Текст книги "Федька Волчок 3 (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

После завтрака кое-как уговорил супругу остаться под присмотром Анисима в доме Набокова – она просто была уверена, что со мной что-нибудь случится. Когда Анисим увел ее из фойе, невольно выдохнул:

– У-уфф…

– Привыкай. У тебя первый ребенок, а я уже опытный отец и муж, – пошутил Набоков.

Уже когда ехали в пролетке, он слегка склонился ко мне и предупредил:

– Если сразу не получится тебе оттуда вернуться, не переживай. Письма твоего деда, светлая ему память, сделали свое дело. И я лично ознакомился с их содержанием. Основной вопрос у жандармов не по поводу взрыва и твоего участия в нем. Отнюдь. Основной вопрос в том, как тебе удалось сбежать и кто тебя освободил по пути из Рождествено. Описание «освободителей» проштрафившиеся жандармы дали, и по всему выходит, что это террористы, причем давно разыскиваемые государственные преступники. Твою защиту я возьму на себя. Участие Василия в подготовке взрыва и подготовке убийстве Плеве можно обыграть очень и очень серьезно. Этого подлеца давно нужно на место поставить. Моя Леля столько из-за него плачет, так я бы такого родственника давно в порошок стер. Не сделал этого только из-за просьб жены.Все ей жалко. Мол, родная кровь, куда денешься. А я думаю, кому родная, а кому – дурная. Но теперь у меня есть законный повод поставить его на место… – Набоков помолчал, очень недобро усмехнулся, в глазах мелькнуло холодная, мстительная искра. – поскольку он перешел все мыслимые и немыслимые границы. И я поставлю, я обязательно это сделаю!

Пролетка остановилась на набережной реки Фонтанки, у дома номер шестнадцать. Владимир Дмитриевич легко спрыгнул на тротуар, стукнув каблуками о камни. Я последовал за ним, пока не зная, чем закончится встреча с заведующим Особого отдела Департамента полиции Зубатовым. И то, что встреча с человеком, у которого я вызвал неприязнь когда-то, будет проходить в присутствии его непосредственного начальника – главы Департамента полиции Лопухина, обнадеживало.

Я прошел следом за Набоковым в здание.

Но вот выйду ли назад, и если выйду, то когда?..

Этого я не знал.

Глава 14

Начальник Особого отдела Департамента полиции Зубатов Сергей Васильевич ожидал нас в своем кабинете. Нас с Набоковым сразу проводили к нему. Я поднимался по лестнице, вспоминая, что стало с этим человеком в той моей жизни. Писали, что Плеве уволил его просто по жесткому. Причем должно было это случиться буквально через два месяца – в августе. Вместе с Витте Зубатов участвовал в заговоре, чтобы убрать Плеве с его поста. Но Плеве переиграл их. Зубатов был уволен без сохранения содержания, и только через полтора года после увольнения Святополк-Мирский выхлопотал ему содержание.

Сергей Васильевич, это я отметил еще в прошлую встречу с ним, был очень красивым человеком. Этакий рыцарь печального образа. Ему очень шла форма, такие люди вообще в любой военной одежде смотрятся несколько театрально, но сегодня он был в гражданском платье.

Зубатов едва руки не потер, увидев меня.

– А, господин террорист? – произнес он очень саркастично.

– Мимо, дорогой Сергей Васильевич, совершенно мимо, – ответил ему тем же тоном. – Скорее я – господин, пострадавший от взрыва, а так же, пострадавший от произвола властей, и – прошу не забывать – потерявший близкого родственника.

– Соболезную вашей утрате, – тут же спохватился Зубатов. – Вообще-то мы хотели просто заслушать ваши свидетельские показания…

– И для этого прислали жандармский возок? – тем же тоном, очень язвительно, спросил я.

– Ну господин Рукавишников, кто старое помянет, тому глаз вон, – ухмыльнулся Зубатов. – Хотя письма вашего деда господину князю Ухтомскому Эсперу Эсперовичу имели место быть и произвели эффект той самой бомбы, что взорвалась рядом с вами.

– А вы циничны, господин Зубатов, – устало заметил я.

В разговор вступил Набоков:

– Смею заметить, что мой подзащитный пришел сам.

– Это прекрасно! Это превосходно! – расплылся в улыбке Зубатов. – В первых минутах нашей встречи я бы хотел разъяснить некоторые шероховатости в наших взаимоотношениях, которые происходят от излишнего рвения некоторых наших коллег, – и он ядовито посмотрел на адвоката.

– Некоторые наши коллеги едва произнесли пару слов, – возразил ему Набоков.

– И тем не менее, тем не менее, – улыбнулся Зубатов. – Федору Рукавишникову инкриминируется взрыв. Террористический акт. И если вы, Федор Владимирович, не организатор оного, то стояли где-то близко к руководству.

– Вы ничего не перепутали, господин Зубатов? – я хлопнул ладонью по столу. – Вместо того, чтобы ловить настоящих террористов, вы вцепились в меня. Позвольте вопрос: зачем? Просто потому, что я рядом?

– У нас были сведения о том, что вы имели близкое общение с одним из социалистов-революционеров, – Зубатов старался напустить туману.

– Ну вы же знаете, что в суде, – здесь Набоков сделал паузу, выделив голосом слово «суд», – присяжные заседатели никогда не примут ваших размытых «доказательств»? Если у нас до суда дойдет, а я очень надеюсь, что мы снимем претензии к моему родственнику и подзащитному в досудебном порядке.

– Честно говоря, я такого же мнения, – Зубатов присел на свое место, уперся локтями в столешницу и устало потер глаза ладонью. – У меня такое впечатление, что нас кто-то усиленно отводит от настоящего виновника взрыва. К вам, Федор Владимирович, у меня одна просьба: вот вам бумага, вот перо, вот чернила. Как можно подробнее распишите все, что предшествовало взрыву и все, что случилось после него.

Я расписал. И то, как меня остановил прохожий, спросив время и направление, как потом за мной следил кто-то из филеров, работающих в охранке, даже приписал, что установить его личность не составит труда. Потом описал все, что случилось непосредственно перед взрывом бомбы. Описал террористов, описал расположение их в комнате, описал, как был ранен мой дед и как погиб Плеве. А вот то, как меня похитили у жандармов и кто это сделал, я писать не стал. Неизвестные личности, держали в заложниках, требовали денег. По получении крупной суммы, они меня отпустили. Про самородок размером с лошадиную голову писать не стал, чтобы нечаянно не подставить Бокия, Камо и Манташева.

Зубатов внимательно прочел мое «сочинение». Все-таки то, что за пять минут можно нарисовать шариковой ручкой, сейчас занимает очень много времени.

– А почерк-то у вас оставляет желать лучшего, – усмехнулся Зубатов, закончив чтение. – Ну не смею больше вас задерживать, господа. И приношу свои извинения за самоуправство отдельных чинов нашего ведомства.

Извинения он сказал с нескрываемой радостью в голосе. Еще бы, он явно нацелился на место Плеве. Да уж, не в правилах жандармов выпускать того, кто сам плывет им в руки. Но скандал в случае моего задержания под стражу обещал быть грандиозным, и рисковать Зубатов не стал. Можно сказать, что мне повезло.

Из Департамента полиции вышли ближе к обеду. Набоков достал брегет, щелкнул крышкой и покачал головой.

– Почти полдень, – сообщил он мне так, будто это меня сейчас интересует время. – Я сейчас в Императорское училище правоведения. Вы со мной?

– Нет, Владимир Дмитриевич, поеду. Супруга волнуется, а в ее положении это вредно, – ответил я, пожимая руку зятю.

Ну как знаете. Я вечером собираюсь ехать в Выру. Могу вас захватить до Рождествено. А если хотите, можете у нас погостить, Леля будет очень рада.

– Мы подумаем, – ответил ему неопределенно.

А подумать нам с Настей надо было крепко. Оставлять жену в Санкт-Петербурге, когда я сам нахожусь в центре нездорового интереса революционеров всех мастей с одной стороны, жандармов с другой. И Василий – этот точно не упустит случая причинить мне вред. А, учитывая его подлую натуру, его мстительность, ударить он может по самому больному месту – по Насте.

В дом Набоковых почти вбежал, так накрутил себя за дорогу. И сразу в фойе столкнулся с Анисимом.

– Ну слава Богу, вернулись! – буквально выдохнул он. – А Настенька места себе не находит, вся испереживалась.

– Где она? – я хватил Анисима за руку.

– Да что с ней сделается? Что вы так вскинулись, Федор Владимирович? – Анисим поморщился от боли и я разжал хватку: действительно, что я?

– В комнате для гостей, – сообщил приказчик. – Я приказал накрыть стол. Настенька не завтракала сегодня. Очень сердилась, что вы ее не разбудили.

Я направился к лестнице, но открылась дверь и по хозяйски, как к себе домой, вошел Василий. У меня давно чесались руки свернуть этому поганцу шею. И я решил ни в чем себе не отказывать. Подошел к нему вплотную, впечатал его в стену и прошептал в самое ухо:

– Я тебя сейчас убивать буду. Медленно. Тихо. И на смерть.

Как многие подлецы, Василий был трусом.

– Помогите! Спасите! – заорал он, пытаясь вывернуться.

Не из моих рук.

Я заломил ему руку, едва не вывернув плечо, и так, в полусогнутом состоянии выдворил за дверь. Там придал ускорение пинком под зад.

– Если я тебя, паскуду, еще раз увижу рядом со своей семьей, то сверну шею. Прими это к сведению, – сказал тихо, но четко проговаривая каждое слово. – Шутки кончились, Вася.

Не стал ждать, пока он встанет, у меня терпение тоже не железное, могу и правда свернуть шею поганцу.

Вернулся в дом, к Насте. Она н кинулась мне на шею, не заплакала, хотя я видел, что супруга бледна и под глазами появились темные круги. Прижал ее к себе и вдруг предложил:

– А махнем на Алтай?

Вообще-то не вдруг. Думал об этом, пока возвращался от Зубатова. Денег у нас хватает. Можно было бы, конечно, уехать куда-нибудь за границу, но что-то подсказывало мне, что там я не смогу быть полностью спокоен за Настю. Она замерла, прижавшись ко мне и обвив руками мою шею. Будто боялась отпустить даже на миг. Погладил ее по спине, успокаивая.

– Федечка, есть ли на земле такое место, где ничего не надо бояться? Вообще ничего?

– Есть, Настя. Только пройти туда не каждому дано. Только чистые души попадают…

– Это рай, что ли? – Настя нахмурилась. – Нам туда рано.

– Нет, Настена, хотя – старики говорят, что почти рай. Страна, где нет зла, нет боли, нет обмана. Беловодье…

– Это сказка, – возразила она. – Я слышала, когда в деревне жила, что люди, которые туда отправлялись, погибали.

– Вот это точно сказки, – возразил ей и, развернув, подтолкнул к двери. – Пойдем обедать.

– Алтай, значит, – задумчиво повторила она, пока шли в столовую.

Подняла на меня взгляд и в глазах ее вдруг заиграли прежние озорные чертенята. – Холод, медведи, тайга…

– И горы такие, что дух захватывает, и люди прямые, как оглобля. Что думают, говорят тебе в лицо, не держат камня за пазухой. Места там, конечно, дикие. Но думаю, у Зверевых ты будешь в безопасности. И ребенок родится под чутким присмотром Марии Федоровны. Все-таки не забывай, что супруга Дмитрия Ивановича – фельдшер и акушерка.

– Куда прикажете подавать обед? – словно материализовался из воздуха Анисим.

Не было его, и вот – стоит посреди залы.

– Анисим, ну кто я такой, чтобы в чужом доме приказывать? – даже вздохнул.

– А давайте на кухне перекусим? – предложила Настя. – По-простому? Так надоели все эти манеры, вся эта правильность. Хочется обычной картошки, с постным маслом… – она мечтательно закатила глаза.

– И селедочки? – усмехнулся я, обняв жену за плечи.

– И селедочки, – она сглотнула слюну.

– Желание беременной женщины – закон, я едва не рассмеялся.

Вспомнил байки о том, как меняются пищевые пристрастия во время беременности – все эти «клубника с салом», «соленый торт» и «селедка с ананасами». Настя, вроде бы, адекватна в своих желаниях. По крайней мере – пока…

Мы сидели за длинным деревянным столом, накрытым скатертью, перед нами та самая картошечка, селедка, укроп. Ели с аппетитом.

После обеда я попросил Анисима подняться к нам, в комнату.

– Вот что, друг Анисим, сейчас едешь за билетами, потом – в Рождествено. Глафира Сергеевна соберет Настины вещи. И мои тоже.

– Я с вами еду, – тут же заявил Анисим.

– А кто будет управлять имением? – я строго нахмурился. – Хотя, вечером поговорю с Набоковым. Пожалуй. Он будет самым не предвзятым душеприказчиком. Уже в силу того, что сам не беден. И он – человек чести, в отличии от многих наших современников, – я похлопал приказчика по плечу. – И самое главное: привези Волчка.

– А он меня послушает? – тут же вскинулся Анисим.

– В Рождествено же слушался, – возразила Настя.

Она присела в кресло, зевнула, минута – и уже спит. Укрыл ее пледом и, махнув приказчику, вышел из комнаты.

– Анисим, главное – не тяни со сборами. Чем раньше мы уедем из Санкт-Петербурга, тем лучше. Я бы пешком отсюда ушел, вот те крест! – перекрестился легко, подумав, что осенять себя крестным знамением за эти годы стало уже привычкой.

Вечером побеседовал с Набоковым. Владимир Дмитриевич полностью одобрил мои планы.

– Да, Алтай – это лучшее решение, – согласился он со мной. – А наследство… Пока суть да дело, прямо завтра с утра назначаете меня своим доверенным лицом.

Вот и все – завтра короткий визит к нотариусу. Или лучше вызвать его на дом?

– Что-то боюсь оставлять жену одну, даже под присмотром Анисима, – я не заметил, как пробормотал последние слова вслух.

– Не переживай, Федор, я сам займусь документальной стороной вопроса. Прямо сейчас телефонирую господину Циплакову. Захар Игнатьевич с самого утра приедет.

Анисим прибыл утром, топот по коридорам и залам, визг прислуги – их в доме Набокова человек пятьдесят было. Я проснулся, быстро натянул штаны и рубаху. В коридор выскочил, готовый встретить любого врага – во всеоружии. Но был тут же свален с ног мохнатой тушей.

– Волчок, хороший мой, я тоже по тебе соскучился, – бормотал я, обняв своего четырехлапого друга.

Завел его в гостевую комнату, посмотрел, как он улегся на пол, рядом с тем краем кровати, на котором спала моя жена. Услышав шум, она села, зевнуула и, увидев, кто ждет ее пробуждения, завизжала:

– Волчок! Мальчик мой! Соскучился? – и посмотрела на меня совершенно счастливыми глазами.

Я вздохнул, глядя на неё сейчас, подумалось вдруг: «А ведь она по сути еще совсем девчонка… Ей всего двадцать два года»…

– Волчок поедет с нами, – заявила она, вдруг нахмурившись.

Я поднял руки ладонями вперед и отступил к двери.

– Конечно, Настенька, – согласился с ней.

Вышел к Анисиму и первым делом спросил:

– Почему Волчок не на поводке, и не в наморднике? – пожалуй, с излишней строгостью в голосе.

– Да он не дался, – Анисим развел руками, в одной он держал поводок, в другой – намордник.

– Что с билетами? – я посторонился, пропуская лакеев с баулами. – Поставьте здесь, Волчок вас не пустит в комнату.

Баулов оказалось шесть штук.

– Что-то Глафира Сергеевна много собрала. Так-то если чего-то не хватит, всегда можно докупить, – я с сомнением смотрел, как Анисим перетаскивает наши вещи в гостевую.

– В дороге много не закупишь, порой любая щепочка, любая мелочь становится вот такой необходимой, а взять негде, – философски заметил приказчик.

– Да, по поводу зверя договорился? Чтобы не было претензий, как в прошлый раз, – напомнил ему.

– Да, еще вчера с вечера переговорил с инспектором железных дорог, взял разрешение в письменном виде. Все будет в порядке, не переживайте, Федор Владимирович, я свое дело знаю, – уверил меня Анисим. – Себе тоже купил билет, – это он сказал так, будто вопрос был решенным. – Одних я вас не отпущу. Меня Иван Васильевич не простит, – он поднял руку, вытянул палец вверх, – там, на небе не простит.

Я махнул рукой. Все-таки еду с женой, и мало ли что у нее за пожелания, да и Анисим точно лишним в такой дальней дороге не будет.

– Господин Рукавишников? – ко мне подошел лакей.

В отличии от дедовых слуг, щеголявших в косоворотках и сапогах (я все посмеивался, помню, и подначивал деда: мол, хорошо, не в лаптях), прислуга в доме моего зятя была одета вполне по-европейски.

– Господин Набоков ожидает вас в кабинете, – сообщил он. – Прошу следовать за мной.

Господи, как мне все-таки надоела эта чопорность, эта надуманная условность. Вот что я, не могу дойти до кабинета сам? Так ведь нет, слуга обязан проводить меня, ему именно за это платят деньги.

В кабинете, помимо хозяина дома, сидел толстенький, маленький, краснощекий человечек. Белоснежная рубашка застегнута правильно, на толстой шее повязан тугой галстук. Под пиджаком жилет, на животе цепочка часов. Не смотря на раннее утро и прохладную для этого времени года, погоду – с утра прошел дождь – господин в жилете потел и то и дело вытирал лысину белым платком.

– Господин Циплаков? – я был уверен, что это нотариус.

– Господин нотариус – слишком важная персона, чтобы самому на дом ездить, – усмехнулся Набоков. – Позвольте представить помощника господина Циплакова – господина Медведева.

– С вашего позволения, – толстяк привстал, склонил голову в приветствии и протянул мне визитную карточку.

Сделана на хорошем александрийском картоне, с золотым тиснением – приятно взять в руки.

– Медведев Андрей Иванович, помощник нотариуса, – прочел я.

– К вашим услугам, – толстяк снова привстал.

– Давайте сразу перейдем к делу, – Владимир Дмитриевич прекратил «церемонии». – Документ привезли?

– Да-да. Конечно! – помощник нотариуса пошарил рукой рядом со стулом и поднял на колени портфель. Извлек из него несколько листов с отпечатанным текстом. – Вот, прошу ознакомиться!

И подал нам с Набоковым по экземпляру.

Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.

– Зря, надо читать документы, – нахмурился мой зять. – Причем, очень внимательно.

Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.

Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле – не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.

Глава 15

Будь моя воля, я бы сразу пустился в путь. Вот прямо выйдя из кабинета Набокова, забрал бы Настю и в коляску, и на вокзал… Но ехать только завтра.

День мы провели в доме Набокова, пользуясь его гостеприимством. Настя немного отвлеклась от переживаний. Она открыла один из баулов и начала выкладывать на кровать приданое для ребенка. Я отметил. Что в это время нет еще деления по цветам: голубое – мальчику, розовое – девочке. Показывала мне рубашонки, украшенные тонкой вышивкой и кружевами, платьица, чепчики, малюсенькие пинетки и башмачки чуть побольше.

– А это мы с Глафирой Сергеевной в пассаже купили, в лавке мадам Жорж! – с восторгом сообщила она. – И платья для меня там же купили. Уже мои все малые становятся. Я хотела расшить в талии, а Глафира Сергеевна заругалась на меня, отобрала нитку с иголкой, и велела собираться за обновками. Мне так не хотелось, только после похорон, и с тобой неизвестно что, но она сказала, что жизнь продолжается и мне ходить в чем попало положение не велит. А когда я у мадам Жорж увидела детские платьица, то позабыла обо всем. Я такой детской одежды никогда не видела, такая красота!

– А почему я тут штанов не вижу? Вдруг мальчишка родится? – вопрос, как мне казалось, задал совершенно законный, но Настя уставилась на меня округлившимися глазами.

– Федя, ты что? Ну кто же одевает на малыша штанишки? Как будто сам не знаешь, что лет до пяти в платьях да рубахах бегают?

Но я действительно не знал этого, точнее – забыл. Как-то видел в интернете фотографию Александры Федоровны, последней императрицы. На фото она с детьми и долгожданный наследник – там ему года четыре – действительно был одет в короткое платьице.

– Жаль. Иван Васильевич правнука не увидит, – всхлипнула Настя и начала складывать вещи обратно, в баул.

Деда нам, конечно, не хватало, и скорбь по нему никуда не делась, но так уж устроен человек – принимает неизбежное, помнит об ушедших, скорбит, но – живет дальше.

Когда Настя первый раз со дня смерти деда рассмеялась, я не мог не улыбнуться в ответ. А рассмешил Волчок. Он пробрался в столовую и так умильно смотрел на нее, что Настя не удержалась, дала ему кусок курицы.

– Настена, ты зря его поважаешь, – заметил я. – Не приучай попрошайничать.

Волчок посмотрел на меня, как мне показалось, обиженно, с достоинством, будто нехотя, взял угощение и направился к выходу из столовой. Лакей, вмиг побледнев, как полотно, тут же распахнул перед ним двери. Волчок вышел, неторопливо, спокойно, не обратив внимания на чужой страх. Кстати, я заметил за ним такую особенность: в отличии от собак, он никогда не начинал лаять только потому, что чувствовал запах страха. Волкособ умел как-то отличать, когда человек несет угрозу, а когда просто боится.

В чужом доме мой зверь вел себя очень достойно. Я знал, что сейчас он пойдет в гостевую комнату, толкнет лапой дверь и, улегшись возле наших баулов, будет аккуратно есть. Он взял на себя обязанность охранять наши вещи. И в комнату, когда мы отсутствовали, никто не рисковал даже заглянуть.

Вечером в дверь постучал лакей.

– Господин Рукавишников, к вам посетитель, – сказал он, кланяясь.

– Кто? – уточнил я.

– Посыльный с сообщением, – ответил лакей.

Я кивнул, направился к двери, но Настя схватила за руку и жарко зашептала:

– Федя, не надо! Прошу тебя, не уходи! А вдруг что-то случится?

– Настя, успокойся. Все будет в порядке, – я осторожно убрал ее руку со своей. – ну что может со мной случиться. Глупенькая?

– Ты не вернешься, – она приготовилась заплакать, на глаза навернулись слезы. – Я никогда тебя больше не увижу!

Наверное, все-таки это гормоны – ничем другим объяснить эту ее невесть откуда взявшуюся слезливость я не могу.

– Настя, ну что ты, право? Жандармы ко мне претензий не имеют, Василий трус, он уже получил свое. Что мне может угрожать? – я поцеловал жену. – Ложись спать, я просто спущусь и поговорю с человеком.

Возле дверей я увидел бурята, прислужника Бадмаева. Он неловко переминался с ноги на ногу и весь его «дзен», столь явный в доме Бадмаева, здесь слетел с парня, как шелуха. Он неловко переминался с ноги на ногу, пялился на богатое убранство и шарахался, если мимо проходил кто-то из прислуги. Увидев меня, обрадовался, поклонился и передал записку.

Я прочел. Бадмаев приглашал меня сегодня к себе. На минуту задумался, сомнения были – у бурята можно встретить кого угодно. Неужели опять Бокий ищет со мной встречи?..

Но все-таки решил поехать.

– Позови Анисима, – велел лакею.

Тот кинулся выполнять распоряжение. Между делом заметил, что в доме Набокова, не смотря на то, что слуг много – человек пятьдесят – все довольно толковые и дисциплина, если посмотреть со стороны, кажется поддерживается сама собой.

Дверь открылась, вошел приказчик. Он пытался оттереть с лацкана пиджака пятно, видимо, ужинал, когда лакей передал мою просьбу. И точно, Анисим проворчал:

– Ну кто под руку так гаркает? Видишь же, человек ко рту ложку несет, нет, надо было заорать⁈

– Виноват-с, – тут же произнес лакей, впрочем, вины в его голосе не было.

– Анисим, я с визитом к господину Бадмаеву, – начал я, но приказчик перебил:

– И что у этого нехристя делать? Опять втянет вас во блуд какой, и нам голову ломать, как вас вытаскивать из очередной ямы.

– Анисим, ты говори, да не заговаривайся, – одернул его.

Приказчик иногда забывался и вел себя не как слуга, а как заботливый дядюшка, который поучает непослушного племянника, учит того жизни.

– Присмотри за Настей, – попросил его и вышел.

Теплый летний вечер не был тихим. По брусчатке стучали копыта, гремели колеса пролеток и колясок, проехал, губя клаксоном, автомобиль. Парочки прогуливались по набережной. Бегали разносчики, не смотря на вечер, торговля шла бойко.

Скоро остановил пролетку у дома, похожего на китайскую пагоду. Молодой бурят спрыгнул первым и открыл мне двери. Вошел следом за мной и я заметил, как оказавшись в привычной обстановке, он сначала с большим облегчением вздохнул, потом придал лицу непроницаемое выражение. И только потом пошел докладывать Бадмаеву о моем прибытии.

Я снова в комнате с подушками на полу, с низеньким столиком, на котором стоит тибетская чаша. Курятся благовония, пахнет травами, атмосфера в комнате медитативная.

Петр Александрович встретил меня, как и в прошлые разы, погрузившись в легкий транс.

– Петр Александрович, прошу прощения, но я ограничен во времени и вынужден прервать свою медитацию, – сказал я.

Но внутренне порадовался, что ни Бокия, ни еще кого на встрече нет. Честно говоря, сейчас не хотелось бы пересечься с революционерами.

Бурят открыл глаза, посмотрел на меня как-то даже отрешенно, и произнес:

– Внутренняя тишина позволяет слышать весь мир. Не надо торопиться, твое будет твоим при любом развитии дел. Ты возвращаешься к дому твоих предков. И войти туда гораздо легче, чем ты думаешь. Надо только иметь ключ.

– Может, вы объясните мне, что это за ключ, которым морочу голову уже почти четыре года? – задал я вопрос в лоб.

– Ты застал Рихтгофена и его наставника в момент, когда они хотели открыть дверь… – он помолчал, налил себе чаю, мне не предложил. – Ты помнишь, как они хотели «открыть» дверь.

– Еще бы, едва успели спасти парня, – меня даже передернуло от этого воспоминания.

Молодой казак едва не лишился жизни, и только из-за маниакального стремления немцев обрести мифическую силу.

– Это хорошо. Память важна. Те, кто помнят прошлое, помнят будущее, – снова напустил туману Бадмаев. – Тот кто забудет прошлое, забудет себя. Как забыли те, кто учил нас будущему. Об этом много написано в свитках, что хранятся в монастырях, в Тибетских пещерах. Потерявший память заперт в своем уме, как заперт в своем доме.

– Петр Александрович, я вам благодарен за помощь, за моего деда, светлая ему память, но сейчас у меня только один вопрос: что такое этот ключ? Я видел дверь. Я видел, что за этой дверью. Как ее открыть?

– А тебе точно туда надо? – вопросом на вопрос ответил бурят. – Единственный ключ, который открывает дверь в дом, это кровь того, кто из этого дома родом.

И он прикоснулся к чаше. Звук тонкий, острый, врезался в уши, что-то задел в душе. И мой колокольчик отозвался. Я почувствовал, как он вторит этому всепроникающему звуку.

Встал, не прощаясь, вышел.

До дома ехал в странном настроении. Черт бы побрал этого бурята. Ведь образованный, светский человек. Можно сказать, светило тибетской медицины, да и медицины вообще, но говорит так, будто он сидит в оранжевой одежде где-то в горах, под сводами монастыря и вещает пришедшим к нему паломникам о божественном.

На Морской было тихо.

– Владимир Дмитриевич отбыли к семье, в Выру, – доложил мне лакей, едва я вошел в дом. – Велели передать вам бумаги, – и он с поклоном протянул мне серебряный поднос, на котором лежал конверт.

Я взял, тут же развернул и прочел. Набоков прощался со мной, желал нам с Настей доброго пути, и прилагал чеки на предъявителя на крупную сумму. На эти деньги можно жить до старости, ни в чем себе не отказывая, но это была малая часть моего состояния. Понадобится когда-нибудь остальное или нет – этого я не знал. Почему-то сейчас подумал, что нам с Настей по сути нужно очень мало – обычный дом, обычная жизнь. Посмотрим, что нас ждет.

Настя не спала. Сидела на кровати, рассеянно проводила щеткой по волосам. После тифа они стали слегка виться и, кажется, стали гуще. Отросли, почти до лопаток. Я подошел, забрал из ее рук щетку и уложил в постель.

– Федя, – прошептала она, – а есть где-то на земле место, где нет страданий? Где люди счастливые всегда?

– Настен, всегда счастливы только идиоты, – ответил ей.

– Ну как так-то? Если Господь Бог дал человеку душу, то ведь не для того, чтобы страдать? Он дал ее не для боли – для счастья, – возразила жена.

– Ну да, – хмыкнул я, – вот тебе, человек, душа, и она гарантированно будет петь от радости и корчиться от муки. Ладно, это все лирика. Давай спать, завтра рано в дорогу, – и я потушил свечу.

Утро встретило нас мелким петербургским дождем.

– Дождь в дорогу – это хорошо, – заметил Анисим, укладывая в коляску наши баулы. – Примета верная, что путь будет легким, что задуманное удастся.

– Твои слова да Богу в душу, – ответил я.

– В уши, Федечка, в уши, – поправила меня Настя, рассмеявшись.

– В душу вернее, – ответил ей, улыбнувшись.

До вокзала доехали быстро. Город еще не проснулся как следует, только редкие извозчики караулили ранних ездоков, кое-где спешили на рынок слуги, городовые, сонно зевая, готовились сдать смену. Гасли фонари, один за другим. Серый день вступал в свои права. Петербург просыпался, но мне до этого города уже не было никакого дела.

А вот на перроне, напротив, было людно. Дамы с зонтиками и сопровождающими, военные, солидные купцы, носильщики с чемоданами.

Волчок чинно шел рядом со мной, на поводке и в наморднике, но все равно некоторые шарахались от моего пса. К чести Волчка, тот даже ухом не повел, когда какая-то мадам взвизгнула, испугавшись моего волкособа.

Поезд стоял у платформы. Вагоны делились на классы и наш, пульмановский, выглядел солидно. Я помог Насте подняться по ступеням. Она немного дрожала от утренней прохлады, н о глаза горели. Видно, что ей тоже не терпится покинуть этот город. Волчок запрыгнул в вагон, прошел, ступая тяжело, уверено, рядом со мной до нашего купе с таким видом, будто хозяин леса снизошел до человеческого «жилья на колесах». Хотя, наверное, так и было на самом деле.

Купе просторное, два мягких дивана друг против друга, столик, накрытый бархатной скатертью, полка для багажа, зеркало на стене, дверь в туалетную комнату.

За окном перрон. Чьи-то прощальные поцелуи, чьи-то слезы, чьи-то крики: «Пиши»…

– Как тут красиво! – восхитилась Настя. – Почти как в гостиной.

Она присела на диван, потом откинулась на подушку и как-то сразу задремала.

Волчок тем временем обошел купе по периметру, обнюхал все углы, немного потоптался, устраиваясь, и улегся у дивана, который заняла Настя. Положил голову на лапы, прикрыл глаза. Но я видел, что уши торчком и чуть вперед – насторожен, готов вскинуться по первому шороху и вцепиться в глотку любому, кто захочет причинить вред его хозяевам. Верный пес.

Анисим появился в дверях, заглянул в купе.

– Я в смежном, – объявил он. – Если что-то надо, зовите. Анастасия Никифоровна соизволят проснуться, надо будет пообедать. Вы в ресторан изволите сходить или вам сюда сделать заказ? – и замер, ожидая ответа.

– Анисим, расслабься уже. Мы уезжаем, – как раз в этот момент поезд тронулся, приказчик качнулся, схватился за ручку двери. – Иди отдыхай. Нужен будешь, позову, – отпустил его.

– Ну, с Богом! – с невероятной важностью произнес Анисим и перекрестился двумя перстами, куда-то на Восток.