Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Иван Васильевич по прежнему контролировал все, но из своего кабинета в Рождествено. Все остальные дела были на мне.

Я с самого рассвета уезжал в контору и возвращался вечером, попутно забирая жену из общины Святого Георгия. Она по прежнему работала в больнице, правда, ночные дежурства перестала брать. Как я не уговаривал ее оставить работу, Настя не соглашалась. С одной стороны я понимал ее, но с другой стороны она теперь не просто бедная девушка, а сноха очень богатого человека. Я позаботился о ее безопасности, двое нанятых сыщиков постоянно следили за больницей, когда там была Настя.

Иван Васильевич тоже ворчал по поводу Настиной работы, но ровно до того дня, когда ему передали, что мать Императрица Мария Федоровна публично отметила этот факт. Похвалила и поставила в пример, что супруга наследника богатейшего состояния работает в больнице для бедных. Я ускорил работы по строительству больницы в Рождествено, мечтая, что Настя будет находиться рядом с домом. Понимал, что перестраховываюсь, но ничего не мог с собой поделать. Новое двухэтажное здание больницы было почти готово, шли отделочные работы. Я уже поручил подобрать врачей и персонал, и в первую очередь позвонил Бадмаеву с этим вопросом. Это было в начале мая.

Бадмаев выслушал, но по телефону обсуждать эту тему не стал,пригласил приехать. Я выдохнул – наконец-то! Так-то я за прошедшие месяцы несколько раз заезжал к нему, но принять меня Петр Александрович так и не смог. То у него посетители, то – очень важные посетители (!), то молодой послушник говорил, что Бадмаев в отъезде и будет не скоро.

– Жду вас к пяти часам, – попросил Бадмаев.

Ровно в пять вечера вошел в дом Петра Александровича на Поклонной горе. Здесь ничего не изменилось: тот же самый парнишка-бурят провел меня в комнату с подушками на полу и маленьким столиком, уставленным предметами культа.

Баlмаев сидел, поджав ноги под себя и водил жезлом по чаше. Чаша пела. Я уже научился различать ее голоса. Ночью, когда мы с Бадмаевым вытащили моего деда с того света, звуки, которые издавала чаша, были похожи на раскаты грома, на вспышки молний. Сейчас же в ее пении слышались дуновение легкого ветра, шелест листьев,щебетание птиц. Бурят открыл глаза, посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом, отложил жезл и показал на подушку напротив себя. Я присел. Сам разговор не начинал, ожидая, пока хозяин закончит говорить с духами или с кем он там общается в астрале?

Наконец, Петр Александрович погладил седую бороду, улыбнулся и спросил:

– Хотите чаю?

– Нет, благодарю, – ответил я и сразу перешел к вопросу, который волновал меня больше всего:

– Я вам должен, ноне в моих правилах забывать о своих долгах.

Бадмаев налил себе чая, взял пиалу тремя пальцами, поднес к лицу и с видимым удовольствием вдохнул. Потом сделал маленький глоток, поставил пиалу на место, и только после этого произнес:

– Именно об этом я хочу поговорить.

Глава 3

Я молчал. С Бадмаевым вообще торопиться не стоит. И, мне кажется, он сегодня нервничает. Хотя внешне вроде бы все так же спокоен, но жесты чуть торопливее, взгляд чуть более быстр, слова чуть более конкретны, без обычной размытости.

– Иван Васильевич в добром здравии, – наконец, произнес Бадмаев – не вопросительно, утвердительно.

– Вашими молитвами, причем в буквальном смысле, – ответил я.

Бурят засмеялся – впервые, за все время моего знакомства с ним.

– И вашими тоже, – сказал он с некоторой долей иронии. – Но речь не о том. Насколько я слышал, вы сейчас активно занимаетесь делами вашего деда. Заменяете его, надо сказать, с большим успехом, и уже заключили несколько очень выгодных сделок.

– Благодарю, приятно слышать, – я ответил, скорее, формально.

– А вы знаете, что слухи о ваших подвигах в горах Алтая распространились очень далеко? – он тонко улыбнулся. – Меня многие спрашивают…

– О чем же? – я поддерживал беседу, хотя пока не понимал, к чему все-таки ведет хитрый бурят.

– Вы же сами понимаете, что сын барона Рифтгофена – это не простой путешественник, попавший под обвал? А его отец слишком стар, чтобы лично провести расследование обстоятельств смерти своего сына, – он осторожно поднял чайник с горелки, налил себе чая и медленно поднес пиалу к губам.

– У меня двойственное чувство, – ответил ему с вежливой улыбкой, но холодно. – Не могу понять, что это: предупреждение или угроза?

– Когда человек получил нужные сведения, он предупрежден об угрозе, – Бадмаев теперь смотрел на меня серьезно. – Но пригласил я вас не для этого. Я слышал, что господин Рукавишников на днях собирается представить вас министру финансов Витте. И мне очень надо, чтобы вы донесли нашу озабоченность о положении дел на Дальнем Востоке.

– Интересная просьба. У меня встречныйвопрос, Петр Александрович… – я смотрел ему прямо в глаза. – Не проще ли вам самому сделать это? Все-таки господин Витте регулярно пользуется вашими услугами.

– Я постоянно об этом говорю, но Сергей Юльевич не воспринимает мои слова серьезно, у нас другие отношения, – Бадмаев вздохнул. – Другое дело – выслушать мнение человека со стороны,обладающего свежим, незамутненным взглядом на ситуацию. И самое главное, этот человек не замешан ни в каких политических или дворцовых интригах…

– А вы участник этих интриг? – я усмехнулся, не ждал, что бурят ответит на этот вопрос, но он ответил:

– Дело в том, что многих высокопоставленных особ я вижу в своем кабинете без штанов, – он второй раз за короткое время рассмеялся. – Но, прошу прощения, тут вопросы профессиональной этики, – он помолчал, но счел нужным пояснить:

– На втором этаже у меня оборудован современный смотровой кабинет и небольшая операционная.

Я задумчиво смотрел на него. Может быть, он и не участник интриг, но точно режиссер многого, что происходит сейчас в правительственных кругах. Умный человек этот Бадмаев. Хитрый, но не корыстный. Стратег и тактик в одном флаконе. Обладает большой властью, но при этом не властолюбив. Гармоничная личность и, как бы это пафосно не звучало, он – настоящий буддист. Впервые за все время, что нахожусь здесь, мне захотелось поговорить откровенно.

– Вы знаете, что бывает перед распадом империй? – спросил его и прежде чем Бадмаев собрался ответить, я сам ответил на свой вопрос:

– Чем ближе развал империи, тем более идиотские действия предпринимает власть. Она как будто специально выбирает из всех плохих решений самое плохое. Война с Японией – самое плохое решение, которое запускает целую цепочку трагических событий. Причем одно страшнее другого.

– Расскажите о том, какие события вы видите? Интересно сравнить ваш прогноз со своим, – бурят смотрел на меня серьезно, но без тревоги во взгляде – скорее, с ожиданием.

Я задумался, потом спросил:

– Но вы понимаете, что это только прогноз? Предположение из имеющихся предпосылок к развитию событий?

Он кивнул.

– Тогда я не буду говорить избитых фраз о том, что плохой мир лучше доброй ссоры. Для того, чтобы избежать русско-японской войны, нужно сделать две вещи: отказаться от претензий на Корею, которая для России просто неподъемная ноша, – начал я.

Бадмаев снова согласно кивнул и уточнил:

– А второе?

– А второе – это немедленно отозвать концессии Безобразова на реке Ялу, и вы это знаете лучше меня, – я замолчал, давая возможность Бадмаеву высказать свое мнение.

– Складывается впечатление, что вы уверены в поражении России в этой предполагаемой войне, – скорее констатировал, чем спросил Бадмаев. Вопрос он задал чуть позже, сначала сделав глоток чая.

– Что делает для вас поражение Российской Империи неизбежным? На какие факты вы опираетесь, Федор Владимирович, делая такое заключение? – спросил он очень напряженным голосом.

Я отметил это, но думать о причинах его некоторой нервозности не стал. Тем не менее, отвечая, тщательно подбирал слова:

– Прежде всего – отсутствие коммуникаций. Как перебросить на Дальний Восток подкрепление, боеприпасы, провиант?

– А море? – напомнил Бадмаев.

– Теоретически можно, что сейчас пытается делать судоходное общество «Доброфлот», но это капля в море в случае войны. Япония легко перекроет проливы так, что мышь не проскочит, – возразил ему. – И это только первая проблема в случае начала военных действий.

– Есть еще? – Бадмаев даже подался вперед, с таким вниманием он слушал мои «аналитические выкладки».

– Есть. И много. Но я назову только одну причину, которая делает поражение неизбежным. Вспомните хотя бы позицию Англии, у которой с Японией заключено соглашение о взаимопомощи. Продолжать надо? – Бадмаев отрицательно покачал головой. – Этого уже достаточно, чтобы подумать, и не начинать войну.

– А если все-таки война случится и Российская Империя проиграет? – Бадмаев поднял со столика жезл и невесомо прикоснулся к чаше.

Звук раздался, вопреки легкому прикосновению, тяжелый, низкий, тревожный.

– Что случится? – переспросил я. – Катастрофическое поражение Российской Империи подорвет престиж царской династии… Но не сразу. Сначала случится всплеск верноподданнических чувств в народе, что сильно испугает царскую семью в частности и власть вообще, – я вспомнил о трагедии «кровавого воскресения», но рассказывать об этом Бадмаеву не стал. – Дальше слабость Империи почувствуют революционеры, которые уже сейчас создают большие проблемы для власти и постоянно набирают силу.

Бадмаев одобрительно кивнул.

– Пока мы с вами думаем в одном ключе, – заметил он. – Но продолжайте, Федор Владимирович.

– Петр Александрович, а стоит ли? Вы же сами все это видите и знаете, – я сделал глоток чая из своей пиалы. – Так же вы знаете, что во время войны и после поражения всплывут на поверхность все нерешенные вопросы. Могу ошибаться в последовательности, но перечислю:земля крестьянам, ликвидации сословных привилегий, засилье иностранного капитала, что,кстати,очень не нравится русским предпринимателям.

– И вопросы эти решать будет некому? – бурят снова задал провокационный вопрос.

– Вы правы, некому.В результате российский капитал отвернется от власти, а это подорвет основы, на которых держится государство. В конце концов станет модным плевать на царскую власть, требовать ее поражения, и лозунг: «Чем им хуже – тем нам лучше», станет популярным не только среди низших слоев, но и в кругах образованных людей… А это значит, что революция неизбежна – в любой ее форме. Любые попытки спасти Российскую Империю от развала провалятся в виду новой войны.

После этих слов Петр Александрович удивленно поднял брови, а его узкие, прищуренные глаза стали почти по-европейски большими.

– Еще одна война? Аргументируйте, – потребовал он.

– Пока только предпосылки к войне, которая охватит весь мир, но они достаточны для внимательного наблюдателя. Достаточно взять ситуацию на Балканах в целом, – ответил я. – В случае аннексии Босни и Герцеговины Австрией, сразу подразумевается включение России и Турции в конфликт. Если у Турции сейчас мало возможностей как-то повлиять на развитие событий – ей дай Бог самой бы выжить, то с Россией другая история, – я вздохнул, понимая, что сейчас, в тысяча девятьсот третьем году все, что я говорю, кажется дурной сказкой, но продолжил:

– А у России, после поражения в русско-японской войне, не будет ни сил, ни возможностей хоть как-то урегулировать конфликт на Балканах. В результате «братья-сербы» будут брошены на произвол судьбы, и тут начнется самое интересное: Сербия начнет усиливать свою армию, но… при помощи Франции.Параллельно без поддержки Сербского правительства начнут самоорганизовываться террористические группы. Австро-Венгрия заявит протест против вмешательства Франции фактически во внутренние дела двуединой империи. Тут же включится в конфликт Германия. И дальше по нарастающей…

– А с чего начнется война? – снова уточнил Бадмаев. – У вас есть какие-то предположения?

– А с чего обычно начинаются войны? Чаще всего с убийства любого члена императорской семьи. Цель сербских террористов – любой австрийский чиновник. Но метить будут в представителей императорской семьи Австро-Венгрии. Скорее всего, удар будет нанесен по наследнику престола, – ответил я, как бы размышляя – не утверждая. – Но… знаете, в чем опасность прогнозов? Любых? Они имеют свойство превращаться в сценарии, и тогда становятся предсказаниями. Петр Александрович, переходите к делу. Вы же не для разговоров о политике меня пригласили?

– И для разговоров тоже, – Бадмаев смотрел на меня, будто видел впервые. И при этом словно оценивал, проверял, насколько я готов выполнить его просьбу – в чем бы она не заключалась.

Наконец, после нескольких минут молчания, он громко позвал:

– Алдар!

В дверях тут же показался его молодой прислужник.

– Господин, которого я ожидаю, прибыл? – поинтересовался Бадмаев.

– Да, дядя, – ответил парень.

– Пригласи его, – попросил Петр Александрович и, посмотрев на меня, с нажимом произнес:

– Окажите всяческую поддержку человеку, которого я вам сейчас представлю. И будем считать, что ваш долг за то, что я вылечил Ивана Васильевича, погашен.

Ответить ему не успел. Дверь снова отворилась и в комнату бесшумно проник коротко стриженый молодой человек в тонком, не по сезону, плаще и с кепкой в руках.Двигался он молниеносно, с какой-то особой, змеиной грацией. Вот только стоял в дверях – а вот уже пожимает руку Бадмаеву.

– Глеб Бокий, но зовите меня Кузьмой – это мой партийный псевдоним, – он протянул мне руку, я пожал.

Рука была твердой, рукопожатие сильным, но коротким.

– Кузьмой? – я усмехнулся. – А, может, удобнее будет называть вас Максимом Ивановичем? Или просто дядей?

Бокий замер, сначала посмотревна меня с недоверием, потом рассмеялся.

– А вы не так просты, как о вас думают, – произнес он, все еще посмеиваясь. – Приятно иметь дело с компетентным человеком. Откуда знаете все мои псевдонимы?

– Паранойи не случится? – так же с некоторой долей сарказма спросил я.

– Отнюдь, Федор, я предпочитаю играть в открытую. Ну и потом, мне точно известно все о ваших соглядатаях, и среди них нет ни одного, кто бы мог донести о ваших связях с тем же Зубатовым, – Бокий сел напротив меня, поджал ноги калачиком и сделал это легко, привычно.

– Алдар! – крикнул он и когда молодой бурят возник в дверях, попросил:

– Принеси мне чаю. Большую кружку, пожалуйста. Боюсь я из ваших мисочек пить, того гляди раздавлю, – он осторожно, едва прикасаясь большими пальцами к пиале, отодвинул ее подальше, к чайничку.

Пиалы действительно были сделаны из очень тонкого китайского фарфора.

Алдар внес большой медный чайник и кружку, в которую сразу вошло бы пол литра чая.

– С уважением лить или как? – поинтересовался парень, с трудом сохраняя невозмутимость, но в его глазах сверкнули озорные искры.

– К лешему уважение, наливай с горкой, – расхохотался Глеб Бокий.

«А он ведь здесь давно свой человек», – подумал я.

Мне вспомнилась знаменитая фотография, сделанная в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В первом ряду, в центре еще молодой Владимир Ульянов. Его тогда не называли Владимиром Лениным, и о своей роли в истории он тоже не подозревал. Рядом с ним по левую руку сидят Кржижановский и Старков. По правую руку, вытянув и скрестив ноги, удобно устроился будущий вождь меньшевиков Юлий Мартов. А вот второй ряд, справа налево, куда интереснее: Ванеев, Запорожец, Мальченко и Глеб Бокий.

Найти эту каноническую фотографию в будущем невозможно, как я думаю, даже в архивах. Мальченко убрали с фото после его расстрела по приговору коллегии ОГПУ – в тридцатом году. А вот когда именно с фотографии удалили Глеба Бокия, я не знаю. И причины тоже не знаю, не нашел никакой информации.

В печатных изданиях о нем писали много, но каждая статья утверждала что-то, противоречившее предыдущей. Общей картины об этом человеке у меня не сложилось. Пожалуй, самое детальное описание его характера и роли в революционном движении России, как бы это ни было странно, я нашел в книге «Окультисты Лубянки».

И вот сейчас я смотрю на этого человека и понимаю, что он мне нравится. Нравится своей открытостью, прямотой, умением называть вещи своими именами, не оглядываясь на мнение окружающих.

– Я буду обращаться к вам по имени, мы почти ровесники, – не попросил, а поставил перед фактом Бокий. – Я даже чуть постарше.

– Не возражаю, – ответил я и усмехнулся, подумав: «Знал бы ты, насколько „постарше“ на самом деле».

Бокий кивнул и сразу перешел к делу:

– Петр Александрович рекомендовал вас как здравомыслящего человека, который привык получать оптимальный результат от каждого своего действия, – произнес он с улыбкой.

– Это вы сейчас меня так обтекаемо обозваликорыстным трусом? – я рассмеялся. – Вам впору дипломатом работать.

– Отнюдь, – возразил Бокий. – Я только констатировал факт и обозначил лучшее качество вашего характера. Кстати, именно из-за этого выбор пал на вас.

– Мне полагается быть польщенным? – я не хотел вступать с ним в пикировку, но почему-то казалось важным почувствовать его слабые места.

– На ваше усмотрение, – Бокий улыбнулся, широко, открыто.

– Хорошо, мне нравится такой подход к делу. Тогда давайте прямо: чем я могу быть вам полезен? – мне уже хотелось поскорее завершить эту встречу, расставив все точки над «Ё».

– Если вы думаете, что я сейчас буду у вас просить круглую сумму наличными на революционную борьбу и пропаганду, то вы ошибаетесь. У нас есть свои источники финансирования, – сообщил Глеб Бокий.

– Рад за вас, – опять я не удержался от сарказма.

– Оставьте иронию, Федор Владимирович, – Бадмаев впервые вмешался в разговор и я понял почему.

Люди с такими яркими эмоциями и такой степенью открытости к собеседнику, как правило, вспыльчивы. «Значит, наш революционер сарказм понимает, но не принимает», – подумал я.

Вдруг вспомнил, что именно Бокий будет, по версии Юлиана Семенова, учителем и наставником Максима Максимовича Исаева – так любимого в Советском Союзе Штирлица. Я, кстати, до сих пор не знаю: Исаев – это реальный человек или собирательный образ? Но, в любом случае, Бокий, которому сейчас всего двадцать четыре года, сыграет очень важную роль в становлении спецслужб будущего Советского государства.

– Так что же вы от меня хотите, если не деньги? – спросил я. – Поскольку у меня долг чести перед господином Бадмаевым, который он переуступил вам, то прошу ответить прямо.

– На прямой вопрос – прямой ответ, – тут Бокий стал очень серьезным. – Нам нужны знания, которые хотели получить наши протагонисты из общества Вриль… – он помолчал и, видимо заметив непонимание в моем взгляде, поспешил пояснить:

– Но с той разницей, что они хотели употребить это знание для того, чтобы поработить человека, а мы хотим освободить.И это будет не одностороннее соглашение:мы сосвоей стороны предоставим вам и вашей семье защиту.

– С этого место прошу подробнее, – я внутренне подобрался. – Вы считаете, что меня и мою семью требуется от чего-то защищать?

Бокий вскинул голову и, посмотрев мне прямо в глаза, ответил вопросом на вопрос:

– А вы считаете, что один волк устоит против стаи гиен?

Глава 4

– Аргументируйте, – я не торопился соглашаться на его предложение.

Одно дело – заплатить моральный долг Бадмаеву, и совсем другое оказаться в таком же долгу у Бокия. Человек, который вскоре станет основателем шифровального отдела в ВЧКа Советской России и дальше будет вести свою, не очень понятную игру в политике, не тот, кому я бы хотел быть должен. Даже сейчас в свои двадцать четыре года он очень не прост. Уже то, что Бокий прекрасно осведомлен о делах и планах немецкой организации, говорит о многом.

– Прошлогоднее покушение на вашего деда, вам этого мало? Или напомнить про Василия Рукавишникова? А ваша жена работает в больнице, – он смотрел прямо и говорил тоже прямо, без намеков. – Добавлю сюда Зубатова, который тоже имеет на вас виды и готов пойти на серьезные меры, даже на тот же шантаж.

– Не в моих правилах отказываться от взаимовыгодной сделки, – я сделал ударение на слове «взаимовыгодной».

– Я вас понял, что я могу предложить? Наши люди везде. На заводах и фабриках, в деревнях, в домах практически всех значимых людей столицы. И у нас хватит возможностей, чтобы не просто предотвратить опасность, а сделать это заранее, предвосхищая.

– Не буду отказываться, поскольку смысла в этом никакого, вы все равно ведете наблюдение. А что касается вашей просьбы, то через неделю планируется экспедиция Обручева в те места. Можете присоединиться к нам.

– Хорошо. Но я сделаю это уже на Алтае, – он встал, пожал мне руку, простился с Бадмаевым и вышел.

– Думай, кого выбираешь в попутчики, – вдруг произнес бурят, – думай, какую дорогу выбираешь.

– А разве дорога не сама выбирает, кому по ней идти? – я вернул Бадмаеву метафору.

Простившись с Петром Александровичем, отправился домой. По пути в Рождествено неожиданно вспомнил еще некоторые подробности биографии Бокия, и очень интересные – в ключе нашего недавнего разговора. В девятьсот первом году Глеб Бокий участвовал в экспедиции генерала Жилинского. Целью той экспедиции были поиски трона Чингиcхана. И как попал простой выпускник Санкт-Петербургского горного института, который числился у охранки в списке неблагонадежных, попал в экспедицию к Болотному генералу? Жилинский славился своей подозрительностью, и без рекомендаций к нему обращаться было бесполезно. Отсюда вопрос: кто рекомендовал Бокия? Причем этот человек должен находиться где-то очень близко от Генерального штаба Российской армии.

Сейчас социал-демократическая партия готовится к съезду, на котором примут устав, программу и, собственно, станут не просто реальной партией, а одной из ведущих сил. Так же на этом съезде социал-демократы разделятся на большевиков и меньшевиков. Бокий имеет за своей спиной большую силу и реальную поддержку. Он не тот, за кого выдал себя во время встречи. Не рубаха-парень, не сверстник, и уж совсем не откровенный, открытый человек. Но – хороший актер.

Тем не менее, опасений по его поводу у меня не было. Сложилось четкое убеждение, что тем, кто стоит за Бокием, я нужен больше, чем они мне.

Бадмаев вряд ли дергает за ниточки революционеров, скорее, он просто помогает вырасти той силе, которая потом будет способствовать ему в достижении собственных целей.

Но просьба Бокия все-таки оказалась для меня неожиданной. Я думал, что все банально сведется к деньгам. Может быть, «оккультисты с Лубянки» – не такой уж и миф?..

Вечером ужинали с Иваном Васильевичем. Когда мы с Настей вошли в столовую, он уже сидел во главе стола. После болезни дед сильно сдал, похудел, скулы заострились, но взгляд был по прежнему грозным. Он достал брегет щелкнул крышкой, посмотрел время и недовольно причмокнул губами. Потом сунул часы в карман жилета, поправил на животе золотую цепочку и сердито произнес:

– Заставляете себя ждать, молодые люди.

– Иван Васильевич, я учусь и работаю, Федя тоже работает, – тут же возразила Настя. – Федор сегодня такой уставший…

– Устает он, – пробасил дед. – Это мужики в поле устают, потому что землю пашут. А у нас какая работа? Языком болтать, да бумажки перекладывать? А тебе, Анастасия, вообще работать смысла нет, так – каприз женский, но неправильный. Лучше бы ты по-другому капризы свои выражала. Как другие дамы, к примеру. По магазинам бы ездила, платья бы себе покупала. А у тебя, как посмотрю, даже шляпки приличной нет.

– Не в шляпках счастье, – огрызнулась Настя, чем очень насмешила Рукавишникова.

Дед расхохотался, громко, от души, до слез.

– Настенька, девочка моя, ты даже не представляешь, какое на самом деле это счастье – когда только шляпки и заботят! – он достал из кармана платок, промокнул глаза, вытирая выступившие от смеха слезы.

Настя, после болезни деда, просидев неделю у его кровати, совершенно перестала смущаться, даже спорила с дедом.

– Иван Васильевич, думать только о шляпках – это упадок ума и души, – она нахмурилась. – Я есть не могу спокойно. Смотрю на ваше изобилие и думаю, что у многих сегодня даже куска хлеба на ужин нет. Несправедливо это, неправильно!

Анисим дал знак и лакеи, бесшумно поставили перед нами тарелки. Приказчик тенью скользнул к буфету. Первое подали мгновенно – суп с щавелем, яйцом и сметаной. Настя взяла ложку и с осторожностью, боясь обжечься, начала есть.

Дед тоже ел молча, и только когда сменили тарелки, поставив глубокие, для жаркого, Иван Васильевич произнес:

– Анисим, пусть лакеи пойдут прочь, сам справишься.

Парни в косоворотках и красных кушаках вышли из столовой, забрав с собой грязную посуду.

Рукавишников отложил в сторону нож и, глядя на Настю с отеческой заботой в глазах, произнес:

– Настенька, девочка моя, никогда не спорьте со старшими при чужих. Лакеи есть лакеи, тоже люди, и уши у них есть. Слово здесь, слово там, услышат, запомнят… А язык без костей. Так и передаются сплетни из дома в дом, а то еще переврут, до охранного отделения дойдет. Лопухин – он сейчас директор департамента полиции, – заметив растерянный взгляд Насти, пояснил дед. – Так вот, Алексей Алексеевич хоть и говорит, что не собирает данные и не занимается провокациями, но на ус мотает. И, если потребуется, все это будет вынуто на свет божий – каждое слово.

Настя, смутившись, кивнула.

– А шляпки новые себе все-таки купи, – дед улыбнулся.

Анисим в этот момент подал рябчиков, жареных с клюквой– на круглом серебряном блюде. Запах пошел такой, что я невольно сглотнул слюну.

– А вот это хорошо! – одобрил Иван Васильевич. – Скажи повару, сегодня он угодил. И премию ему передай, три рубля… нет, лучше пять!

– Слушаю-с, Иван Васильевич, – ответил Анисим и тут же исчез за дверью.

– Настенька. – прежде чем начать есть, обратился к моей жене Рукавишников, – ты добрая девочка. Но запомни, твоя доброта может быть истолкована, как неблагонадежность. Федька, прекращай рябчиков трескать, объясни свое жене, какое сейчас время и что такое в обществе творится. Работа, учеба… Не хватало еще повторения истории с Лиззи.

Я едва не подавился. С трудом проглотил кусок, запил клюквенным морсом, промокнул губы салфеткой.

– Дед, ты перестраховываешься, – возразил ему. – Кого интересуют застольные разговоры?

– Да очень много кого интересуют! На днях, как мне сообщили, среди прислуги у господина Витте обнаружили родственника известного социал-революцонера. А казалось бы, человек доверенный, давно служит. Дворник донес, что слуга господина Витте общается с подозрительными личностями – студентами. Тот в отказ, мол племянник это мой. А племянник тот давно уже на карандаше у охранки. Так-то. Вот и думай, что он передавал террористам, – рассказал дед. – А потом удивляемся, почему так удачно и вовремя взрывают высших чиновников. Вон, того же Сипягина как ловко застрелили. А все потому, что заранее были осведомлены о планах.

– Мы здесь, Иван Васильевич, ни о чем важном не говорим, и планы свои при слугах не обсуждаем, – я постарался сказать это без раздражения. – Вам не о чем беспокоиться.

– Завтра будь готов, поедем на встречу с Плеве. Вячеслав Константинович хочет лично побеседовать с тобой, – сообщил Иван Васильевич.

– И чем я заслужил внимание такой высокопоставленной особы? – я усмехнулся.

– Он сторонник переселения крестьянства из центральных Российских губерний в Сибирь. Я сам напросился на аудиенцию, хочу поговорить о переселенцах. На Потеряевском руднике не хватает людей, и людей этих кормить нужно. А землица там жирная, в предгорьях. Так и сами кормиться будут, и рудник кормить, – поделился своими планами Рукавишников.

Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Есть у деда привычка приукрашивать. Выгода деда, идея деда, а Плеве вдруг захотел «поговорить со мной лично»? Ну-ну!

Я постарался скрыть усмешку и спросил как можно серьезнее:

– Во сколько встреча и где?

– В три часа дня, чтобы до обеда поговорить можно было, – проинформировал дед. – У него, на Аптекарском острове, на казенной даче Там будет ждать. И чтобы без опозданий, Федор! – он погрозил мне пальцем, как несмышленому постреленку. Я только вздохнул.

– Он готовит всеподданейший доклад о переселенческом движении, твое мнение и результаты твоих поездок ему были бы очень интересны, – наконец. Снизошел до объяснений Иван Васильевич.

Вечером, гуляя с Настей в саду, я слушал ее рассказы об учебе, о работе и улыбался.

– Ты не обижайся на деда, – вдруг сменила тему разговора Настя. – Он не злой, он просто старый.

Она присела на скамейку, погладила Волчка, тут же подбежавшего к нам и продолжила:

– У нас перед отъездом на Алтай дед умер. Еще в Воронежской губернии. Так ему лет было столько, что уж и позабыли, сколько на самом деле. Так я к чему веду, – она повернулась ко мне, положив руку на спинку скамьи, – вот как все дома, и дел много – ну стирка там, или хлеб надо печь, дед из своей комнатки выйдет обязательно. И ведь сам едва стоит, а нос везде сует, всех ругает, во все вмешивается. Мы уж с той же Марфой, не к ночи помянутой, задерганные все. А дед будто молодеет от этих ссор и споров. Я сколько раз замечала, как уходит с кухни, так щеки розовые, глаза блестят, а сам будто покушал хорошо. Даже походка лучше становилась, ногами шаркать переставал.

– Не удивительно, – я хмыкнул. – Энергетический вампир.

– А кто это? – Настя покраснела.

Стал замечать, что она последнее время стесняется того, что не знает чего-то.

– Были такие существа, которые жили вечно, потому что пили кровь. В сказках буквально, а в твоем рассказе – иносказательно. Когда человек злится – он отдает силы, – объяснил я.

– Так то ж упыри, – Настя шлепнула меня ладошкой по плечу. – Так бы и говорил, что заложные покойники!

– Какой-то разговор у нас с тобой на ночь нездоровый, – я рассмеялся, притянул жену к себе, обнял обоими руками. – А ну как приснится ночью?

– Не приснится. Я днем вокруг больных так набегаюсь, что сплю, как мертвая!

– Да типун тебе на язык! Скажешь тоже, – я приложил палец к ее губам. – Давай будем говорить только о хорошем.

Настя встала и вдруг покачнулась. Я вскочил, поддержал ее.

– Настя, тебе плохо? Не заразилась чем в своей больнице? – обеспокоенно спросил жену и предложил:

– Давай доктора пригласим?

– Не надо, Федя, хорошо все, – она взяла меня под руку и мы медленно пошли к своему флигелю.

– И когда ты собираешься сообщить мне, что у нас будет ребенок? – спросил ее.

Настя густо покраснела.

– Как ты догадался? – прошептала она.

– Настя, ну я не маленький. Тебя тошнит по утрам, головокружение, опять-таки, есть начала то, от чего раньше наотрез отказывалась. Ту же клюкdу, к примеру. Помнится, ты вообще ничего кислого не ела, а теперь уминаешь за обе щеки и бруснику, и лимоны, – я немного помолчал, потом все-таки спросил: