Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Я вернулся в «музей», прошел вдоль стеллажа к самой стене и, пошарив рукой за сверкающими горками, нащупал холщовый мешочек. Смотреть не стал – время уже к утру, надо убираться отсюда. В любой момент может зайти кто-нибудь из домашних.

Вышел, поставил панель на место, убедившись, что она плотно закрыла вход в потайную комнату. Выключил свет и только вступил в темный коридор, как услышал топот на лестнице.

– Да здесь он, здесь, – раздался голос Василия, слишком громкий в скорбной тишине дома. – Я своими глазами видел, как свет в кабинете горел.

Я быстро метнулся назад, в кабинет. Распахнул окно и, взобравшись на подоконник, прыгнул вниз. Не слишком высоко, второй этаж. Но приземлился неудачно, подвернул ногу.

Тихо выругался. Быстро, насколько позволяла боль в ноге, прошел к деревьям. Буквально через пару минут после того, как скрылся в зарослях сирени, мимо пробежали несколько человек в штатской одежде.

Тут же, с другой стороны послышались крики жандармов:

– Прочесать сад! – командовал кто-то. – Разворачивайтесь в цепь! Не мог он далеко уйти!

Глава 10

Я не мог бежать. Нога пульсировала глухой, горячей болью, каждый шаг давался с трудом. Надеюсь, не перелом. Стиснув зубы, двигался дальше. Сад сейчас казался западней, а не райским уголком, как прежде.

Жандармы идут цепью. Кажется, что слышу их шаги – четкие, хозяйские. Ветки хрустят под их сапогами.

Перебежка. Еще одна. Стараюсь беречь левую ногу. Прыжок из окна кабинета был, конечно, глупостью. Можно было вернуться в потайную комнату, отсидеться до вечера.Точно говорят, что задним умом богат человек.

Добраться до берега пруда – и я спасен.

Снова нырнул в кустарник. Господи, кто додумался посадить в саду можжевельник?.. Затаился.

В просветах между ветвями вижу мундиры жандармов, тускло поблескивающие бляхи на поясах. Один из них кашлянул потом расчихался. На него кто-то шикнул. Я замер, затаил дыхание. Сердце застучало где-то в горле. Какая-то наглая букашка настырно лезла в нос, смахнул ее с лица. Задел ветку. Раздался резкий щелчок. Сломанная ветка упала на голову. Я вжался в землю.

Жандармы уже прошли. Задержались бы на минуту – услышали бы. Уже хотел проползти дальше, но заметил яркую одежду Василия Рукавишникова. Он сегодня в пронзительно-желтом сюртуке. Даже сейчас, когда умер отец, он не надел траурную одежду. Но – мне его видно хорошо.

– К пруду идите! К пруду! – кричал он жандармам. – Там подземный ход в дом!

Берег пруда совсем близко. Уже видна беседка. Жаль, дверь в потайной ход нельзя использовать, там уже ждут.

Перебежками миновал аллеи, прополз мимо оранжереи, к пруду спустился с другой стороны от беседки. Возле беседки топтались жандармы, мне их хорошо видно, но они в мою сторону не смотрят.

Лодки на воде видно не было. Манташев со своими джигитами, барышнями и шатром уже убрался с противоположного берега.

Затаиться в ивняке? Плохая идея. Если начнут прочесывать берег, найдут сразу.Я стянул с себя пиджак, запоздало пожалев, что нагреб золотых самородков в карманы. Бросил тут же, у ствола ивы. Проверил холщовый мешочек, который дед припрятал для меня в своем музее. Развязал тесемки и вытащил большой, с мою ладонь, ключ. Старинный, с завитушками и вензелями. В рукоятку вставлен камень – кроваво-красный, похожий на рубин. И еще похожий на тот камень, что я обнаружил зашитым в подкладку моей шубейки, когда только попал сюда.

Стержень ключа обвит рисунком– две змейки, переплетенные спиралью, головами вниз, кажется, будто они выползают из камня. У самой бородки ключа змеиные головки встречались, соединяясь раздвоенными языками.

В рукоятке ключа петля, в нее продета массивная серебряная цепь.

Я надел цепь на шею, предварительно сняв рубаху. Сапоги тоже стянул. Едва сдержал стон. Левая лодыжка распухла. Раньше думал, что подобное только в дешевых боевиках бывает, где герой во время бегства обязательно подворачивает ногу. Но нет – в жизни тоже иногда случаются подобные неприятности.

Вода рядом – до нее два метра, не больше, но это пространство хорошо просматривается с высокого берега у беседки, где топчутся жандармы. Я рванулся вперед, к воде, и сразу нырнул – благо, у берега глубоко. Плыл под водой,быстро, делал короткие быстрые гребки. Боль в ноге в воде отпустила.

В легких зажгло от недостатка воздуха. Вынырнул, вдохнуть.

Тут же раздались крики:

– Вон он! Уйдет!

Звук выстрелов, свист пуль…

– Не стрелять! Брать живьем! – послышался начальственный голос.

Выстрелы стихли. Но тут же раздался залп с противоположного берега.

– Стреляют, сволочи, господин поручик! – крикнул кто-то.

– Не стрелять, обходить по берегу!

Я снова нырнул, когда вынырнул, со стороны жандармов раздался хлопок.

С того берега, к которому я стремился, стреляли в ответ. Обожгло бок и вода вокруг меня начала краснеть. Но тут же меня подхватили чьи-то руки. Стрельба не прекращалась. Я выбрался на берег и похромал за Камо в заросли ивы. Лошади уже были готовы. Мне помогли взобраться в седло. Топот копыт, быстрая езда.

Камо знал дорогу по перелескам, как свои пять пальцев. Моя задача – следовать за ним и его боевиками и, желательно, удержаться в седле.

Очень скоро мы остановились у ворот загородного дома. Нас ждали. Ворота открылись сразу же. Я спрыгнул на землю и едва не взвыл, больная нога отдалась такой болью, что прошило, кажется, до самых мозгов. Тут же ко мне подскочили парни и подхватили под руки, помогая доковылять до крыльца небольшого, кирпичного особняка в два этажа.

– Господин Манташев любезно разрешил здесь остановиться. Правда, надолго нельзя, наверняка будут обыскивать все близлежащие усадьбы и дачи, – Камо первым вошел в дверь, придержав ее для меня. – Резо! Неси бинты, Федор ранен, – крикнул он, когда в гостиную кто-то заглянул.

Я прикоснулся к левому боку – пальцы окрасились кровью, но что странно, боли я не чувствовал.

– Слегка задело, – Камо взял бинт, оторвал большой кусок и, свернув в четверо, наложил на рану, сверху перевязал куском ткани, крепко затянув узел на груди.

Я посмотрел на опухшую ногу. Опухоль не синюшного цвета, просто красноватый отек. Перелома точно нет, иначе я бы вообще не смог передвигаться.

Стянул мокрые брюки, оставшись в подштанниках. Оторвал кусок ткани и наложил тугую повязку на лодыжку.

– Есть во что переодеться? – спросил у Камо.

– Найдем, брат, – он улыбнулся, что-то сказал на грузинском своим ребятам. Скоро мне принесли чистую, сухую одежду. Брюки, правда, были немного короче, чем требовалось, а рубаха едва застегнулась на груди, но это все же лучше, чем сидеть тут с голым торсом в мокрых подштанниках.

Едва успел одеться, как послышались голоса, ржание лошадей, чей-то смех за дверью. Вошел Бокий.

– Ну что, удалось проститься с де… – начал он и вдруг споткнулся на полуслове,глаза его расширились, рот приоткрылся.

Но он быстро взял себя в руки и уже деловым тоном спросил:

– Это он?

– Да, – ответил я, снимая с шеи цепочку.

Поднял руку, рассмотрел находку на свету. Камень в рукояти ключа пульсировал, казался живым.

– Ключик, ключик, где замочек… – пробормотал я.

– Что сказал, дорогой? – переспросил Камо.

– Ничего, так – детский стишок, – ответил ему и протянул ключ Камо.

Он отшатнулся.

– Нет. Мне нельзя, не имею права, – произнес он, заметив мой удивленный взгляд.

– Но у себя оставить я тоже не могу, – возразил ему. – А если попадусь в руки охранки?

Камо подошел ближе, осторожно, будто мог обжечься, взял ключ и осмотрел его.

– Надо в безопасное место. Я оставлю его на хранение у Александра Ивановича, – он взглянул Бокию в лицо, тот кивнул.

Камо подошел к одной из дверей и распахнул ее. Моему взгляду открылся кабинет. За столом сидел Манташев и что-то быстро писал. Услышав скрип двери, он вскинул голову. Я отметил, что не смотря на вчерашний бурный вечер и, скорее всего, бессонную ночь, нефтепромышленник был бодр и свеж лицом.

– А, дорогой гость! – воскликнул он бодро. – Проходи.

– Александр Иванович, можете вы взять на хранение эту вещь? – Камо вытянул вперед руку, на которой болтался на цепочке ключ.

– Почему нет, дорогой? Сейф у меня большой, все влезет, для всего место найдется, – он встал, прошел к большому сейфу справа от окна. Послышался скрежет открываемой дверцы. С моего места было хорошо видно содержимое сейфа и первое, что бросилось в глаза – тот самый слиток золота из дедовой потайной комнаты. Отлично! Значит, Анисим успел передать Камо мой «подарок».

Манташев взял ключ у Камо, тоже осторожно, кончиками пальцев и положил его на верхнюю полку. Кованая, украшенная чеканкой, дверца сейфа захлопнулась.

Азербайджанский промышленник подошел к Камо, положил ему руку на плечо и они вместе вышли к нам.

– Расписку писать надо или так доверяете? – вроде бы в шутку поинтересовался Манташев.

– Александр Иванович, какие могут быть расписки между своими людьми? – очень дипломатично ответил Бокий.

Я как-то слышал, что Манташев, при всем его уме и всей хватке, был очень обидчив и очень щепетилен.

– Нельзя без расписки. Умру завтра, как забирать свое будете? – он прошел к столу, достал из кармана сюртука толстую пачку ассигнаций и положил перед Глебом. – Это для начала. После оценки золота отдам остальное. Но самородок… – Манташев не нашел слов, просто поднес ко рту сложенные щепотью пальцы и громко чмокнул. – Пэрсик! – восторженно воскликнул он. – Такого ни у кого нет!

– Нам столько денег не надо, – Бокий проигнорировал восторги Манташева. – Пока не надо…

Он взял несколько ассигнаций, отодвинув пачку назад, к Манташеву. Я обратил внимание, что Глеб Бокий ведет себя с кавказским миллионером как равный. Даже того почтения, что он выказывал в гостях у Бадмаева, я сейчас не наблюдал. Скорее, кавказский нефтепромышленник обращался к Глебу, как к старшему.

– Как скажете, уважаемый, – Манташев слегка поклонился Бокию.

Он сунул пачку ассигнаций обратно в карман сюртука. В свете электрической лампы сверкнули камни в перстнях, блеснула золотая булавка на галстуке. Бокий рядом с ним, напротив, был подчеркнуто прост: темный сюртук, простой жилет, застегнутый на все пуговицы, никаких украшений.

– Александр Иванович, – медленно, как будто старался подбирать правильные слова, произнес Камо, – я человек долга, вы тоже человек долга. Но скажите по совести: вы не боитесь брать… – он замялся, явно отыскивая подходящее слово и не находя его. – Брать… такое?

Манташев хмыкнул, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Шаги его были мягкими, почти кошачьими, неслышными на паркете.

– Бояться, дорогой мой, надо только одного: чтобы тебя не зарезали, пока ты спишь, – он подошел к окну, немного постоял к нам спиной, потом повернулся и посмотрел на Камо с улыбкой – так смотрят на детей. – А ключ – без замка он ничего не значит. Без замка он просто красивая вещь. Золото… Золото – искушение только для глупцов. Для меня оно – инструмент в достижении целей. Я за свою жизнь столько золота через свои руки пропустил, что даже от слитка в конскую голову размером мои руки не затрясутся. Ключ – другое дело… – Манташев остановился напротив меня. – Вы, Федор, как я наслышан, человек наблюдательный. Что скажете по этому поводу?

– Про ключ-то?.. – я не ожидал, что он обратится ко мне и на секунду растерялся. – Я скажу, Александр Иванович, что лучше для всех было бы, чтобы этот ключ никогда не появлялся на свет, – ответил как можно спокойнее. – Но раз уж он здесь… значит, так надо.

Манташев хитро прищурился, потом кивнул, словно услышал то, что хотел услышать.

– Умные слова. Редкие нынче, – он повернулся к Бокию. – Будет лежать у меня, сколько понадобится. Хоть день, хоть год, а хоть и все десять. А если я умру – у сыновей моих спросите. Они знают, что их отца никто и никогда не обманывал.

Манташев поклонился нам – всем сразу, и в этом поклоне было что-то восточное, совершенно не светское.

Бокий взял со стола оставленные ассигнации, пересчитал их неторопливо, с видимым удовольствием, хотя минуту назад отказался от лишних денег.

– Прощайте, Александр Иванович, а дальше – как Бог даст, – он поднял на Манташева взгляд – холодный, равнодушный.

Манташев открыл дверь. Мы вышли на лестницу. Камо первым, потом я, последним вышел Глеб. Тяжелая дверь закрылась за спинами с неслышным, мягким щелчком.

Пролетки уже ждали нас. Парни Камо переоделись и теперь выглядели просто – обычными извозчиками, работающими за гроши. Камо прыгнул в двухместную и первым выехал со двора загородного дома. Мы с Бокием отправились минут через пять, в четырехместной коляске с высоким пологом.

– А ты, Федор, с характером, – Бокий заговорил, когда уже достаточно отъехали от дома Манташева.

Я не ответил. Глеб достал портсигар, вытащил тонкую сигаретку, закурил.

Дорога до Санкт-Петербурга заняла два часа. Я молчал. Глеб тоже не стремился поддерживать беседу. Он явно нервничал – курил одну сигарету за другой.

Белая ночь заканчивалась, серея к утру, где-то за лесом уже начинало краснеть – рассвет.

Мы проносились мимо редких берез, потом через поле, дальше – мост через безымянную речушку. Небо над головой уже было бледным, с золотисто-розоватыми бликами от лучей восходящего солнца.

Я думал о деде. Иван Васильевич любил такие рассветы. Он, еще в пору моего пятнадцатилетия, когда только забрал меня в Рождествено, любил на рассвете выходить в сад. Бывало так вот, постоит, посмотрит на небо и скажет: «Смотри, Федя, новый день начинается. А ты в старом-то дне не наследил случаем?»…

Я тогда ничего не отвечал. Был бы действительно ребенком – не понял бы. Но взрослым умом долго пожившего на этом свете человека понимал – о судьбе говорит. Формально Рукавишников считался моим дедом, но кем был на самом деле? Скорее, другом…

Сейчас снова рассвет, и начинается следующий день моей жизни здесь – день, полный непредсказуемого…

Пролетку качнуло – съехали с проселочной дороги на мощеную.

– Ты, Федор, не серчай на меня, – Бокий повернулся ко мне и посмотрел – серьезно, хмурясь. – Без тебя нам ходу на Алтай нет, а за тобой сейчас настоящая охота открылась. И дело даже не в жандармах. Дело в… мягко говоря… «друзьях» Рифтгофена и Миллера.

– Понимаю, обратной дороги нет, и меня это не пугает, – ответил Бокию, но тут же задал вопрос:

– Кто такой на самом деле Манташев? Учитывая, что ключ для него не стал сюрпризом. Он будто ожидал, что мы его принесем.

Бокий не ответил сразу. Смотрел в сторону.

Потянуло гарью, навозом, помоями. Пролетка въехала на окраину столицы. Пошли кособокие домишки бедноты, сараи, будки дворников. Заспанные городовые шли своим привычным маршрутом. Петербург просыпался: где-то звенел колокол к заутрене, лаяли собаки, стучали подковы по мощеной улице – ранний извозчик вез купца в лавку.

Двухместная пролетка Камо ждала нас у перекрестка. Сам он сидел, положив ногу на ногу, и крутил в руках длинную ветку, иногда лениво обмахивался ею, отгоняя комаров. Увидев нас, кивнул – мол, все в порядке – и тронулся первым. Мы поехали следом за ним. Миновали Нарвскую заставу, потом Обводной канал, дальше места были знакомые и я вдруг понял, куда мы направляемся – на Мойку.

– Ты спрашивал, кто такой Манташев и почему он не удивился ключу? – вдруг решил ответить на мой вопрос Бокий. – Наверное, потому, что он более компетентен в этом вопросе, чем кто-либо. Манташев член ложи «Астрея», посвящен по рекомендации Путилова и Кандаурова. Так же член масонских лож «Гермес» и «Лотос». Он основал ложу «Юпитер». Да много что еще. Все его масонские титулы не перечислить.

Бокий снова замолчал, а я подумал: «Сам-то ты кто, Глеб Бокий? Манташев смотрит на тебя, как на старшего товарища, как подчиненный на начальника?»…

Чего еще я не знаю о революционерах? Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза, теперь открывались мне совсем с другой, неизвестной до этого, стороны. Спрашивать об этом Бокия не стал. «Меньше знаешь – дольше живешь», – это правило сейчас стало как никогда актуальным.

Но от одного вопроса, все-таки, не удержался:

– Куда мы сейчас?

– К человеку, который укроет тебя на то время, пока готовим поездку на Алтай, – Бокий улыбнулся, впервые за сегодняшний день.

Пролетка остановилась перед простым, добротным домом. Самым обычным, но видно – хозяин не нуждается в деньгах, хотя и не выставляет своего богатства напоказ.

Камо уже стоял у центрального входа, поджидая нас.

– Здесь живет… – начал, было, я, но Бокий перебил:

– Живет. И будет жить, пока мы это позволяем.

Он толкнул дверь и первым вошел в дом – уверенно, без опаски и, даже, как-то по хозяйски.

Глава 11

Дом встретил нас прохладой и запахом сушеных трав, пчелиного воска и ладана. Мы скинули обувь в прихожей. Бокий, не глядя, пододвинул мне пару домашних туфель без задников.

– Не стесняйся, здесь своя обувка для гостей, – сказал Бокий. – Он тут дышать через раз разрешает, все боится, вдруг с кого пылинка упадет.

Мы прошли в горницу. Первое, что притягивало взгляд – печь. Большая, выложенная плиткой с синим, под гжель, рисунком.

Полы из широких, некрашеных досок, но чистые, выскобленные до бела. На полу – самотканые дерюжки, такие я застал еще в детстве, в своей прошлой жизни. Помню, мать с бабкой резали старые тряпки на тесемки, связывали узлами, а я – еще пацан – сматывал их в клубки. Потом бабка ткала такие же вот половички на самодельном ткацком станке.

Я осмотрелся.

В углу на стене – медный рукомойник, под ним на тумбе сильно поцарапанный, погнутый с одного бока, медный таз. Рядом, на гвозде, висит белоснежное льняное полотенце.

Обстановка простая, добротная, но демонстративно деревенская. Вот так, стоя внутри, и не скажешь, что дом находится в столице Российской Империи – Санкт-Петербурге.

Вдоль стен лавки – дубовые, широкие. Застелены одеялами, сверху подушки, явно набитые сеном. В красном углу божница: икона Богоматери в окладе из серебра, старого, потемневшего, лампадка из зеленого стекла, ниже на столе веточка вербы – сухая уже.

У окна стол – тоже нарочито простой, на козлах, накрытый льняной скатертью, без узоров и вышивки, из украшений – только мережка по кайме. На столе – самовар, начищенный так, что видно отражение комнаты. Рядом с самоваром чашки, разные. Две из одного набора, с синей каймой, одна красная в крупный горох, и еще одна глиняная – видно, бой был, заменяли чем придется. Ложки рядом серебряные, но тоже разные.

В углу подальше – большая кадка с фикусом. Фикус невысокий, с полметра, но ухоженный. Листья крупные, блестящие, за цветком явно ухаживала женщина.

Я смутно догадывался, к кому мы пришли. Что-то читал в своей прошлой жизни о том, кто жил за Нарвской заставой. Спрашивать не стал, тем более, после заявления Бокия о том, кто, кому и как «жить разрешает». Подожду, пока хозяин сам появится.

Бокий подошел к скамье, сел, закинул ногу на ногу и по-хозяйски сунул под спину подушку. Камо прошел к окну, отодвинул занавеску, посмотрел на улицу. Потом повернулся к нам, произнес, будто отчитываясь:

– Никого. Чисто, – он снова повернулся к окну и, не оглядываясь, проворчал:

– Опять себя ждать заставляет.

– Пусть поважничает, он это любит, – Глеб усмехнулся. – Мы люди гордые, но не чванливые.

Сразу после этих слов занавеска на дверях, ведущих в другую комнату, чуть сдвинулась в сторону. Со своего места я увидел чей-то глаз и ухо, за которое были заправлены пряди длинных, темных волос.

– Да входи уже, конспиратор, – хохотнул Бокий.

В комнату, прихрамывая, вошел человек в рясе священнослужителя, подпоясанной обычной веревкой. Лицо его казалось бы благостным, если бы не острый, цепкий взгляд.

Он заправил за ухо выбившуюся прядь вьющихся волос, погладил короткую бородку и хорошо поставленным голосом, на распев, произнес:

– Простите, друзья, задержался. Дела духовные – несть им числа, – и перекрестился – нарочито медленно.

Камо хмыкнул, не оборачиваясь, словно за окном был виден не кусок улицы, а что-то невероятно интересное. Бокий же, напротив, подался вперед, сцепив пальцы в замок на колене.

– Дела, говоришь, духовные? – Глеб усмехнулся. – А я слышал, батюшка, что тебя вчера в трактире видели. Причем, отмечу, с компанией не самого воцерковленного вида.

Гапон на секунду замер. Его взгляд сначала царапнул Бокия, потом меня, потом снова вернулся к Бокию. На лице появилось обеспокоенное выражение. Но когда он начал говорить, его голос даже не дрогнул. Он вообще говорил очень просто, доходчиво.

– Пастырь должен быть среди паствы. Даже там, где паства пьет горькую. А вы, господа, – тут он сделал широкий жест рукой, как бы показывая на нас всех сразу, – разве затем ко мне приехали? Поговорить о том, как народ от горькой отвадить?

Бокий достал сигаретку, прикурил, выдохнул дым, пустив несколько колец. Камо, наконец, отлип от окна и жестко произнес:

– Слушай, поп, народ пил горькую и будет пить, пока кровью не захлебывается. Твоя задача сделать так, чтобы эту кровь за святую приняли.

– Не кощунствуй, Симон, – тихо ответил ему Гапон, и в его голосе прорезалось что-то настоящее, не наигранное. – Я в Бога верую.

– И я верую, – возразил Камо, снова поворачиваясь к окну. – В дело верую. А Бог подождет. У него – вечность.

Гапон прошел к столу, выдвинул из-под него табуретку, присел и потер колено – то ли болело, то ли просто привычный жест.

– Зачем приехали? – спросил он, резко, даже с какой-то затаенной неприязнью, как мне показалось. – Надеюсь, не отмывать руки после убийства Плеве и его адъютантов?

Бокий молча курил, пока пауза не стала плотной, вязкой.

– Вот ты скажи мне, Григорий Аполлонович, как человек, близкий к борцам за правду, и к тем… кто за нами охотится, – он сделал ударение на второй части предложения. – Как ты думаешь: можно ли взять власть, не замарав руки кровью?

Гапон усмехнулся, выражение его лица перестало быть благостным, стало циничным, страшным.

– Глеб Иванович, я, конечно, поп, но не настолько же? Власть – она от крови жиреет. Вопрос только в том стоит, чья это власть будет и чья кровь… – поп Гапон даже не стал поправляться фразой типа «прости Господи», а я понял, что вижу истинное лицо этого человека.

Камо резко обернулся, глаза его, черные, горящие, впились в лицо священника.

– Поэтому мы… – начал он, но в этот момент за окном хрустнула ветка.

Я встал, дернулся к окну, но Глеб остановил меня, приложив палец к губам.

– Конспирация, сын мой, конспирация, – снова благостно улыбнулся Гапон и поманил меня за собой в комнату за занавесками.

Я прохромал туда.

Обычная спальня, мужская. Узкая кровать, стол, стул, комод. Глянув на меня, Гапон сказал:

– Мы с тобой примерно одного роста, да и в плечах ты не шире. Думаю, подойдет. Переоденься, – и он достал из комода стопку одежды.

И вышел обратно в большую горницу.

Я сел на стул, с трудом стянул сапог с травмированной ноги. Одежда была простая, теперь я ничем не отличался от обычного рабочего, с любого завода. Как говорится, бедненько, но чистенько.

Когда вышел, Бокий и Камо уже прощались с хозяином дома.

– Федор поживет у вас, Григорий Аполлонович, пока нога не заживет, да и пока шум не стихнет, – сказал Бокий.

– Мой долг пастыря – помогать гонимым и страдающим за правду, – смиренно ответил Гапон.

Я не стал ничего говорить, хотя знал и о дружбе Гапона с Зубатовым, и о том, какую роль он сыграет в истории. Пока я не мог никак повлиять на события, оставалось только плыть по течению. Надеюсь, прибьет к какому-то берегу.

Неделя у попа Гапона пролетела незаметно. В доме у него редко бывало пусто. Посетители толклись с утра до вечера – не только сирые и убогие, или простые рабочие. Частенько заглядывали «на огонек» люди образованные, даже известные. Разговоры велись интересные, в основном вокруг темы веры и мистики. Сам Георгий Аполлонович называл таких гостей богоискателями, и произносил это слово с горькой усмешкой.

– Тот же Глеб Бокий, – рассказывал он мне, – сам-то небось не знает, что ищет. Вера – она в душе человека должна быть. У подвижника она пламенем горит и другим светит, у простого христианина лампадкой теплится – его греет, близких его. Вера – она какая? Вот один откровение от Бога получит, и церковь строит. А другой в эту церковь придет, свечу от чужого пламени зажжет. А у Бокия – у него страсть душу сжигает. Надо ему идею свою для всех общей сделать. Не виноват он, – Гапон вздохнул и перекрестился, – потому что дух обмана часто принимает образ светлого ангела… И на самые заковыристые вопросы отвечает, и путь указывает… Вот только куда этот путь приведет?..

– Может быть, не все так страшно, отец Георгий? – возразил я. – Если у того же Глеба свет в душе, так и хорошо. Какая разница, что стало топливом для этого света?

– Ну не скажи, Федя, не скажи. Так-то в топку все может полететь, и огонь гореть будет, только вот дым зловонный долго будет тянуть, кто знает, чем припахивать будет? Может, серой? – и он посмотрел на меня так лукаво, что я невольно рассмеялся.

– Хорошо. Но посмотрите, как люди живут? Вы же лучше меня знаете, сколько беды на свете. И что, скажете, Господь Бог все это устраивает людям? – задал я вопрос, но тут же пожалел об этом: не мне спорить со священником на богословские темы. Но продолжил:

– Вспомните, хотя бы, Иова Многострадального. Такие испытания ему Господь послал, а он все равно верил. Может, и с Бокием так, и с остальными, кто в правду для всех верит и готов жизнь отдать за это?

– Не бывает одной правды для всех. – отрезал Гапон. – У каждого своя правда. У волка своя правда, и у овцы своя правда. У травы, которую овца ест, тоже своя правда имеется. А истина – она одна, вот только кто ее знает, эту истину?

Споры наши, как правило, прекращала матушка Александра – резко, даже жестко.

– Словами сыт не будешь, а в споре не истина рождается, а мордобой. Мордобой получается чаще, – говорила она, сжимая крепкий, совсем не дамский, кулак.

Супруга Георгия Аполлоновича – матушка Александра – оказалась очень своеобразной женщиной. С первого взгляда и не подумаешь, что попадья. Ни платка на голове, ни потупленного взгляда, ни смиренного выражения лица. Высокая, статная, широкая в плечах – на такую в хороводе залюбуешься. Вообще типаж абсолютно Некрасовский: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Лицо у матушки Александры простое, с крупными чертами, но по-своему красивое: высокие скулы, крупный, прямой нос, глаза большие, зеленые, насмешливые. В уголках губ складки – не от злости, скорее, от привычки строго покрикивать. Ходила она бесшумно, не смотря на дородность. В доме Гапона все держалась на ней – и щи, и уют, и тот абсолютный порядок, который так любил Георгий Аполлонович.

Утром матушка Александра вставала раньше всех. Я просыпался от звона посуды у печи, потом слышалось шипение сала на сковороде, потом ее голос – негромкий, но четкий:

– Георгий, вставай, кому говорят! Засоня, как есть засоня!

Гапон отзывался чаще мычанием, но скрипела кровать и он вставал. Гапон, как я уже знал, был совой, и ранние подъемы ему давались трудно.

Мать Александра в первый же вечер пришла ко мне с кружкой горячего молока и, поставив на стол, повернулась ко мне, уперев руки в крутые бока.

– Ногу покажи, – потребовала она.

Я стянул носок и положил ногу на табурет. Она взглянула, хмыкнула:

– Ушиб. Сиди так, сейчас компресс сделаю.

Через пять минут я сидел в тряпицей на лодыжке. Чем уж она ее смочила – не знаю, но боль утихла почти сразу.

– Ты с Uеоргием сильно не спорь, дурака из себя не выводи – не сезон, – предупредила она, а я едва не поперхнулся молоком от ее прямоты.

Она заметила, усмехнулась. Улыбка у матушки Александры была редкая, но щедрая: лицо сразу теплело, от глаз расходились морщинки, на щеках появлялись глубокие ямочки.

– Ты не смотри, что я баба, – сказала она. – Я жизнь со всяких сторон повидала. Даже однажды городовому в ухо съездила, – она сжала кулак и я невольно посочувствовал тому городовому.

Говорила все это жена Гапона вроде бы не всерьез, но я почему-то поверил.

– Георгий мой – человек умный, да больно уж часто в облаках летает. Я все приземляю его, но не всегда получается, – она сказала это серьезно, но без осуждения – так говорят люди, которые любят давно и сильно, но признаться в этом могут только по большим праздникам.

– Все вы, революционеры такие… – вдруг сменила тему. – Идеи у вас великие, а штаны драные. Хорошо, хоть я рядом, постираю, зашью, накормлю… Вы, мужики, без бабы давно бы по миру пошли.

Я не нашелся, что ответить. Она восприняла мое молчание как знак согласия и ушла на кухню, оставив после себя запах пирогов и полыни.

Я наблюдал за ними. Не впрямую, просто в одном доме не скроешься. Видел, как матушка Александра украдкой гладит Гапона по голове, когда думает, что никого рядом нет. С какой любовью штопает его старую рясу.

Супруги часто спорили о вере. Матушка Александра была набожной, но без показухи. Молилась по-деревенски просто: истово перекрестится трижды, постоит пару минут у иконы, шепча молитву – и все.

– Долгие молитвы – они от лени, – сказала она однажды, заметив, что я за нею наблюдаю. – А от сердца всего несколько слов и надо: «Господи, помилуй, спаси и сохрани». Все остальное – суета.

– Не боитесь за мужа? – спросил ее как-то. – Все-таки с опасными людьми дела имеет?

Она в этот момент месила тесто, руки ее – в муке по локоть – двигались уверенно, сильно.

– Боюсь, – ответила она просто. – Я ж не каменная. Но если бояться за каждого дурака, который за правду рубаху на груди рвет, ни одной бабы бы на свете не осталось. Все перемёрли бы от страха. А так – не боюсь и живу. И его жить заставляю. И в Бога верить. Пусть так – по своему, но верит же?

Она помолчала немного и добавила:

– У меня дед с Дона, казак. Он всегда говорил: «Бог не без милости, а казак не без счастья». Может, и пронесет. А не пронесет… – она вытерла локтем слезу, замарав щеку мукой, – я ему тогда… на том свете… чистое полотенце в дорогу дам.

Она держала мужа, что говорится, в узде. Но узда была мягкой. К пятнице я уже сам незаметно стал звать ее про себя «матушка».

Мать Александра, не смотря на внешнюю строгость, была доброй женщиной. Ее доброты хватало не только на меня, но и на нищих, которым она раз в день накрывала большой стол во дворе. Я помогал, приносил тяжелые кастрюли и чугунки, нарезал хлеб, иногда разливал в плошки похлебку.

– Благодарствую, добрый человек, – эту фразу слышал за неделю много раз.

Уже знал многих по имени, кого по имени-отчеству, а кто-то ограничивался прозвищем, как, например, Слива. Это был обычный, ничем не примечательный, ничем не примечательный, обычный человечек. Жизнь его потрепала, но он не опустился, за одеждой следил, горькую не пил. Мужичок был опрятным, хотя и запущенным. Часто видел его с иглой, штопающим очередную дыру на рубахе. В основном побирался, но часто пропадал, нанимаясь на поденную работу.