Текст книги "Знаменитые писатели Запада. 55 портретов"

Автор книги: Юрий Безелянский

Литературоведческий анализ творчества Марселя Пруста не входит в мою задачу. Я не литературовед и уж совсем не прустовед. Поэтому сделаем всего лишь небольшой глоток из огромного и изящного сосуда под названием «Марсель Пруст».

Во-первых, присоединимся к словам одного из издателей Пруста, который сказал, что созданная писателем эпопея «заключает в себе всю классическую литературу и начинает литературу будущего».

Во-вторых, приведем отрывок самого писателя из книги «Против Сент-Бёва»:

«Все мы пред романистом – как рабы пред императором: одно его слово, и мы свободны. Благодаря ему мы переходим в иное состояние, влезаем в шкуру генерала, ткача, певицы, сельского помещика, познаем деревенскую и походную жизнь, игру и охоту, ненависть и любовь. Благодаря ему становимся Наполеоном, Савонаролой, крестьянином и сверх того – состояние, которое мы могли бы так никогда и не познать, – самим собой. Он – глас толпы, одиночества, старого священника, скульптора, ребенка, лошади, нашей души. Благодаря ему мы превращаемся в настоящих Прометеев, поочередно примеряющих все формы существования. Меняя их, мы ощущаем, что для нашего существа, обретшего такую ловкость и силу, формы эти не более чем игра, жалкая либо забавная личина, лишенная какой бы то ни было реальности. Наши невзгоды или успехи на мгновение перестают нас тиранить, мы играем ими, равно как невзгодами и успехами других. Вот отчего, перевернув последнюю страницу прекрасного романа, пусть даже грустного, мы чувствуем себя такими счастливыми».

Все это предоставлял своим читателям и Марсель Пруст. Но не только это.

В своей эпопее Пруст учит вспоминать. Воспоминание как вторая жизнь. Воспоминания далекого прошлого через непосредственные ощущения (через запах пирожного «Мадлен» восстанавливаются картины детства). Как отмечает шведский писатель Ларе Юлленстен, величайшее открытие Пруста – «галлюцинаторные, вкусовые и обонятельные рефлексии».

Справедливо и мнение о Прусте советского наркома Луначарского, который был знатоком западной литературы: «Богатство его воспоминаний – это и есть его произведение. Его власть здесь действительно огромна. Это мир, который он может приостанавливать, комбинировать, раскрывать во всех деталях, чудовищно преувеличивать, класть под микроскоп, видоизменять, если это нужно. Здесь он бог, ограниченный только своим богатством, волшебной реки своей памяти…»

Наш современник, молодой критик Глеб Шульпяков отмечает: «Жар-птица настоящего времени, за которой охотились модернисты, – это ведь так просто: Джойс пишет 700-страничный „Улисс“ для того, чтобы поймать в мельчайших подробностях один-единственный и крайне заурядный день. Пруст блуждает во временах – с тем, чтобы объяснить то, что видят его глаза в настоящий момент. Отсюда та пространственность цикла, которая напоминает картину или – лучше – готический витраж: мы видим его целиком в божественном полумраке, но все же вольны изучать, переводя взгляд с одного участка на другой, – и порядок чередования будет так же непредсказуем…» («Независимая газета», 26 ноября 1997 года).

Еще один опыт, завещанный нам Прустом: не возноситься слишком высоко. В работе «Марсель Пруст» Андре Моруа пишет:

«Пруст наблюдает своих героев со страстным и вместе с тем холодным любопытством натуралиста, наблюдающего насекомых. С той высоты, на какую возносится его изумительный ум, видно, как человек занимает отведенное ему место в природе, – место чувственного животного, одного из многих. Даже его растительное начало озаряется ярким светом. „Девушки в цвету“ – это более чем образ, это непременный период в короткой жизни человеческого растения. Восхищаясь их свежестью, Пруст уже различает в них неприметные симптомы, предвещающие плод, зрелость, а затем и семя и усыхание: „Как на каком-то растении, чьи цветы созревают в разное время, я увидел их в образе старых женщин на этом пляже в Бальбеке – увидел же жесткие семена, те дряблые клубни, в которые подруги мои превратятся однажды“».

Марсель Пруст срывает романтические покровы и с таких извечных чувств, как Любовь, Ревность, Ненависть, Равнодушие, которые составляют нашу эмоциональную жизнь. Пруст анатомирует все эти состояния. Мы влюбляемся отнюдь не в какое-то определенное существо, но в существо, волею случая оказавшееся перед нами в момент, когда мы испытываем необъяснимую в том потребность, утверждает Пруст. Любовь наша блуждает в поисках существа, на котором сможет остановиться. Комедия уже готова в нас полностью. Не хватает лишь актрисы на главную роль. Она непременно появится, и при этом облик ее сможет меняться как в театре, где роль, исполняемую основным актером, могут впоследствии играть дублеры…

Безжалостный Пруст развенчивает не только любовь, но и понятие счастья. Счастья, утверждает Пруст, в реальности нет, оно в нашем воображении. Изменится игра воображения – и счастье рассеется, исчезнет, как пыль.

Пруст и Флобер едины в том, что единственно реальный мир – это мир искусства и что подлинным является лишь тот рай, который утрачен. «Может ли рядовой человек исповедовать эту философию?» – задает вопрос Андре Моруа и сам на него отвечает: «Конечно же, нет».

Но у творцов, естественно, все по-другому. «Истинное искусство – это искусство, которое улавливает реальность удаляющейся от нас жизни…» – говорит Пруст в романе «У Германтов».

Писатель доказал, что произведение искусства – это найденное время, борьба с небытием и бесследностью…

«Все эти дни я читал „Свана“, – записывал в своем дневнике художник Константин Сомов. – Наслаждался и потел, и голова трещала, когда надо было добираться в его бесконечных извилинах и скобках до конечного смысла его мысли. Он – Пруст – великолепен и мучителен…»

Однако не всем он по душе. Исаак Бабель как-то сказал о нем: «Большой писатель. А скучно…»

Это Бабель, а что же говорить о массовом читателе, который не в состоянии одолеть мучительно неторопливое, подробнейшее повествование, стилистически сложное, метафорически насыщенное, где одна фраза порой растягивается на целую страницу. В «круговети расплывчатых впечатлений» (слова самого Пруста) читатель теряет голову и откладывает книгу. Да и мечта романиста «обежать весь мир в погоне за умчавшимся днем с его быстротечной прелестью» не всех привлекает. Куда лучше что-то конкретное и осязаемое – попить пивко «Клинское» или сжевать какой-нибудь «сникерс». Выпил, съел – как в известном рекламном слогане – «и порядок!».

Скучно. Тягомотно. Неинтересно. Но в то же время крайне заманчиво. Интригующе. Остро.

Одному из переводчиков Пруста, Николаю Любимову, кто-то из его знакомых написал следующее:

 
Коля, Пруста дай прочесть!
Окажи такую честь!
 
 
От Марселя-то, от Пруста
Ошалела наша Русь-то.
Ходишь нынче без Пруста,
Словно ж… без хвоста.
 
 
Коля, Пруста дай прочесть!
Окажи такую честь!
 
 
Даже бабы, будь им пусто,
День и ночь читают Пруста.
Только ляжешь к ней в постель,
Глядь – а там уже Марсель.
 
 
Коля, Пруста дай прочесть,
Окажи такую честь!
 

Николай Любимов (1912–1992) – знаменитый переводчик с французского. Переводил Рабле, Бомарше, Мериме, Флобера, Метерлинка и многих других классиков. Свое переводческое мастерство Любимов применил и к текучей неуловимости стиля Марселя Пруста.

Первый том Пруста в переводе Николая Любимова вышел в 1973 году, второй – в 1976, в 1980 году – третий. Переводы давались нелегко, тяжело приходилось преодолевать и издательские барьеры. К примеру, том «Содом и Гоморра» вышел в урезанном, искалеченном виде. Николай Любимов скончался, едва закончив перевод «Беглянки», так и не увидев ее вышедшей из печати и, главное, не успев перевести последний роман цикла – «Обретенное время».

Первым же переводчиком Марселя Пруста был Адриан Франковский в середине 30-х годов. Франковский умер от голода в блокадном Ленинграде 13 февраля 1942 года (20 лет спустя после смерти самого Пруста). Перевод им романа «Пленница» долгое время считался безвозвратно потерянным. В 1940 году основной машинописный экземпляр перевода, гранки и набор были уничтожены соответствующими органами (искусствоведами в штатском) по идеологическим причинам. Второй – и последний – рукописный экземпляр перевода «Беглянки» чудом уцелел. Его спасла известный филолог-германист Раиса Френкель. В 70-е годы роман был заявлен в «Литературных памятниках», но из издательских планов выпал: официальным властям Пруст был неугоден. И вот наконец перевод Франковского увидел свет, и знатоки французского получили прекрасную возможность сравнивать, чей перевод лучше и ближе к оригиналу: Любимова или Франковского.

В последнее время издатели накинулись на Пруста как на кассового автора. Как язвительно заметил Феликс Штирнер, «целый век Россия любит Пруста на вдохе. Целый век вместе с Марселем жует липовые „мадленки“, зябнет в тени цветущих деревьев и бесконечно теряет время». И грустный итог: «Пруста ждали – и дождались. Измазанного и коммерчески поспешного. Формула „время – деньги“ применительно к „Обретенному времени“ выглядит глупо и пошло».

Известное дело, Россия – страна крайностей: или не любим и не издаем, или любим безоглядно и издаем без разбора – в погоне за деньгами, разумеется. Пруст и деньги – что может быть нелепее! Позволительно скаламбурить: Пруст хорош, когда ты пуст. А коли богат деньжатами, то тебе нужен не Пруст, а «мерседес» и казино.

На Западе положение другое. Там изобилие, роскошь, богатство – не помеха интересу к творчеству и персоне Марселя Пруста. Можно даже сказать, что существует некая «прустомания»: множество изданий его книг и биографий о нем. Есть даже сайт в Интернете «Пруст сказал». Пруст охватил столько разных тем, чувств и проблем, что его эпопея – это подлинная Всемирная паутина. Выходят в свет специальные книги о нем – «Пруст: возвращенные рецепты изысканной кухни», «Прогулки Пруста», «Гербарий Пруста» и другие.

Не отстает и кинематограф, хотя, казалось бы, язык Пруста, как и Кафки, не поддается переложению на киноязык. И тем не менее в 1984 году вышел на экраны фильма Фолькера Шлендорфа «Любовь Свана». В роли Свана выступил Джереми Айронс, в роли Одетты – Орнелла Мути. В фильме снимались Ален Делон, Фанни Ардан и другие актеры. Картина получилась одновременно удачной и неудачной: удачной потому, что позволила приобщиться к Прусту миллионам телезрителей, неудачной – потому что невозможно передать на экране авторскую изощреннейшую цепь ассоциаций и воспоминаний и воспроизвести работу человеческой памяти, которая стоически борется с забвением, пытается отыскать утраченное время и вновь обрести его.

В 1999 году другой режиссер – чилиец Рауль Руис снял ленту по роману «В поисках утраченного времени» и тоже только слегка вскрыл многослойный пласт книги.

В Лондоне с успехом прошла тематическая выставка 16 художников, посвященная Марселю Прусту. Многие специалисты сходятся на том, что в писательской манере Пруста было что-то от кубизма. Он без конца описывал один и тот же вид, используя разные образы и смотря, к примеру, на шпиль церкви в Комбре под разными ракурсами. Это кубистский прием, и Пруст бессознательно пользовался им – так считают знатоки.

Кто-то подметил еще одну специфическую черту Пруста – писатель с таким умением и сладострастием подглядывает и подслушивает за всем происходящим вокруг него, что невольно напоминает профессионального шпиона. Забавно, не правда ли? Пруст как художник-кубист и как профессиональный соглядатай.

А вот шутовская забава в честь Пруста: ежегодно в Сан-Франциско проводятся «поминки» по писателю. Облаченные в смокинги мужчины с нафабренными, как у Пруста, усами слушают камерную музыку и потягивают шампанское. Пруста, который черпал вдохновение, макая в чай бисквит (и подробнейшим образом описал этот процесс и испытываемые им чувства), наверное, позабавила бы шутка устроителей одного из вечеров в Сан-Франциско: в зале гости увидели скульптуру Пруста во весь рост, сделанную из бисквита и марципанов.

Парадоксы бессмертия: одиночество, тоска и страдания писателя превращаются в бисквиты и марципаны. Можно изготовить и Пруста в шоколаде. Это уже совсем легко, просто и вкусно. Хотя неизвестно, как относится ко всему этому Пруст, наблюдая за земными утехами с олимпийских небес. Может быть, он огорчен. А может, тихо радуется и потирает руки: «Я всегда говорил, что люди – это только насекомые, падкие на сладкое».

И финальный аккорд. Весной 2000 года мне довелось снова побывать в Париже – о, сладостный город! Так как денег у русских (не «новых») туристов всегда в обрез, я решил продать свою книгу «Клуб 1932» и отправился в русский книжный магазин на бульвар Бомарше. Там почему-то не оказалось скупщика, и мне предложили, оценив мою книгу в 80 франков (евро еще не ввели), поменять ее на любую книгу в пределах этой суммы. И тут я увидел темно-зеленный том «По направлению к Свану» петербургского издательства «Амфора» – ценою ровно в 80 франков. «Вот эту!» – не раздумывая сказал я.

Выйдя на улицу, я долго не мог прийти в себя: каков обмен – я и Пруст! По одной цене! Мое авторское честолюбие играло победный марш. Приятно было хоть таким образом побыть рядом с Прустом. Произошел этот исторический для меня обмен 14 апреля 2000 года.

Доктор Фаустус мировой литературы

Кто такой писатель? Тот, чья жизнь – символ. Я свято верю в то, что мне достаточно рассказать о себе, чтобы заговорила эпоха, заговорило человечество, и без этой веры я отказался бы от всякого творчества.

Томас Манн. Дневники

Итак, Томас Манн. Классик XX века, сумевший существенно раздвинуть рамки романа и насытить его новым содержанием. Томас Манн вслед за Достоевским показал бездны, о которых не ведал гуманизм прошлого. Он проложил путь учению Фрейда на страницы литературы, ведя в своих романах захватывающий диалог рационального с бессознательным. Но при этом писатель никогда не забывал, что у весов две чаши, истина не посередине, а в равновесии. Он и называл себя так – «человек равновесия».

Литературовед Игорь Эбаноидзе, занимающийся творчеством Томаса Манна, рассказывает: «Еще в школе я стал читать „Доктора Фаустуса“, далеко не все, наверное, понимая или понимая очень по-своему. Но поразило меня тогда безгранично бережное отношение Манна к внутренней жизни человека – как раз то свойство его художнического мира, которое Станислав Лем счел анахронизмом для двадцатого века. А потом я прочел „Волшебную гору“, буквально „проглотил“ два тома…»

Директор архива писателя (Цюрих, дом на углу Шёнбер-гассе и Доктор-Фауст-гассе) в благодарственной речи по случаю вручения ему в 1993 году премии Томаса Манна, объясняя, почему он посвятил свою жизнь творчеству этого писателя, сформулировал семь тезисов. Вот первые два из них:

«1. Универсальность Томаса Манна. Читая его, имеешь дело со всей мировой литературой – от Ветхого и Нового Заветов, от Гомера, Вергилия, Данте… до Джойса и Пруста…

2. Интеллектуальность Томаса Манна, его способность прояснять человеческие ситуации… Он хочет видеть сразу во многих перспективах, одновременно со всех сторон… Но этот художник познания хочет видеть также и то, что стоит за вещами, за человеком, – старается видеть насквозь. А для этого сквозного видения мало рациональности, оно связано также и с ненавистью, и с любовью…»

Томас Манн родился 6 июня 1875 года в Любеке, он – младший брат писателя Генриха Манна и отец писателя Клауса Манна (на всякий случай, чтобы не было путаницы среди литературных неофитов). Еще в гимназии Томас Манн начал писать стихи. Попробовал чиновничьего хлеба: был служащим страховой компании. Свой первый рассказ «Падшая» опубликовал в 1894 году.

Широкую известность принес ему роман «Будденброки» (1901) с подзаголовком «Упадок одной семьи». Российское телевидение показывало экранизацию романа, а многие и просто читали его, поэтому нет смысла пересказывать сюжет и идеи, заложенные в нем. Отметим, что за «Будденброки» писатель в 1929 году был удостоен Нобелевской премии.

Последующие сочинения Томаса Манна органично вошли в классику мировой литературы: «Тонио Крёгер» (1914), «Признания авантюриста Феликса Круля» (1922), четырехчастевый роман-эпопея «Иосиф и его братья», над которым Манн работал с 1926 по 1942 год, «Волшебная гора» (1924), «Доктор Фаустус» (1947) и другие. И, конечно, известнейшая новелла «Смерть в Венеции» (1913), по которой режиссер Висконти поставил прекрасный фильм. Новелла лирична и философична одновременно.

Для нас важно и то, что Томас Манн любил русскую литературу и однажды назвал ее даже «святой». Он написал несколько статей о творчестве русских писателей, в частности, о Льве Толстом, которого называл гигантом, и Чехове. «Все творчество Чехова, – отмечал Манн, – отказ от эпической монументальности, и тем не менее оно охватывает необъятную Россию во всей ее первозданности и безотрадной противоестественности дореволюционных порядков…»

К своей известности Томас Манн относился весьма сдержанно: «Прижизненная слава – вещь очень сомнительная; мудро поступит тот, кто не позволит ей ни ослепить, ни даже взволновать себя. Никто из нас не знает, как и в каком ранге предстанет он перед потомством, перед временем».

Главное для Манна было писательство, литературный процесс, который доставлял ему наслаждение. «Искусство, – говорил он, – самый прекрасный, самый строгий, самый радостный и благой символ извечного, неподвластного рассудку стремления человека к добру, к истине и совершенству…»

О, если бы к добру, истине и совершенству стремились все люди на земле! Увы и увы!..

11 февраля 1933 года Томас Манн отправился с женой из Мюнхена в лекционную поездку. Ему предстояло прочесть в Амстердаме, Брюсселе и Париже известный доклад «Страдание и величие Рихарда Вагнера». На родину писатель уже не вернулся.

Обстановка в Германии изменилась почти в одночасье. К власти пришли фашисты, и тут же была развернута травля писателя: ему припомнили прошлые антифашистские высказывания, обвинили его в «пацифистских эксцессах», в «духовной измене родине» и прочих смертельных грехах. Возвращаться домой было опасно, и Томас Манн превратился в писателя-эмигранта: сначала осел во Франции, позднее переехал в Швейцарию.

В Швейцарии, в Лугано, в отеле «Вилла Кастаньола», 27 марта 1933 года он записывает в дневнике:

«Бесконечный, неисчерпаемый разговор о преступном, омерзительном безумии, о садистских патологических типах властителей, которые доходят до сумасшедшего бесстыдства ради достижения абсолютной, не подверженной критике власти… Две возможности их падения: экономическая катастрофа либо внешнеэкономическое столкновение. Душой жаждешь этого, готовый к любой жертве, к любым последствиям. Никакой крах не кажется слишком большой ценой за крах этих гнуснейших выродков…»

Обратите внимание: это написано в конце марта 1933 года, задолго до варварского нашествия на страны Европы, до Освенцима, Лидице, Орадура и Дахау, до «похода на Восток» и прочих злодеяний фашистской клики. Нутром художника Томас Манн распознал звериную поступь фашизма и охарактеризовал его как «преступное, омерзительное безумие».

Еще одна запись. 8 ноября 1933 года:

«Вечером читал… речь фюрера о культуре. Поразительно. Этот человек, представитель мелкого среднего класса с неполным средним образованием, ударившийся в философствование, – явление поистине курьезное. Нет сомнения, что ему, в отличие от типов вроде Геринга или Рема, есть дело не только до войны, но и до „германской культуры“. Мысли, которые он выстраивает, беспомощно, без конца повторяясь, все время соскальзывая в сторону и совершенно убогим языком, – мысли беспомощно пыжащегося школяра. Это было бы даже трогательно, если бы не свидетельствовало о столь ужасающей нескромности. Никогда еще власть имущие, мировые деятели, занявшиеся политикой, не изображали из себя таким образом учителей народа и всего человечества. Ни Наполеон, ни Бисмарк этого не делали…»

Фашизм и культура – вещи несовместимые. Когда после войны сын Томаса Манна Клаус вернулся в Мюнхен, он нашел дом отца обезображенным: его использовали для спаривания тевтонских самцов с нордическими самками, чтобы получить чистую арийскую нацию. В необузданной страсти нацисты сломали и испортили почти все.

Томаса Манна больше волновал даже не дом, а дневники (сокровенные записи, не предназначенные для чужих глаз), которые там остались. Дневники должен был вывезти из Мюнхена шофер писателя Ханс Хольцнер, но он отнес чемодан с дневниковыми тетрадями прямехонько в «коричневый дом» – мюнхенскую штаб-квартиру нацистской партии. Выяснилось, что Ханс Хольцнер давно являлся нацистским агентом и осуществлял за писателем слежку. В конечном счете дневники все же вернулись к Томасу Манну, чему он был бесконечно рад.

Несколько лет писатель провел в Соединенных Штатах. Там его тоже подстерегала напасть: по свидетельству журнала «Шпигель», Федеральное бюро расследований внимательно следило за политическими взглядами писателя. И в роли осведомительницы якобы выступала его дочь Эрика. По утверждению профессора Штефана, между 1940 и 1951 годами она передавала ФБР сведения о немецкой эмигрантской колонии в Штатах и о политической позиции отца. Так ли это было на самом деле или нет? Не будем гадать. По крайней мере слежка, если она и была, никак не отразилась на судьбе Томаса Манна. Последние годы своей жизни он провел в Швейцарии и скончался в Цюрихе 12 августа 1955 года в возрасте 80 лет.

12 августа 1975 года, в 20-ю годовщину его смерти, были вскрыты согласно завещанию четыре больших пакета, хранившихся в его цюрихском архиве. В них находились дневники: тридцать две тетради, более пяти тысяч довольно плотно исписанных страниц.

Большую часть своих дневников и записных книжек Томас Манн уничтожил. Он регулярно вел дневник с ранней молодости, но потомкам оставил лишь небольшую часть, относящуюся к годам перелома, эмиграции. Сохранились записи с 1918 по 1919 год и с 1933 до смерти в 1955 году.

Когда дневники были опубликованы, то читатели изумились, что гений (каковым себя считал Манн, невзирая на периодические приступы сомнения в себе) способен ежевечерне делать такие по-человечески обыкновенные, даже слишком обыкновенные записи. Равнозначно мыслям на политические и исторические темы в дневниках описываются приобретение башмаков, посещение парикмахера, прогулки, обеды, чаепития. Семье и друзьям отведена роль статистов, цель в самоотражении, выявлении самого себя. Наблюдения Манна постоянно направлены на его самочувствие, как физическое, так и душевное.

Вот, к примеру, запись от 18 марта 1933 года:

«…В постели рассказ Лескова… Спал сегодня до половины шестого. По пробуждении возрастающее возбуждение и упадок духа, состояние кризисное, с восьми под наблюдением К. Ужасная эксцитация, растерянность, дрожь мышц, озноб и страх утратить разум. При ласковом внимании К. и от таблетки люминала и компресса постепенное успокоение. Смог выпить чаю и съесть яйцо. Сигарета…»

Томасу Манну идет 58-й год. Но в данном случае дело даже не в возрасте. Это его натура.

Бросается в глаза аполитичность Томаса Манна, он не хотел быть бойцом и не бросался в гущу политических схваток. Лишь чрезвычайные обстоятельства (такие, как приход к власти нацистов) заставляли его занимать определенную позицию. Не случайно еще в 1918 году он написал «Записки аполитичного». В них он признавался, что относится к демократии с той же неприязнью, что и к писателям, вмешивающимся в политику. В пику своему брату Генриху он называл последних литераторами-цивилизаторами (как тут не вспомнить некоторых наших литераторов, с головой окунувшихся в пучину политики).

И все же «когда грянул гром», Томас Манн решительно поднял свой голос против чумы фашизма. «Страдая Германией» – так назвал впоследствии писатель свой сборник антифашистской публицистики, работая над которым он не раз обращался к дневниковым записям.

«Я не мог бы жить, не мог бы работать, я бы задохся, если бы хоть изредка, как говорят старики, не „изливал душу“, если бы время от времени не выражал прямо и недвусмысленно своего отношения ко всем гнусным речам и гнусным делам, которые наводнили Германию…»

Но все это только «изредка», а в основном записи писателя вертятся вокруг собственного самочувствия. В письме к Агнесс Майер (16 июля 1941 года) он жаловался, что в течение нескольких недель «пребывал в очень плохом и подавленном состоянии… Врач что-то предпринял для повышения моего кровяного давления… и я чувствую себя здоровяком. Вот как зависим мы, жалкие существа, от маленьких изменений в химии нашего тела. Измените в человеке функционирование нескольких желез, „внутреннюю секрецию“, и вы поставите его вверх ногами как личность. Есть тут что-то позорное и возмутительное».

Прибавим к этому рассуждение Нафты, одного из героев «Волшебной горы»: «…Человеку присуща болезнь, она-то и делает его человеком… в той мере, в какой он болен, в той мере он и человек… гений болезни неизмеримо человечнее гения здоровья…»

Что ж, это так: гениальность есть некий вывих, отклонение от нормы.

Томас Манн в своих дневниках предстает писателем с высшей степенью откровенности. В январе 1919 года он, прочитав вслух жене «Песнь о детке», записал в дневнике: «Она была очень растрогана, не одобрив лишь описание самого интимного. Самое же интимное одновременно является и самым общностным, самым человечным. Кстати, мне такие сомнения совершенно незнакомы».

Спустя годы, 7 июля 1941 года, он пишет Агнесс Майер: «…Тяжкая жизнь? Я художник, то есть человек, который хочет развлекаться, – и не надо по этому поводу напускать на себя торжественный вид. Правда, – и это опять цитата из „Иосифа“, – все дело в уровне развлечения: чем он выше, тем больше поглощает тебя это занятие. В искусстве имеешь дело с абсолютным, а это тебе не игрушки. Но все-таки, оказывается, это игрушки, и я никогда не забуду нетерпеливых слов Гёте: „Когда занимаешься искусством, о страдании не может быть речи“».

Таким был Томас Манн, писатель и мыслитель, помогающий нам, его читателям, далеко не писателям и не мыслителям, брести по неизведанным лабиринтам жизни – по крайней мере, без отчаяния и пессимизма. Утешение (одновременно с пониманием и разумением всех сложностей жизни) всегда можно почерпнуть у Томаса Манна, у Иосифа и его братьев. Недаром близкие называли писателя не иначе как «великий чародей».

«Ну а личная жизнь Томаса Манна?» – непременно спросит кто-то из дотошных. Она на удивление скромна и небогата. В этом смысле Томас Манн – явная противоположность таким писателям, как Александры Дюма – отец и сын, Мопассан, Гюго, Байрон и другие корифеи пера, которые в своей жизни сочетали творчество с увлечением женщинами, писание книг у них перемежалось с любовными приключениями, а творческое вдохновение вполне уживалось с сердечными драмами, более того, в них они черпали силы для литературной работы.

Томас Манн стоит не в этом ряду.

«Я не доверяю наслаждению, – признавался он, – не доверяю счастью, считаю их непродуктивными. Я думаю, что сегодня нельзя быть слугой двух господ – наслаждения и искусства, что для этого мы недостаточно сильны и совершенны. Я не думаю, что сегодня можно быть бонвиваном и в то же время художником. Надо выбирать одно из двух, и моя совесть выбирает работу».

Как художник Манн был страстным и неравнодушным; как человек – уравновешенным и спокойным. Избрав свой путь, он не разбрасывался чувствами, берег эмоциональные выбросы исключительно для литературы. У него была одна-единственная жена Катя, урожденная Прингсгейм (1883–1980), которая была моложе его на 8 лет.

С ней Томас Манн прожил долгую и счастливую жизнь, 11 февраля – день своей свадьбы – они отмечали неизменно и трогательно.

Как произошло знакомство? Чинно и благородно. 28-летний Томас Манн пишет брату Генриху из Мюнхена 27 февраля 1904 года:

«…Я введен в светское общество к Берштейнам, к Прингсгеймам. Прингсгеймы – впечатление, которым я переполнен. Тиргартен с высокой культурой. Отец – университетский профессор с золотым портсигаром, мать – красавица в ленбаховском вкусе, младший сын – музыкант, его сестра-близнец Катя (ее зовут Катя) – чудо, нечто неописуемо редкое, драгоценное существо, которое самим фактом своего бытия может заменить культурную деятельность 15 писателей и 30 живописцев… В этих людях нет и намека на еврейское происхождение, не чувствуешь ничего, кроме культуры…

Возможность возникла передо мною и приводит меня в трепет. Я не могу думать ни о чем другом. Болван-чурбан упал с лестницы и все-таки получил в жены принцессу. А я, черт побери, я больше, чем болван-чурбан! Дело тут ужасно сложное, настолько, что я многое отдал бы за то, чтобы устно обсудить его с тобой в каком-нибудь тихом уголке. Сразу скажу: не стоит спрашивать, будет ли это моим „счастьем“. Разве я стремлюсь к счастью? Я стремлюсь к жизни и тем самым, наверно, „к своему творчеству“. Далее, я не боюсь богатства…»

Незадолго перед свадьбой, 23 декабря 1904 года, Томас Манн пишет очередное письмо старшему брату, в который раз пытаясь объяснить, что такое счастье лично для него:

«…Я не облегчил себе жизнь. Счастье, мое счастье – оно в слишком высокой степени переживание, волнение, познание, мука, оно слишком далеко от покоя и слишком сродни страданию, чтобы долго быть опасным для моего художничества… Жизнь, жизнь! Она остается тягостью. И поэтому она со временем еще, наверно, даст мне повод для нескольких хороших книг…

Последняя половина периода сватовства – сплошная психологическая нагрузка. Обручение – тоже не шутка, поверь мне. Изнурительные усилия войти в новую семью, приспособиться (насколько удается). Светские обязанности, сотни новых людей, надо показывать себя, надо вести себя…»

И наконец 11 февраля 1905 года свадьба. Томасу Манну идет 30-й год. Он женился на богатой невесте и испытывает все тяготы богатого дома (для него это действительно тяготы): «Я сейчас живу с Катей на широкую ногу, с „ленчами“ и „дине“, а по вечерам смокинг и лакеи в ливреях, забегающие вперед и отворяющие тебе двери… Кстати, это не хвастовство счастьем! У меня, вопреки уверениям отовсюду насчет гигиенической пользы брака, не всегда в порядке желудок, а потому и не всегда чиста совесть при этой сказочной жизни, и я нередко мечтаю о чуть большей доле монастырской тишины и… духовности. Если бы я непосредственно перед свадьбой не успел чего-то закончить, а именно „Фьоренцы“, у меня было бы, наверно, очень скверно на душе…»

Да, любовь, да, брак, но главное все же – творчество!..