет,как погибать будешь. А пока жить надо, шяшлык кушять, вино пить, – и он поднял вверх руки, в каждой из которых держал по две бутылки из темного стекла.

На берегу было суетливо. Даже если бы я захотел, то не смог бы посчитать, сколько всего народу собралось здесь. Черкески, пиджаки, папахи, котелки – люди постоянно передвигались по поляне.

Отдыхающие веселились, песни, смех, гортанный грузинский говор. В этом шуме даже не сразу заметили двух всадников в казачьей форме. Я отвернулся, сделав вид, что поправляю упряжь лошади, запряженной в телегу.

– Добрый вечер честной компании! Позвольте узнать, что вы здесь делаете? – гаркнул один из казаков, привлекая к себе внимание.

К нему тут же подлетел Камо, держа в одной руке шампур с шашлыком, а в другой рог – на литр, не меньше.

– Как вовремя вы к нам подъехали! – радостно воскликнул он. – Все собрались, только вас ждали!

Я отметил, что сейчас Камо говорит на очень ломаном русском, и акцент у него сильно преувеличенный.

– По какому поводу собрались, господа хорошие? – спросил второй казак, стараясь не смотреть на рог с вином. Он отвел глаза, жадно посмотрел на шампур с мясом, сглотнул слюну.

– День ангела у моей дочери, – тут же, прервав беседу, к казакам повернулся большой, плотный мужчина.

Я даже оторопел, узнав в нем Манташева – промышленника, который серьезно занимался нефтью, буквально перекрыв конкурентам все подступы к Кавказским месторождениям. Как я слышал, не так давно этот солидный господин выкупил у братьев Нобелей Бакинские нефтяные промыслы. Интересные друзья у Бокия, состоятельные и с большими связями.

Я взял у одного из парней большой казан на треноге и направился к повару. За мной следом пошли еще трое – один с продуктами в корзине, двое с охапками дров.

– Господин Манташев, вы же понимаете, у нас дело государственное, беглого преступника ловим, – сделал еще одну попытку казачий поручик.

– Дорогой, конечно понимаем, дело государственное, важное, – Манташев всплеснул руками и тут же хор в шатре грянул:

– Боже царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…

При первых же тактах государственного гимна казаки спрыгнули с лошадей, стащили с голов фуражки и вытянулись по стойке смирно…

Глава 9

Камо все-таки молодец! Хочешь что-то спрятать – спрячь это на самом видном месте. Я усмехнулся. Помогал возле мангала, но краем глаза продолжал наблюдать за казаками.

Хор вывел последнюю ноту и в наступившей тишине Манташев торжественно произнес тост, который лишил казаков последнего шанса остаться трезвыми.

– За здоровье его Императорского Величества и всей его августейшей семьи!

Тут же молодые ребята в черкесках торжественно выступили вперед. У одного в руках был поднос, уставленный тарелками с мясом, зеленью, хлебом. У второго тоже поднос с двумя серебряными кубками, каждый по поллитра, не меньше.

– По уставу не положено… – несмело попытался возразить тот из казаков, что помладше, хотя сам понимал, что отказаться выпить за здоровье Государя Императора – больший грех, чем напиться во время несения службы.

Манташев подождал, пока казаки опустошат кубки и, не дожидаясь, пока закусят мясом, провозгласил:

– А теперь выпьем за то, чтобы у Государя Императора родился сын и наследник престола Российской Империи!

Тут же подскочил парнишка с бутылью, оплетенной лозой и снова наполнил кубки.После такого тоста им пришлось выпить. Хозяин «вечеринки» подождал, пока гости съедят по куску мяса и продолжил:

– А теперь за процветание и победы русского оружия!

И снова кубки наполнены до краев.

Тосты шли один за другим. Казаки оказались крепкими ребятами, пили наравне с кавказцами, привычными к обильным возлияниям. Пили за здоровье дочерей Манташева. Потом за здоровье самого Манташева. Последний тост был за хорошую погоду. На погоде казаки сломались. Тот, что постарше, полез обниматься с кем-то в черкеске. Молодой казак, пробормотав:

– Я немножко посижу, что-то ноги ослабели, – и рухнул тут же, навзничь, в траву.

На коней казаков грузили парни в черкесках и папахах.Почувствовав под собой седла, они немного пришли в себя. Казак постарше даже приосанился и вдруг запел – громким, хорошим баритоном:

– По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой. А дева-то плачет, а дева-то плачет, а дева-то плачет над быстрой рекой…

– О чем дева плачешь, о чем дева плачешь… – подхватили грузины в шатре, красиво разложив песню на голоса.

Провожали пьяных в дымину казаков под переливы грузинской акапеллы.

– Ну что, пошли? – Камо подошел ко мне и положил руку на плечо. – Спасибо господину Манташеву, помог, – он первым направился к берегу и на ходу добавил:

– Он всегда помогает.

– Манташев армянин. Ты тоже армянин. А где грузин столько нашли? – поинтересовался я, кивнув в сторону хора.

– Все люди – братья, – ответил Камо коротко.

На лодке кроме меня сидел еще один – тоже выходец с Кавказа, но в обычной, ничем не примечательной одежде. Он уже положил руки на весла и, когда Камо устроился на скамье рядом со мной, сразу начал грести.

Пруд небольшой, переплыли минут за пять.

– Я не пойду с тобой, – сказал Камо уже у самого берега. – Буду здесь ждать. Ты сильно не торопись, но и не задерживайся надолго. Небезопасно.

Я кивнул, спрыгнул с лодки на берег. И тут же был свален с ног. Волчок махал хвостом, лизал мне лицо, повизгивал от радости.

– Волчок, фу! Фу, кому сказал!

– Он соскучился, – услышал я голос Насти. – И я тоже.

Встал на ноги, привлек жену к себе. Настя заплакала – тихо и горько. Она была бледна, траурное платье только подчёркивало эту бледность. Волосы убраны под косынку. Под глазами темные круги. Глаза красные от слез. В руке —скомканный платочек.

– Феденька, как же так? – прошептала она. – Иван Васильевич умер. Ты в бегах. Что дальше будет?

Впервые я не смог ей сказать: «Все будет хорошо, Настенька».

– Настя, посмотри мне в глаза? – я осторожно приподнял ее голову и заглянул в ее лицо. – Сейчас плохо, очень плохо, но так будет не всегда. Ты веришь мне?

– Верю, – шепнула она, – но тяжело, Феденька. Зря ты мне часы подарил тогда, – она вдруг с упреком посмотрела на меня. – К разлуке это. Примета плохая.

– Плюнь на приметы, Настя, просто забудь. Все будет хорошо! Даже если сейчас плохо, потом все равно будет все хорошо!Веришь?..

Она кивнула.

– Пойдем в дом, – я обнял жену и направился к беседке, где у подземного хода уже маячил Анисим.

Настя сунула мне в руку свою маленькую ладошку и крепко сжала. Будто боялась, что я исчезну. Анисим зажег свечу и, когда мы вошли, закрыл за нами дверь. Не смотря на то, что пол, стены и свод были выложены камнем, в тоннеле пахло сырой землей и почему-то грибами. Летний теплый вечер тоже остался там, за дверью. Здесь было пронизывающе сыро, по ногам тянуло сквозняком. Настя задрожала и я обнял ее.

– Тебе надо было вернуться во флигель, – запоздало спохватился я.

– Нет, Федя, я с тобой хочу подольше побыть, – так же, шепотом, возразила жена. – Хоть на пять минут подольше.

– Ничего, ничего, – приговаривал Анисим, вроде бы подбадривая мою жену, но я понял – себя самого, – сейчас еще шагов сто пройдем – и в поместье.

– Не знала, что здесь потайные ходы есть, – прошептала Настя очень тихо, словно опасаясь, что кто-то может услышать.

В доме было тихо и мрачно. Зеркала завешаны темной тканью. В воздухе чувствовался легкий чад горящих свечей, и тот особый запах, какой появляется в доме, где лежит покойник.

Мы подошли к дверям большой угловой гостиной, за которыми находился гроб с телом Рукавишникова. У дверей едва не столкнулись с Глафирой Сергеевной.

– Федор Владимирович, – поприветствовала она и сразу же доложила:

– Настенька весь день на ногах, уж вы прикажите, чтобы прилегла ненадолго. Я уговорить не смогла.

– Настя? – я вопросительно посмотрел на жену.

Она потупилась и тихо, но твердо сказала:

– Я буду с тобой, никуда не отойду.

– Настя, я хочу побыть с дедом. Один, – обнял ее, поцеловал куда-то в висок. – Я никуда не исчезну. Просто мне нужно будет вернуться… туда, где безопасно. А тебе надо отдохнуть.

Она обвила мою шею и, никого не стесняясь, прильнула к моим губам. Я целовал жену, забыв обо всем. Наконец, передал Настю Глафире Сергеевне. Женщины, шурша подолами платьев, удалились.

Анисим распахнул двери и я вошел первым. Воздух спертый от запаха воска и ладана. Шторы из тяжелого лионского шелка модного темно-бордового цвета плотно задернуты. Рассеянный свет белой ночи едва пробивается сквозь них.

Чуть поодаль сидит дьячок, читает псалтырь – монотонно, на церковно славянском.

– Да воскреснет Бог, да расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие его… – услышал я.

В изголовье гроба огромный киот с фамильными иконами в серебряных окладах. Перед ними теплится лампадка, бросающая дрожащие блики на полированный массив гроба.

Гроб стоит на столе, накрытом большой, до самого пола, белой скатертью. Гроб сделан из полированного черного дерева, блестящий. Крышка стоит неподалеку, прислоненная к стене.

В ногах две массивные вазы, которые, как я помню, дед купил не так давно в магазине Фаберже, неподалеку от конторы, на Большой Морской улице. Лилии, стоящие в них, источали резкий, удушливый аромат.

Я словно боялся посмотреть на деда, словно где-то в душе оставалась надежда, что все это ошибка или дурной сон. Взгляд цеплялся за предметы обстановки, за детали, за все, что угодно, только бы не видеть деда мертвым.

Все-таки посмотрел.

Иван Васильевич лежал в гробу неестественно прямо, словно восковая фигура. Под головой мягкая бархатная подушечка.

– Елена Ивановна что удумала… положить под голову подушку, расшитую бисером, – тихо произнес Анисим, я даже не слышал как он подошел и встал рядом. – И ведь положила. Я убрал, спрятал. Положил нормальную подушечку. Мягонькую. Что ж Иван Васильевич там… – Анисим вздохнул – тяжело, горестно и перекрестился, – там… – всхлипнул, – на бисере лежать будет. Голова заболит…

Я ничего не ответил, вообще никак не прокомментировал. Понимал, что у Анисима сейчас вся его жизнь рухнула, рассыпалась по кускам.

Я смотрел на деда…

Волосы гладко причесаны, смазаны бриолином и расчесаны на пробор. Дед терпеть не мог проборы, его шевелюра всегда была слегка лохматой. Вспомнилось, как он запускал руку в волосы и всей пятерней проводил по шевелюре, когда злился.

Лицо желтое, черты заострились, застыли в строгом спокойствии. Одет в белую сорочку с накрахмаленным жабо, воротник расстегнут, обнажая синевато-бледную шею, поверх рубахи строгий сюртук.

Сверху бархатное малиновое покрывало с золотой бахромой по краям, полностью скрывает нижнюю часть тела. Руки сложены поверх, в руках маленький серебряный крест. На безымянном пальце массивная печатка с вензелем…

– Иван Васильевич, спасибо вам… За все спасибо, – прошептал я.

– Он слышит, он все слышит… Душа его здесь будет, пока Господь в рай не призовет, – Анисим подошел к столику неподалеку, где стоял чайник и кружки с остывшим чаем. Машинально слил остатки в одну из кружек и налил свежего чая. Поднес поближе к дьячку, поставил рядом. Тот благодарно кивнул, не прерывая речитатива.– Завтра в церкви отпоют, – сообщил Анисим, – потом в склепе, здесь же, в Рождествено, похоронят. Будет лежать рядом с женой своей покойной – Ольгой Николаевной, и с отцом вашим, Владимиром Ивановичем.

– Анисим, ты сам как? – я только сейчас заметил как за эти дни сильно сдал верный дедов приказчик, хотя – скорее, верный друг.

– Держусь пока. Благодарствую, Федор Владимирович, что поинтересовались. Буду вот за склепом ухаживать, цветы носить. Разговаривать с Иваном Васильевичем… Поди услышит там у себя – на небе… – Анисим расправил на покрывале несуществующую складку, подошел к изголовью гроба, поправил подушку под головой покойника. – Если Василий не выгонит. Он тут уже разорялся, что продаст Рождествено к такой-то матери. Правда, ругательства на французском говорил, но суть та же.

– Ты не переживай, Анисим. Я на Настю доходный дом в Санкт-Петербурге переписал. Да и по закону ты опекун, имеешь право деньгами распоряжаться. На улице не останешься, – успокоил его.

– Да я и так не останусь. Иван Васильевич платил мне щедро, а тратить-то некуда было. Скопил на старость, поди не буду сухари в воде размачивать да шамкать беззубым ртом, когда совсем дряхлым стану, – приказчик вдруг бухнулся на колени, прижался лбом к гробу и запричитал – тоненько, от того еще более горестно:

– Иван Васильевич, благодетель наш, на кого ж ты нас покинул… Сиротами нас оставил, детей твоих и сподвижников, и слуг преданных… Да как же мы одне, во тьме спотыкаючи, брести будем по этой жизни…

– Анисим, – я положил руку ему на плечо, – скорблю вместе с тобой, но мне в кабинет надо. И тебе надо со мной.

– Да-да-да, Федор Владимирович. Иду уже, – он, кряхтя, встал на ноги, низко поклонился покойнику и, шаркая ногами, пошел к дверям.

– Прощай, дед, – я тоже поклонился. – Пусть тебе там вход в Беловодье откроется, – пожелал покойнику и тоже направился к двери.

По пустой, темной лестнице поднялись в кабинет. Анисим включил верхний свет, прошел к столу, погладил рукой темное дерево.

– Больше Иван Васильевич здесь не будет делами управлять, – вздохнул он.

– Анисим, иди сюда, – я подошел к панели, скрывающей вход в потайную комнату, где находился дедов «музей». – Смотри внимательно, какие плашки на панели нажимать. Порядок простой, не запутаешься.

И я медленно, чтобы Анисим запомнил, показал ему расположение нужных фрагментов мозаики. Панель отошла в сторону. Приказчик, увидев, какие сокровища расставлены вдоль стен и на столе, занимающем почти весь центр потайной комнаты, ахнул:

– Такая красота… Даже трогать жалко.

– Вот и не трогай. Это я тебе показываю на тот случай, если что-то плохое со мной будет. Или к Настиным деньгам доступа не станет. Здесь золота столько, что хватит на всю жизнь.

Я прошел внутрь, из мешка с самородками зачерпнул горсть. Анисим метнулся назад в кабинет и вернулся с накидкой – сдернул с кресла.

– Давай помогай, – поторопил Анисима.

Вдвоем мы быстро пересыпали примерно треть содержимого из мешка.

– Неси к пруду. Только осторожно, через черный ход. Там люди ждут, отдашь им, – дал указания приказчику.

– А вы, Федор Владимирович? – спросил Анисим, с трудом взваливая узел на плечо.

– Мне здесь еще кое-какие бумаги надо забрать, – ответил ему.

Анисим вышел.

Я подошел к столу. Бумаги лежали в беспорядке, которого Рукавишников при жизни никогда не допускал. «Василий уже здесь похозяйничал», – подумал я с неприязнью.

Достал письмо, которое дед написал мне перед самой смертью, перечитал.

«Федор, в Рождествено, у меня в кабинете, в потайном ящике секретера, лежат для тебя бумаги. Прочти обязательно. Ну и написал важным людям, примут участие в твоей судьбе. Не допустят, чтобы тебя на каторгу за то, что ты не сделал, отправили».

Подошел к секретеру, нажал кнопку сбоку. Ящик выдвинулся с легким щелчком. Внутри лежал всего один лист бумаги, свернутый вчетверо. Я развернул. Еще одно письмо.

«Дорогой Федор, – было написано каллиграфическим почерком деда, – не успел тебе сообщить важные новости из Потеряевки. Дальше Анисим будет писать, под мою диктовку. Я скоро представлюсь, чувствую уже, что коснулась меня Божья думка»…

Дальше совсем по-другому, скорописью, с сокращениями и не очень грамотно. Почерк Анисима всегда был причиной раздражения для деда.

«Не успел тебе рассказать, все откладывал, не мог решить, надо ли тебе это знать? Но надо. Управляющий с отчетом по Потеряевскому руднику прислал отчет по той компании немцев, которые сгинули в шахтах. Он с инженером и горщиками обыскали то место, где одного из сыновей того казака – Ильи Черных – едва жизни не лишили. И нашли премного интересного. Предметы странные, даже бесовские, но я их в потайной комнате припрятал, там найдешь, если будет на то нужда. Спрятал за горками, на самом верху. А вот у слуги Рихтгофена отобрали все бумаги, еще до того, как полицейские приехали со следствием. Тетрадь написана шифром.Васька, сукин сын, очень этой тетрадью заинтересовался. Но я отдал тетрадь в надежные руки, человеку, который и верен нам, и любую загадку отгадает. Особенно, если она на его языке составлена. Отправил тетрадь фельдъегерской почтой в Барнаул, Звереву. С просьбой передать ее на расшифровку Фердинанду Егоровичу Зассу. Если возникнет нужда – заберешь у него лично. Больше никому в руки он те бумаги не даст. Может, в тех бумагах написано, как пройти в Беловодье. Прощай, внук. Чувствую, больше не свидимся на этом свете. А уж на том – как Бог даст»