Текст книги "Исследование Апокалипсиса"

Автор книги: Юрий Антонян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Обращение к Ангелу Пергамской церкви начинается со слов: «Так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч» (2:12).

Ангел Фиатирской церкви уличен в том, что он попускает жене Иезавели, «называющей себя пророчицей, учить и вводить в заблуждение рабов Моих, любодействовать и есть идоложертвенное» (2:20). Далее идут угрозы смерти. Не лучше отношение к ангелу Сардийской церкви, которому Христос (а это именно он) говорит: «Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то Я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя» (3:3).

Насыщено грубостью послание Лаодикийской церкви: «Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть» (3:18).

Эти обращения, перечисления ошибок и промахов наряду с достижениями и успехами в деятельности указанных церквей носят весьма обыденный характер. Ясно, что названные религиозные учреждения были весьма близки тому (или тем), кто писал Откровение, и их значимость оценивалась очень высоко. Но необходимо отметить, что обыденное ограничено в основном первыми тремя главами книги. В дальнейшем она насыщена мистическими видениями, образами и пророчествами.

Послания к малоазийским церквам изложены в почти одинаковых, как бы симметричных формах, хотя применительно к каждой из них отмечены разные достоинства и упущения, нередко злостные. Значимость посланий ни в коем случае не ограничивается этими церквами, а имеет общехристианское значение. Но оно приобрело такой статус лишь со временем, когда стало ясно, что ошибки этих церквей достаточно типичны, особенно для первых веков христианства, а содержащиеся в посланиях похвалы и угрозы можно толковать очень широко. Однако сама тональность посланий, очень резкая, суровый язык существенно контрастируют с другими книгами Нового Завета, но он весьма сходен с тем, что излагается в следующих главах Откровения.

Послания семи церквам, таким образом, богословие воспринимает не только как адресованное этим учреждениям, но и ко всему христианскому миру и всем верующим. Кроме того, число «семь» имеет для христианства мистическое значение, что неоднократно подчеркивается в самом Апокалипсисе[10]10
  Э. Сведенборг, пользующийся славой провидца, духовидца и мистика, и почему то решивший, что именно он открыл все смыслы Откровения, а на самом деле написавший об этой книге достаточно обыкновенный богословский комментарий, поясняет, что под семью церквами понимаются не семь церквей, но все церкви в христианском мире. Это вызывает большие сомнения, поскольку упреки каждой церкви достаточно конкретны, и упреки не повторяются. Сведенборг считает, что «семь» означает всех и всё, также полноту и совершенство; оно употребляется там, где говорится о святых предметах, а в противоположном смысле – об оскверненных предметах. Поэтому оно содержит святость, в противоположном смысле – профанацию. Автор приводит многочисленные примеры использования цифры «семь» в Ветхом и Новом заветах (см: Сведенборг Э. Апокалипсис открытый. СПб., 2002. С. 73–76).
  В работе Сведенборга очень много совершенно произвольных утверждений и толкований, что вообще свойственно богословию, которое обычно совсем не заботится о правдоподобии, даже когда речь идет о вполне земных вещах и достоверность могла бы придать некоторую убедительность теологическим истинам. Так, Сведенборг утверждает, что Откровение Иоанну совершилось на Патмосе, потому что этот греческий остров был недалеко от земли Ханаанской, между Азией и Европой, хотя, надо сказать, между ними есть немало и других островов. Острова же, по Сведенборгу (в Апокалипсисе речь идет лишь об одном острове – Патмосе), означают народы, не состоящие в поклонении Богу, но которые все же могут придти к нему, ибо могут быть просвещены. Сама же церковь означается землей Ханаанской, Азией означаются те из принадлежащих к церкви, которые пребывают в свете истины из Слова, а Европой – те, кому Слово будет дано. Из этого следует, что островом Патмос означается состояние и место, в котором он (Иоанн. – Ю. А.) мог быть просвещен (с. 101). Оказывается, апокалиптический конь означает понимание Слова, а белый конь – понимание истины по Слову, так как белый цвет относится к истине (с. 348). Рыжий цвет означает добро, совершенно погибшее, потому что под рыжим понимается адский красный цвет, происходящий от геенны огненной, которая есть любовь ко злу. Вследствие чего рыжий конь означает понимание Слова, совершенно разрушенное относительно добра (с. 355).


[Закрыть]. Между тем вторая и третья главы этой книги, в которых содержатся послания к семи церквам, по своему содержанию и идеям резко контрастируют со всеми остальными ее частями. Действительно, крайне странно видеть более чем земные указания (наставления) «подчиненным организациям», не содержащие никаких предсказаний, тем более судьбоносных и общечеловеческих, в сочинении, до пределов насыщенном мистическими видениями и образами, пророчествами о Конце света и Страшном суде. Очень возможно, что раньше названные главы были самостоятельными работами или составляли часть других произведений, а затем были достаточно искусно вмонтированы в Апокалипсис. В них ничего апокалиптического нет.

2. Многоаспектность Апокалипсиса

Апокалипсис – достаточно противоречивая и разноаспектная книга. В ней как-то органично уживаются вполне земные поступки, вроде указаний малоазийским церквам, с истинной духовностью, связанной с небесными властителями, высокохудожественные образы, символы и метафоры с грубой аляповатостью, искреннее сострадание и желание помочь людям с исключительной жестокостью и мстительностью.

Апокалипсис обладает исключительными художественными достоинствами, что, на мой взгляд, является одной из существенных причин его огромного влияния на всю западную культуру. В данном качестве эта книга заметно выделяется даже среди других библейских произведений, которые в целом тоже отличаются очень высоким художественным уровнем. В первую очередь, надо отметить необычайно образное и яркое повествование, его высокую эмоциональную тональность, распирающую изнутри напряженность и насыщенность, очень запоминающиеся, драматические, даже грозные и пугающие образы – зверей, драконов, жен на небе, светильников и др. Они наряду с весьма впечатляющими символами и сравнениями мощно стимулировали художественное, философское, теологическое и публицистическое творчество великого множества прозаиков, поэтов, мыслителей, художников, композиторов.

Откровение отличается торжественностью, даже парадностью стиля, частым использованием наиболее звучных слов и оборотов речи, придающих особую значимость и эмоциональную силу тем описаниям, персонажам и событиям, о которых повествует эта книга. Совершенно очевидно, что мысли о Боге, Конце света и воскресении из мертвых должны отличаться высокой проникновенностью и пафосом.

Вместе с тем автору (авторам) Апокалипсиса иногда изменяет художественный вкус и такт, чувство меры. Отсюда нагромождение грубостей при описании казней и гибели людей, некросадистские проявления, пристрастия к драгоценным камням и золоту. Апокалиптический небесный Иерусалим – нечто нескладное, ребяческое, неестественное. Книга пронизана ненавистью ко всему неиудейскому и нехристианскому, ко всем другим цивилизациям, нежелание их понять и тем более принять, хоть в каком-то виде, что вообще характерно для религиозного мышления с его черно-белыми установками. Все «другое» должно быть стерто с лица земли, смерть и разрушение есть единственный и универсальный способ решения всех проблем, в первую очередь, духовных. Это проявляет некрофильскую направленность Апокалипсиса, становится основой террористического отношения к другим культурам.

Откровение ни в коем случае не хронология общеисторических событий, прошлых и будущих, пусть и очень важных для человечества. Это – мистическое видение жизни и истории христианской церкви, будущего человечества, это – повествование о беспощадной и кровавой борьбе добра и зла, иногда в виде столкновения с дьяволом и его ангелами (Откр., 12:7–13), о страшных карах, которые ждут отступников, неверных и предателей, всех, кто упорствует в своих заблуждениях и ошибках, это – весть о безусловном торжестве христианства, это – предупреждение о неминуемом Конце света. Апокалипсис представляет собой логическое завершение Нового Завета, и не только в качестве пророческой книги. Он венчает собой побеждающее христианское учение, которое не потерпит никакого инакомыслия и будет жестоко расправляться со своими идеологическими и духовными оппонентами. Я хочу подчеркнуть, что книга содержит не только сверхдальний прогноз истории, но и будущего своей церкви. Но парадокс заключается в том, что она не оказала жесткого влияния на христианскую этику, не сокрушила ее, и она как учение осталась этикой любви и прощения. Но если кто-нибудь захочет найти в христианстве оправдание буйной жестокости и злу, он легко обнаружит соответствующие обоснования в Откровении.

Со страниц его на зрителя взирает практически новый, не евангелический Христос, но это никого не должно смущать: тот, прежний, любящий, прощающий, сострадающий – остался, конечно, в учении, апокалиптический спаситель не смог его вытеснить, просто они стали сосуществовать. Хотя Апокалипсис чуть ли не прямо бросает вызов евангелической проповеди любви, и это является самой драматической главой христианства, вместе с тем и евангельский, и апокалиптический Христос побуждают людей полагаться на божественную милость, вместо того чтобы призывать их к реализации своих человеческих возможностей. Это всегда вызывало осуждение и протесты в первые века христианства, но потом оказалось, что совместить одно с другим достаточно просто. Верующий любого христианского ответвления при желании может найти в Новом Завете обоснование необходимости трудиться, защищать Родину и т. д.

В первые века христианства эту религию справедливо упрекали в нетерпимости, что особенно наглядно демонстрирует Откровение. Цивилизация Древнего Рима не могла принять христианство именно потому, что в Риме царила терпимость. Римская культура могла существовать и успешно развиваться как раз в силу того, что она была терпима и лояльна ко всему великому разнообразию религий и религиозных культур, населявших империю народов. Эта римская терпимость подобна терпимости современных демократических государств, но даже при ней общество не могло без осуждения относиться к тому, что христиане презирали все другие религии и безусловно отрицали их. Сейчас возражения, которые предъявляет общество христианству, выражаются лишь в предписаниях того, чтобы оно не вмешивалось в политику, бизнес, науку или чтобы оно уживалось с другими религиями. Так христианство и делает, даже в политику вмешивается во время достаточно редких сейчас острых социальных обострений, еще реже выступает в качестве арбитра, чье мнение почтительно выслушивается, но не всегда принимается во внимание. Можно сказать, что теперь боги оказались вытесненными тем, что именуется ценностями.

Вместе с тем это очень сложная книга – с иносказаниями, гиперболами, тайными смыслами, которые никак не поддаются однозначному толкованию. Более того, церковные писатели любят предупреждать, что правильное понимание апокалиптических текстов возможно лишь в том случае, если опираться на труды отцов церкви. Задачи читателя усложняются тем, что главным содержанием книги является череда очень неоднозначных видений, которые должны поведать о прошлом, настоящем и будущем, но сразу трудно разобраться, о чем идет речь. Сложность Апокалипсиса делает его весьма таинственным, неподдающимся однозначному пониманию и толкованию. Вместе с пророчествами именно таинственный характер этой книги привлекает к ней взоры и верующих христиан, и пытливых мыслителей, на протяжении всей новозаветной истории пытающихся разгадать смысл и значение загадочных видений и образов, описанных в Откровении, поэтому о нем появилось множество публикаций, в основном теологических[11]11
  Среди посвященных Апокалипсису книг много, как считал архиепископ Аверкий (Таушев), вздорных книг. Среди них он указывает на произведение Н. А. Морозова «Откровение в грозе и буре». Исходя из предвзятой мысли, что описываемые в Апокалипсисе видения с точностью астронома-наблюдателя изображают состояние звездного неба в какой-то определенный момент времени, Н. А. Морозов делает астрономические вычисления и приходит к заключению, что таковым было звездное небо 30 сентября 395 года. Заменяя лица, действия и картины Апокалипсиса планетами, звездами и созвездиями, Н. А. Морозов широко пользуется расплывчатыми очертаниями облаков, заменяя ими недостающие названия звезд, планет и созвездий для изображения полной картины неба в соответствии с данными Апокалипсиса. Если и облака не помогают, при всей мягкости и податливости этого материала в умелых руках, тогда Н. А. Морозов, как считает архиепископ Аверкий, переделывает в нужном ему смысле текст Апокалипсиса, оправдывая свое вольное обращение с ним опиской, или невежеством переписчиков книги, или даже тем соображением, что сам ее писатель делал натяжки в описании картины звездного неба. Н. А. Морозов считает, что автором Откровения был св. Иоанн Златоуст (347–407), архиепископ Константинопольский (см.: Апокалипсис в учении древнего христианства. Толкование архиепископа Аверкия (Таушева): Пер. с англ. М., 2001. С. 37–38).


[Закрыть].

Весьма примечательно мнение С. Н. Булгакова, одного из самых глубоких богословских исследователей Апокалипсиса. Он писал, что эта книга по своему стилю и характеру является чужеродной в Библии, принадлежащей к определенному литературному жанру определенной эпохи. Однако она включена в Библию как ее органическая и существенно необходимая часть. И это включение сделалось настолько органическим, что заставляет забыть исторические и специфические особенности Апокалипсиса. Он предстает во всем своем своеобразии как некий монолит. Его литературно-исторические особенности не воспрепятствовали принятию его как христианского откровения. Эта иудаистическая по стилю книга синкретического характера восприняла черты христианского откровения, стала христианской книгой, органически войдя в состав Нового Завета как откровение о Христе и его церкви. Она воспринята в общем библейском контексте как новозаветная книга в связи со всем новозаветным откровением. Она принадлежит к числу пророческих книг и в таком качестве является единственной пророческой книгой в Новом Завете[12]12
  См.: Булгаков С. Апокалипсис Иоанна (опыт догматического толкования). М., 1991. С. 10.


[Закрыть].

Булгаков поясняет, что тема откровения необходима в Библии, последняя не может ее миновать. О будущем или о том, что «грядет вскоре», одинаково не могли не спрашивать ни первохристианская церковь, ни все последующие века, каждый по-своему, с растущей мучительностью, тревожностью и напряжением. Человечество погружено в историю и не может не мыслить о ней. Церковь имеет свои исторические судьбы, раскрытия которых она не может не искать. Христос воцаряется в своей церкви в борьбе со зверем и антихристом, и мы благодаря Апокалипсису участвуем в этой борьбе[13]13
  См.: Там же. С. 14.


[Закрыть].

Апокалипсис – глубоко трагическое произведение, поскольку в нем царствуют наводящие ужас видения, показаны тщета самой жизни, абсолютное ничтожество и беспомощность человека перед божьим произволом, который не остановит и гора трупов, полный и безоговорочный кризис человеческого рода и его культуры. Апокалипсис – набор мрачных антиутопий, предвосхитивших антиутопии XX века. Они все доказывают, что человечество иногда охватывают депрессивные спазмы, оно становится угрюмым и недоверчивым, явственно ощущая свое окончание и тщетность земных усилий, хотя большинство современных антиутопий, например О. Хаксли, полно насмешек и иронии. Эта книга – набор жутких картин битв, массовых смертей и природных катаклизмов, способных посеять беспросветное отчаяние и панику. В то же время Откровение насыщено оптимизмом, особенно в последних трех главах, в которых победоносно звучат ликующие фанфары всеобщего спасения и благоденствия в будущей вечной жизни, хотя плата за нее, судя по предыдущим, чрезвычайно велика. Но в подтексте и самых страшных глав глухо, но явственно звучит тема конечной победы добра, а ее гарантирует не кто иной, как Христос, тот самый агнец, который является символическим продолжателем образа Давида, сокрушителя Голиафа: ведь маленький человек всегда тайно надеялся, что сможет победить сильных мира сего. Агнца-Давида не страшат ни грозные всадники и чудовища, ни насилия и войны, ни сама смерть, тем более что он и творит ее, и побеждает.

Наконец, Откровение предупреждает верующих, что будет с ними и с миром, если установится царство зверя или люди последуют за ним.

Тайные смыслы и иносказания в совокупности с не всегда ясными образами, сравнениями и метафорами придают Апокалипсису тот самый мистицизм, который отмечают многие его исследователи. Но, думается, такая его черта свидетельствует и о высоких художественных достоинствах этого религиозного творения, достоинствах, которыми обладают далеко не все священные тексты христианства.

Богословие, конечно, иначе оценивает названную сторону книги. Так, комментируя видения о снятии печатей, один из богословов пишет: «Подробное объяснение видений, представившихся святому тайнозрителю по разрешении каждой печати, представляет трудности, вполне непобедимые. Все пророчества имеют такое свойство, что до окончательного исполнения своего изображают истину полуоткрытою. Дух Святой, провозвещая будущее, вместе с тем запечатлевает его таинственными образами, без сомнения, с тем благим намерением, дабы, с одной стороны, истинное любомудрие в верующих обретало в пророчествах хотя не полный, но при всем том благотворный для них свет ведения о премудрых путях Промысла Божия, с другой – дабы неверие и нечестие врагов истины не могло дерзновенно восставать против определений Божиих. Почему и пророческая книга Нового Завета до тех пор будет заключать в себе много сокровенного, пока не совершится все, что в ней написано; а полное совершение ее пророчеств, очевидно, есть вместе совершение всего домостроительства Божия»[14]14
  Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Апокалипсиса с библиографическим указателем /Составитель М. Барсов. М., 2002. С. 9.


[Закрыть].

С другими книгами Нового Завета Апокалипсис сохраняет не только идеологическое, мировоззренческое, но и событийное единство, например по поводу казни Христа. Так, еще в самом начале Откровения говорится, что его узрят «и те, которые пронзили Его; и возрыдают пред Ним все племена земные» (1:7). Чуть выше в той же главе мессия называется «первенцем из мертвых», а ниже говорится о том, что он был мертв (1:18). Между тем есть и резкие отличия Откровения от других новозаветных книг, особенно в этическом аспекте, о чем я собираюсь рассказать ниже.

Несмотря на весь мистицизм Откровения, ему, как и многим другим мифологическим сочинениям, присущи двойная перспектива, параллелизм совершающегося на земле и на небе. То, что имеет место на земле, обязательно находит отклик и оценку наверху, при этом для людей все, что делается на небесах, всегда покрыто тайной, однако может быть открыто путем ниспосылаемого чудесного откровения. Конечно, небожители здесь обладают несомненным преимуществом: им, особенно богам, все известно обо всех человеках и всех событиях внизу.

Все это придает Апокалипсису тайноведческий и пророческий характер, еще и достоверность происшедшего, и обязательность предназначенного, что очень важно для верующего ума. Он обретает в Откровении надежду, что будет услышан и утешен, перед ним в то же время раскрывается история церкви в контексте земной истории человечества.

Интересны высказывания Ф. Энгельса об Апокалипсисе, которые следует оценивать прежде всего исходя из общего отношения марксизма к религии. Энгельс считал, что Книга Откровения отнюдь не самая непонятная и таинственная, а, наоборот, самая простая и ясная книга из всего Нового Завета. Однако никаких доказательств этого он не приводит, считая, что в ней нет ни следа дохристианских учений. Здесь христианство, по Энгельсу, представлено в самой необработанной из дошедших до нас форм. Господствует только один догмат: верующие спасены жертвой Христа[15]15
  См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 8.


[Закрыть]. Вот с этой самой необработанностью христианства в Апокалипсисе следует согласиться: ту же мысль можно изложить в психологических понятиях, поскольку в исследуемой книге произошел прорыв бессознательного, самых древних, нецивилизованных форм поведения, когда нечто насаждалось с помощью грубой силы и безжалостного уничтожения. Однако неточно, что только в этой книге господствует догмат: верующие спасены жертвою Христа. Это же явственно звучит и торжествует в других новозаветных текстах, особенно евангелиях.

Определенные возражения возникают и по поводу другого утверждения Энгельса, что это самая простая и ясная книга из всего Нового Завета. Трудно сказать, что именно дало Энгельсу основания для такого вывода, но он представляется сомнительным.

Откровение многое заимствовало из книг Ветхого Завета, в частности из книг Иезекииля и Даниила. Так, животные вокруг божественного престола (4:7–8) взяты частично из книги Иезекииля (1:9–13), частично – из книги Исайи (6:2). Скорее всего, эти животные олицетворяют различные группы представителей живой природы. Они все время прославляют Яхве: «Свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (4:8). Это прославление практически совпадает с тем, которое мы находим в Книге Исайи: «Свят, свят, свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его» (6:3).

Точно так же действовали авторы древних апокалиптических апокрифов. Для них образцом служили те канонические пророческие книги, в которых откровения облекаются в форму видений и символов. Я имею в виду прежде всего пророчества Иезекииля, Захария, и особенно Даниила, книга которого, как давно установлено, оказала значительное влияние на Откровение Иоанна Богослова. Авторы и апокрифических апокалипсисов, и канонического Откровения питали явное пристрастие к определенным символам и смыслам (например, к цифре «7»), которые становились очень удобными и понятными для читателей тех лет формулами, как бы пропусками в таинственный мир мистических видений и образов. То, что многие образы и символы были весьма туманны и не совсем понятны, отнюдь не отталкивало от такого рода сочинений, а, наоборот, притягивало к ним. Древний человек предощущал, что все божественное (священное) должно быть именно таким, поскольку оно божественное. Иными словами, видения были достоверны постольку, поскольку они были расплывчаты, неясны, фантастичны.

Пророческие книги, апокрифические в том числе, пользовались большой популярностью и по той причине, что повествовали о неизбежной гибели всех врагов Израиля. Эта тема в Откровении звучит очень явственно.

Прошлыми и нынешними пророками Конца света особенно любимо слово и понятие «тысячелетие», которое они почерпнули из Апокалипсиса. Здесь дело не в цифровой символике, к которой весьма неравнодушно Откровение. Термин «тысячелетие» употреблен в нем скорее всего для обозначения необозримо длительного и весьма неопределенного срока, по истечении которого наступают те события, о которых оно повествует. Вместе с тем «тысячелетие» можно понимать как «десять веков» и, ссылаясь на авторитет Библии, строить предсказания об окончании времен. В целом можно сказать, что «тысячелетие» сказалось весьма удобным понятием.

Ни в одной книге Нового Завета, предшествующей Откровению, нет описания воцарения Христа в небесном дворце. Это объясняется тем, что во всех предыдущих новозаветных сочинениях к богу-отцу и его престолу ясно прочитывается особо благоговейное отношение. Миротворец как бы не берет на себя смелость приблизиться к нему. Тот же, кто писал Откровение, не испытывает по этому поводу никаких колебаний, он описывает вседержителя с такой же легкостью и простотой, с какой лепит образ какого-нибудь могущественного в прошлом монарха автор современного исторического романа.

В правой руке Яхве книга, запечатанная «внутри и отвне», т. е. содержащая все тайны мироздания. Ангел стал вопрошать громким голосом «Кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?» Конечно, это мог быть только Христос, и никто другой. Поэтому ангелы вокруг престола «говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение» (5:12). Здесь агнец максимально приближается, даже приравнивается к своему божественному отцу, в связи с чем неудивительно, что хвала и благословение всего живого на земле теперь адресовано и отцу, и сыну. Можно сказать, что Апокалипсис знаменует как торжество христианства вообще, так и его победу над иудаизмом, коль скоро христианский Бог теперь не только приравнен к иудейскому богу-демиургу, но и постепенно начинает успешно вытеснять его.

Разумеется, указанными заимствованиями из книг пророков Иезекииля и Даниила не исчерпывается содержательная и смысловая связь Апокалипсиса с книгами Ветхого Завета. Об этом еще будет рассказано ниже.

Апокалипсис не ожидает и, естественно, не жаждет прихода мессии, поскольку он уже пришел и действует во всю свою силу и мощь, в него поверили тысячи людей, готовых пожертвовать ради его слова своими жизнями. Однако от него ждут, что он покарает тех, кто преследовал и убивал его последователей. Христос же, этот символ любви и милосердия, не спешит мстить, но не потому, что милосерден и негневлив, а потому, что еще недостаточно христиан убито. Надо, чтобы уничтожено было еще некоторое количество людей, он ждет этого, вот тогда и начнет действовать. Подобным образом, как ни печально это констатировать, может поступать только совершенно безнравственный, очень циничный человек, и так делали и делают некоторые политики или рвущиеся в политику люди самого низкого пошиба. Пример можно взять из новейшей российской истории: чеченские боевики, вместо того чтобы прекратить кровопролитие, действуют так, чтобы было больше убито их соотечественников, с тем чтобы сильнее возбудить ненависть к России и русским и таким путем увеличить число своих сторонников. Подобных примеров можно привести великое множество.

Образ Христа от этого страдает, но это совсем не тот спаситель, который живет и действует в евангелиях и других новозаветных книгах. Тот – закончился, ушел навсегда и остался как олицетворение любви, прощения и непротивления насилию; апокалиптический Христос – агнец – совершенно иной персонаж, не имеющий ничего общего с евангелическим. Первый – спаситель древних иудеев в залитой кровью Палестине, второй – небесный повелитель времен полной победы христианства и наступивших затем крестовых походов и инквизиции, страстный, яростный, злой.

Булгаков обращал внимание на то, что апокалиптика с ее живой образностью и необузданной фантастикой не обещает ясности философских различий. Граница, отделяющая ее историческое от эсхатологического, то совершенно стирается, то углубляется до непроходимости. Но для подобного рода сетований нет оснований, поскольку в Апокалипсисе нет ничего исторического, если, конечно, не иметь в виду, что его отдельные фантастические и мистические события могли быть спроецированы от вполне исторических событий. Но если не иметь в виду научно-историческое, то апокалиптические сочинения вполне можно назвать религиозной философией истории. Конечно, иудейская апокалиптика порождена исторической судьбой еврейского народа, его страданиями и надеждами.

Апокалиптические мечты о национальном торжестве и надежды на его чудесное осуществление соединяются с мрачными эсхатологическими перспективами воскресения мертвых, Страшного суда, с сопровождающими его мировыми и историческими катастрофами, после которых начинается все новое, новая земля и новое небо. Яхве и Христос явят себя в новом мире, и явление это естественно и неизбежно, оно будет Страшным судом для всего человечества, для одних – источником неизреченного блаженства, для других – столь же неизреченной муки. Эсхатология составляет самую важную часть Апокалипсиса, притом в основных своих идеях она была санкционирована христианством, с тем, конечно, отличием, чтобы центральное место в ней занял Христос.

Булгаков выделял еще такую черту апокалиптического восприятия истории, как глубокий ее трагизм. Он заключается в безнадежном пессимизме относительно настоящего и тем сильнее настраивает на ожидание исторического чуда, которым окажется эра мессианского царства. Нужно было это исключительное соединение, с одной стороны, трагической судьбы иудейского народа, с полной исторической безвыходностью, а с другой – с его ни перед чем не сгибающимся религиозным идеализмом, верой во всемогущество и справедливость божию и несомненную богоизбранность Израиля, чтобы из взаимодействия этих факторов родилось такое настроение. Без всякого преувеличения можно сказать, что этим народом был выдержан исключительный исторический экзамен, и вся уродливая чувственность представлений апокалиптики должна быть отнесена в значительной мере на счет этих внешних условий, а вся изумительная и ни с чем несравнимая живучесть религиозной надежды приписана религиозному гению народа, душа которого тянулась навстречу грядущему.

Новое хилиазмическое царство, которое наступит в заоблачном будущем, не представляется мифотворческому уму простым и логическим продолжением нынешнего состояния. Более того, то будущее царство есть прямое противопоставление нынешней жизни. Это не постепенная эволюция и не медленный прогресс, а революционное преобразование, хтонический взрыв, когда без остатка гибнет все старое и появляется то новое, чего никогда не было до тех пор – нет уже ни смерти, ни болезней, ни страданий. Будущий «дивный новый мир» тем не менее рождается в муках: катастрофы и бедствия Апокалипсиса нужно понимать именно как муки рождения. Мифотворец и не мог себе представить, что принципиально новое может быть рождено без них.

Апокалипсис продолжил начатую в Новом Завете тему страданий, лишений, разрушений и смерти. В дальнейшем развитии христианства это нашло наиболее яркое выражение в православии, несколько меньше в католицизме, еще меньше – в протестантизме. В российском православии мазохистский культ страданий и бедствий, обретения счастья в лишениях и неприхотливой жизни, минимальное внимание к материальным благам стал весьма питательной почвой для принятия условий реализации коммунистических идей. Их достижение, как известно, предполагало отказ от индивидуального благополучия, приятие незамысловатой, убогой и полностью подконтрольной жизни, даже страданий ради построения эфемерного общества, могущего существовать лишь в головах его создателей.

А. Дж. Тоинби полагал, что способность высших религий воздействовать на души ограничена неспособностью человека обучаться иным, чем через страдание, путем. Люди, обучавшиеся через страдания в период агонии шумерской и египетской цивилизаций, были предшественниками пророков Израиля и Иудеи, просветленных, в свою очередь, страданиями вавилонского и сирийского смутного времени. Все эти страдальцы были предшественниками Христа. В такой перспективе христианство можно рассматривать как высшую точку непрерывного восходящего движения в духовном прогрессе, который не только пережил последовательные мировые катастрофы, но и был порожден их мучительным опытом. Духовный и светский идеалы – не застывшие формы. Они постоянно сражаются между собой за господство над человеческими душами. Поэтому неудивительно, что во времена успехов и процветания души людские глухи к зову духа и, напротив, они улавливают даже слабый шепот его, когда суетные мирские дела заканчиваются катастрофой. Сердца их смягчаются страданиями и горестями обрушивающихся на них катастроф. Когда дом рушится, человек, который его возвел, оказывается под открытым небом, подвластный всем стихиям, он опять поворачивается лицом к Богу, чье вечное присутствие не отгорожено теперь тюремною стеною, воздвигнутой самим человеком. Если это так, то междуцарствия, нарушающие мирный ход истории, влияют и на религиозную жизнь, вызывая вспышки интенсивного духовного озарения и взрывы духовной активности[16]16
  См.: Тоинби А. Дж. Постижение истории: Сборник. М., 1991. С. 523–524.


[Закрыть].

Разумеется, в дни несчастий и катастроф человек, страдая, значительно больше открыт Богу, чем в благоденствии, но происходит это потому, что он тогда нуждается в помощи и утешении. Поэтому он делает небесного властителя могучим и грозным, ибо только такой может победить его врагов, устрашить их; либо он творит образ любящего и прощающего божества, которому можно доверить свои беды и на понимание и снисхождение которого можно рассчитывать. Иногда же земной творец в одном образе соединяет все эти столь нужные ему части – таковы Яхве и Христос. Но есть еще одна чрезвычайно важная для религии функция страдания: страдая, личность психологически не только очищается от повседневности и ее изматывающей суетности, она сосредотачивается на предмете и источнике страданий, наконец, приближается к смерти, что очень часто приводит к мыслям о Боге.

Интересные соображения относительно этиологии страдания высказал М. Вебер. Он писал, что первоначальное отношение к страданию выражалось во время религиозных празднеств сообщества, прежде всего в отношении тех, кого преследовали болезни или несчастья. Человек, длительно страдающий, скорбящий больной или подверженный иным несчастьям, считался в зависимости от характера страдания либо одержимым демонами, либо отмеченным гневом обиженного им Бога. Пребывание его среди членов культового сообщества могло повлечь за собой дурные последствия. Во всяком случае ему не следовало принимать участия в культовых трапезах и жертвоприношениях, ибо его присутствие не ублажало богов и могло повлечь их гнев. Страдание, таким образом, могло быть симптомом оставленности Богом.

Типичная деятельность магов и священнослужителей сводилась на данной стадии к установлению вины, вызвавшей страдание, к требованию покаяния в «грехах», т. е. прежде всего в нарушении ритуальных предписаний и наставлений, как устранить страдание. Их материальные и духовные интересы во все большей степени исходили из плебейских мотивов. Дальнейшим продвижением по этому пути под воздействием типичных, постоянно повторяющихся бедствий было развитие религиозной веры в «спасителя». Она предполагала наличие мифа спасения, следовательно (хотя бы относительно), рациональное видение мира, важнейшим фактором которого вновь стало страдание[17]17
  См.: Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 46–47.


[Закрыть].