Текст книги "Сборник "Русские идут!""
Автор книги: Юрий Никитин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 109 страниц) [доступный отрывок для чтения: 44 страниц]
В тысяче километров от Москвы и бог знает сколько от южных морей, на Урале, где тоже живут, оказывается люди, на берегу незаметной реки Камы, что немногим уступает Нилу или Амазонке, стоит городок Пермь. Но, если во всех учебниках говорится, что Кама впадает в Волгу только на том основании, что на берегах Волги родились Ленин и Горький, а на самом деле это Волга впадает в Каму, то и Пермь мало кто знает, хотя городок покрупнее всяких парижей и мадридов.
В районе Мотовилихи, где испокон веков обитала самая крутая шпана, шла крутейшая вечеринка. Из армии вернулся сам Данилюк, в недавнем прошлом вожак местных рокеров, а теперь сержант краповых беретов, из подразделения самого неистового из элитных групп спецназа.
Брезгуя ресторанами и забегаловками, ребята набрали водки и коньяка, выбрались в загородный лесок, где под деревьями в тени – на Урале тоже бывает жарко! – разложили на русских скатертях – газетах – тараньку и раков, хорошо идут и под коньяк, смаковали, слушали о подвигах спецназа, перед которыми всякие там коммандос, зеленые и синие береты – просто мясо для краповых беретов.
Данилюк, крепкий как молодой бык, налитый наглой уверенной силой, рассказывал, весело похохатывая и блестя белыми зубами:
– Наши ребята делают то, что ихним коммандос и не снилось!.. А те кирпичи, которые они бьют лбами, мы колем мизинцами!.. Когда нас послали на Кавказ освобождать заложников, мы прошли сорок километров по отвесным кручам, по снегу и льду, с разбега ворвались в их логово, всех семерых повязали, заложников освободили... а только через час прилетели на двух военных вертолетах спецназовцы! А дальше было знаете что?
Он перевел дух, оглядел всех блестящими глазами. Один из парней, глядя на него влюбленными глазами, спросил с жадным нетерпением:
– Ну-ну, рассказывай!
– Не нукай, не запряг, – ответил Данилюк с шутливой строгостью. – А дальше, Васек, было то, что ты и представить себе не можешь!.. Мы им передали всех. Как террористов, так и освобожденных. Со спецназовцами прилетел их командующий, сам полный генерал Лыковатый... Он благодарил нас, обещал ордена, как будто мы за ордена служим, а не матушке России! Ну, мы попросили только побыстрее прислать за нами вертолет, а то мы налегке, почти в маечках, в эти два вертолета не поместимся...
Он сделал паузу, Васек поторопил:
– Дальше, дальше!
Парни слушали, затаив дыхание. Перед зачарованными глазами вставали неведомые горы, жуткие террористы с оскаленными ртами замахивались длинными ножами, а бесстрашные и умелые краповые береты обезвреживали их быстро и ловко...
– А дальше самое интересное, – продолжил Данилюк. – Когда террористов сажали в вертолет, один сумел освободиться. Тут же выхватил из-за пояса спецназовца нож, его по горлу, ухватил автомат... Ну, тут и началось! Мы сидели в землянке, осталась после террористов, грелись, услышали выстрелы, похватали оружие, выбежали... Мать моя, мамочка!.. Все стреляют, все орут, все бегают, падают, пули свистят во все стороны... Мы стояли как идиоты, не знали за что хвататься. Большего идиотизма в жизни не видели. Эти спецназовцы ухитрились убить террориста, ранить еще двух, перестреляли всех заложников и... не поверите!... застрелили самого Лыковатого! Шесть пуль всадили. Потом, в печати что-то плели про сердечный приступ, но мы ж видели этого бугая, которого рельсом по голове бей, а он только оглянется: где это стучат?.. Словом, народу стало меньше, намного меньше, и нам не пришлось ждать, пока пришлют вертолет и за нами. Разместились в этих двух, да еще и место осталось.
Он крякнул, разлил коньяк по граненым стаканам. Парни уважительно выждали, пока он возьмет первым, разобрали и суетливо полезли чокаться толстыми стеклянными краями. Темный коньяк плескался, похожий на густую бражку.
Данилюк залпом опрокинул содержимое стакана в рот, прислушался, крякнул:
– Круто! Круто.
То ли это было любимое слово, то ли не знал других для похвалы, но и сами парни из Мотовилихи других не знали, говорили короткими фразами, длинных как-то не воспринимали.
Иван Корчнев, один из дружков детства, а ныне серьезный молодой мужик, бригадир плотников, спросил с надеждой:
– Ты насовсем?
– Нет, конечно, – ответил Данилюк твердо. – Малость потешусь, отслужил же!.. я теперь буду служить по-настоящему. Я еще не сделал по-настоящему крутейшего дела!
Кто-то спросил подобострастно:
– Крутейшего? А что – крутейшее?
Данилюк на секунду вроде бы задумался:
– У каждого, как говорит наш полковник, свое. У меня мечта – спасти президента!
В ошарашенной тишине Иван спросил тупо:
– Как это?
– Ну, еще не знаю. Просто оказаться, как говорят в газетах, в нужный момент в нужном месте. Но спасти его от смерти, покушения, катастрофы... Чтоб после этого все о тебе писали, говорили, везде твои фотки, интервью со звездами!
Парни молчали, слышно было как звякает горлышко, касаясь стаканов. Булькало, кто-то некстати начал рассказывать анекдот о буль-булях. Федя, его другой ближайший друг, с которым сидели вместе за школьной партой, сказал задумчиво:
– А что, очень может быть. Сейчас такое творится! А Кречет ездит без охраны...
– Ну да, – возразили ему, – как это без охраны?
– Почти без охраны, – поправился Федя. – При том, что он заварил, ему нужно ездить в окружении танковой армии! Да и то будут кидаться... Особенно эти исламисты.
Данилюк с удивлением воззрился на старого друга:
– Ты не рухнулся? Да Кречет сам вводит это магометанство во всей России! Уже в Москве начали строить мечеть, самую крупную в Европе!
– И тем самым выбил оружие из рук самых злых, – возразил Федя. – Им бы хотелось, чтобы Россия оставалась православной. Такую легче одолеть, она ж почти не противилась бы. И тогда их ислам захватил бы все... А так их ислам обломает зубы о наш ислам, если сунутся. Да тем не дадут вякнуть свои же шейхи.
Данилюк лихо опрокинул еще стакан импортного коньяка, крякнул, не закусывал и даже не понюхал рукав, только ноздри чуть дернулись, и, совсем некстати, сбившись с мысли, вдруг захохотал:
– Это все фигня про их запреты!.. У меня в отделении был один... Не то таджик, не то кумык не то вовсе что-то такое, что и на голову не налезет. Одно помню – мусульманин! Сало не ел, скажите пожалуйста!.. Нечистое, видите ли, животное. Мы едим, а он – нет!.. Ну я тогда и взялся... Подхожу, спрашиваю: будешь есть сало? Нет, отвечает, вера не велит. Я плюю на пол казармы, говорю: мой! Да чистенько мой!
Кто-то посмеивался, но другие молчали, смотрели на красномордого десантника в краповом берете уважительно и с опасливым почтением.
– И что он? – спросил кто-то.
– Как водится, все спят, а он всю ночь моет пол, а казарма, скажу вам, это не ваша общага, это десять таких общаг, если составить торцами... К утру вымыл, я подхожу спрашиваю: будешь есть сало? Нет, отвечает. Я снова плюнул на пол: мой! Вижу, уже слезы в глазах, но взял тряпку, стал на карачки, моет. Мы вечером кино смотреть, а он с тряпкой ползает по всей казарме. Я пришел, посмотрел, еще раз харканул на вымытое, чтобы снова прошелся сначала, вернулся, кино досмотрел, к бабам сходили, они в соседнем отделении, теперь бабы тоже служат, гормональное давление снижают нашим бравым воинам... так вот, вернулся, а он еле спину разогнул, все на карачках да на карачках... Спрашиваю: будешь есть сало? Нет, отвечает. Ну, думаю, ты упорный, но я еще упорнее. Не будет такого, чтобы какой-то чернозадый настоящего хохла переупрямил! Говорят же, упрямый как хохол. Ну, плюнул я ему на вымытый пол, говорю: видишь, грязно? Мой сначала, от порога и... до тех пор, пока сало есть начнешь.
Он захохотал, запрокидывая голову. Шея была настолько толстая, что голова казалась крохотной, к тому же широченные плечи, накачанные тугими мышцами, могучая грудь... он вызывал почтительную зависть у парней, а девушки смотрели блестящими глазами.
– Начал есть? – спросил кто-то.
Данилюк захохотал мощно и грохочуще:
– Через две недели!.. Высох весь, я ж ему спать не давал.. Пока все дрыхнут, он всю ночь ползает по казарме, драит, а я приду, плюну, поинтересуюсь насчет сала, снова харкну, и иду себе спать. Он уже совсем в тень превратился, от ветра шатался, вся чернота сошла, стал желтый как ихние дыни... А потом смотрю, сидит, ест, а слезы капают, капают... Я подошел, говорю по-дружески: вот ты и стал человеком, а то был какой-то чуркой чернозадой. Я, говорю, зла на тебя не держу, ты теперь исправился, стал как все люди...
Кто-то хохотнул угодливо, двое парней молчали, а Федя сказал неожиданно:
– Ну и тварь же ты.
Данилюк раскрыл широко глаза:
– Что?
– Тварь ты, – повторил Федя. – Раньше ты был человеком. А теперь... кто? Неужто армия сделала такой падалью?
Данилюк опешил, но словно бы все еще надеясь, что ослышался, что Федя сказал не ему, повторил тупо:
– Это ты мне?
– Тебе, тварь, – сказал Федя, в его звонком голосе слышалась откровенная ненависть. – Тебе, держиморда.
Данилюк поднялся, развел плечи, напряг. Он был почти на голову выше Феди, тяжелее почти на треть, весь в мышцах, а худосочный Федя умрет, но не подтянется на перекладине, червяк, а не мужчина.
Парни молчали, смотрели то на бравого Данилюка, исполненного веры в свою правоту, то на Федю, что тоже встал, смотрел снизу вверх. Лицо его перекосилось в гримасе ненависти.
– Ты дурак, – сказал веско Данилюк. Он ткнул пальцем в грудь Федора, и тот пошатнулся, словно ему в грудь пнули сапогом. Данилюк презрительно скривил губы. – Ты дурак!.. Его взяли в армию из какого-то дикого аула. Я его вывел в люди! Он так бы и остался при своих... суевериях, а я его переломил! Я его, если хошь, в цивилизацию ввел!
– Ты дерьмо, – четко сказал Федор. – Ты сломил человека. Он был человеком, а теперь станет... не знаю. Но теперь он, наверное, сможет воровать, сможет предавать, сможет... не знаю. У него был хребет, а ты ему сломал!
Неожиданно для всех, он размахнулся и ударил Данилюка в лицо. Это было так неожиданно, что даже Дюнилюк с его выучкой крапового берета не успел ни отклониться, ни перехватить руку.
Удар был смачный, звонкий, другой бы полетел вверх тормашками, Федор бил во всю мочь, зная, что второго раза уже не будет. Данилюк тряхнул головой, он даже не покачнулся. Глаза сразу вспыхнули яростью:
– Ах, даже вот как?.. Что ж, получи теперь ты!
Страшный удар бросил Федора на землю. К удивлению всех, он покатился по земле и тут же вскочил, очумелый, сжал кулаки и снова бросился на Данилюка. Тот ударил снова, и только тогда парни поняли, что сержант бьет в треть силы, забавляясь.
Федор снова упал, кровь потекла из разбитого рта. Поднялся уже с трудом, бросился на врага, наткнулся на его кулак, упал, на этот раз кровавая ссадина украсила скулу.
После третьего удара он плюхнулся как жаба, встал на карачки, руки разъехались, он рухнул лицом вниз. Данилюк презрительно усмехнулся, отряхнул ладони, звук был такой, словно бейсбольными битами постучали одна о другую. Но Федор поднялся, пошатнулся, пошел на Данилюка, нагнув голову.
– Ты свое уже получил, – бросил Данилюк победно. – Ляг и глотай кровавые сопли.
Федор подошел ближе, Данилюк ожидал удар, явно намереваясь перехватить руку и продемонстрировать бросок, какие показывал на учениях перед высокими чинами из генштаба и высокими гостями, но Федор неожиданно плюнул ему в лицо. Данилюк отшатнулся, на миг закрыл глаза, и Федор ударил кулаком сержанту в зубы.
Получилось слабо, даже губы не разбил, и Данилюк, заорав от оскорбления, взмахом руки снес Федора с ног так, что того унесло как ветром сухой лист, а когда упал шагах в пяти, то уже не двигался.
Данилюк снова отряхнул руки, на этот раз не так красиво, буркнул раздраженно:
– Интеллигентик...
Парни молчали, только Васек угодливо захохотал:
– Здорово ты его уделал!.. Как бог черепаху!
– Просто слабосильная тварь, – сказал Данилюк. Он кивнул на распростертое тело. – Когда очнется, скажите, чтобы не попадался на дороге. Я обид не забываю, могу и зашибить нечаянно.
Васек захохотал:
– Мы скажем, скажем! Правда, ребята?
Остальные молчали, многие отводили взоры. А Игнат, с которым Данилюк до армии дружил, поднялся и сказал негромко:
– Да, теперь и я вижу, что ты тварь, а не человек.
Парни раздвинулись, глядя на него снизу. Данилюк удивился:
– Ты что?
Игнат сбросил пиджак, вышел к нему:
– Тварь ты, говорю. А Федя – человек!
И ударил Данилюка в лицо. В последний миг широкая ладонь сержанта перехватила узкую кисть Игната, все слышали как хрустнули кости. Игнат побледнел, закусил губу. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза: Игнат с перекошенным от боли лицом, а Данилюк с торжествующей усмешкой.
Внезапно Игнат ударил ногой в голень. Другая рука метнулась к глазам, и сержант отпихнул его, причем с такой силой, что Игнат упал на спину, едва не перевернулся через голову. Все молча наблюдали как он с усилием поднялся, оберегая поврежденные пальцы, шагнул вперед и замахнулся левой рукой.
Данилюк привычно парировал, заученно сделал шаг в сторону и нанес рубящий удар по согнутой спине. Игнат без звука рухнул лицом вниз. Несколько мгновений лежал недвижимо, потом попытался встать, но руки подломились, он уткнулся лицом в землю снова.
– Вот так лучше, – проговорил Данилюк самодовольно. Он расправил широченную грудь. – Нас учили отбиваться одному от дюжины! А таких... так и пять дюжин сомну одной левой.
Васек угодливо хохотнул, но почему-то оборвал смех, пугливо посмотрел по сторонам. Парни молчали, и что-то в этом молчании было нехорошее. Наконец с верхнего бревна поднялся Гена, медлительный, рано располневший парень.
– Пять дюжин у нас не наберется, – сказал он медленно. – Да и не начали мы еще, как в Москве, дюжиной на одного.
Он пошел на Данилюка, толстый и неповоротливый, кулаки его были похожи на сдобные пироги. Данилюк вытаращил глаза, даже отступил на шаг, но опомнился, метнул вперед кулак. Гена ожидал удара, даже глаза зажмурил, но пальцы сержанта в последний миг разжались, ухватили за плечо, в воздухе мелькнули ноги, и Гена ударился оземь с такой силой, что дыхание вылетело с жалким всхлипом.
– У нас умеют и так, – сообщил Данилюк.
Он развел плечи, напряг, чтобы мышцы обрисовались во всей красе, могучий и красивый, налитый здоровой тренированной мощью.
Парни беспокойно задвигались, но тишина была гробовая. Молчал и пугливо озирался Васек. Данилюк ощутил неладное:
– Да что с вами?
Почти за кругом света зашевелился и сел, обираясь спиной о забор, Федор. Лицо его было темное от крови, он ухватился за деревцо, с трудом поднялся. Парни смотрели в его сторону. Федор пошатнулся и пошел на Данилюка, нагнув голову и выставив кулаки.
– Да перестань, – сказал Данилюк, морщась. – Видно же, что я согну тебя одним пальцем!
Один из парней поднялся, Данилюк узнал того, который с момента его появления смотрел влюбленными глазами и все спрашивал, как попасть в подразделение краповых беретов. Теперь парнишка угрюмо сопел, на него не смотрел. Он выставил руку, перехватил Федора:
– Погоди. Ты не один.
Он заслонил собой, словно Данилюк должен был бросаться на них, но сержант лишь презрительно фыркал, улыбка окончательно стерлась с его красной рожи. Парень ударил быстро и ловко, кулак почти достал Данилюка в скулу, но затем в воздухе мелькнули руки-ноги, послышался удар о землю, и все увидите распростертого парня, а Данилюк с самым невозмутимым видом отряхнул ладони:
– Если здесь какое-то сумасшествие, то меня оно не коснется. У краповых беретов не та выучка.
Из сидевших в самом заднем ряду нехотя поднялся парнишка, крепенький, но совсем молодой, подросток еще, а не мужчина, даже не парень, а подпарубок. Глаза его угрюмо блистали, он сжал кулаки и пошел на Данилюка.
Данилюк отступил в великом удивлении:
– Да вы что все? Что за муха вас укусила?
– Мы люди, – сказал парнишка. Его трясло, то ли от страха, то ли от ярости. – Мы люди... Люди!
– А я кто? – удивился Данилюк.
– Ты не человек, – ответил парнишка, – ты – американец!
ЧАСТЬ III
Глава 30В Израиль едут из России, тем более – из США, только чистые души, прекрасносердные идеалисты. Там жизнь их быстро обламывает, им проходится трудиться ручками. Даже в самом просвещенном государстве требуются ассенизаторы и слесари – арабов на все профессии не напасешься, – но все-таки эти приехавшие остаются чистыми, честными, готовыми в любой миг отдать жизнь за счастье Израиля, за победу над проклятыми арабами, за восстановление храма Соломона, за мировое господство евреев над всем миром...
В то же время народец не такой чистый, не столь благородный, с удовольствием читает статьи об успехах Израиля, но сам туда не едет, прикрываясь идеей, что он своей стране может помогать и отсюда. Бывает, помогает. Израильтянам, конечно же, любая помощь к месту: с паршивой овцы хоть шерсти клок, им-то понятно, что на самом деле эти люди помогают лишь сами себе.
Иуда приехал, все это зная и понимая. Приехал, будучи не только хорошим специалистом, но и состоятельным бизнесменом, успев побывать и умелым программистом и книгоиздателем. Приехал, чтобы сменить свой роскошный офис на пыльный окоп под палящим солнцем, а вкус красной икры на привкус горячей пыли на зубах.
Здесь его имя было Иуда Бен-Йосеф, и здесь никто не морщился. Даже ненавидимые им арабы знают, что Иудами звали великих полководцев, мыслителей, среди Иуд были цари, лекари, а то, что одного из множества иудейских пророков выдал римским властям его ученик по имени Иуда, нисколько не позорило само имя ни в глазах иудеев, ни в глазах их противников.
Только в северных странах, где учение этого пророка нашло неожиданную поддержку и развилось до мощной религии, имя его ученика Иуды стало нарицательным для предателя. А если встречали еврея с именем Иуда, то стыдливо, боясь его обидеть, добросердечные идиоты, называли Игудой, а то и вовсе Иегудой.
Сейчас он тяжело бежал по следам последнего из уцелевших террористов, увязал в горячем песке, нещадное солнца раскалило голову как слиток железа в горне. В черепе стучали молотки, иногда вспыхивали черные искры, и тогда он страшился, что упадет в накаленный песок, совсем не похожий на скрипящий снег, к которому привык с детства.
Арабских террористов удалось настичь почти перед рассветом, Тогда был короткий злой бой, уничтожили почти всех, из израильских солдат серьезно ранен только один, ранены легко двое, а сколько положили арабов, он не считал, чутье подсказало, что все-таки не всех. Был миг, когда заметил мелькнувшую тень, словно на фоне звездного неба взмахнули рукой.
Оставив отряд на сержанта, он преследовал террориста остаток ночи, а на рассвете, наконец, увидел мелькнувший за барханами силуэт. Судя по следам, террорист едва волочил ноги. Если бы поддать чуть, то достал бы в два счета, но у самого ноги как чугунные, грудь раскалена, там хрипит и клокочет, горло пересохло, а губы почернели и растрескались как кора старого дерева.
Кажется, он уже признал поражение... какое к черту поражение, просто не стопроцентная победа!.. готов остановиться, повернуть обратно, уже и так чересчур далеко забрался, здесь арабы уже хозяйничают, как у себя дома, ноги волочит как привязанные колоды, как вдруг впереди мелькнула сперва тень, затем увидел как одетый в защитную форму человек перевалил на животе через вершинку бархана.
И хотя уже почти остановился, уже решил вернуться, уже возвращался, уже все, умер, выдохся, издох, но из горла вырвался нечленораздельный рык. Руки-ноги задвигались, заставляя измученное тело сделать нечеловеческий рывок. В голове стоял треск, словно от жары лопались огромные камни. В виски с размаха били незримые штыки, в глазах темнело от боли. Он сосредоточился на ногах, старался выжать из себя все, что могло дать замученное тело.
Когда он обогнул бархан, в глазах потемнело уже от злости и разочарования. В первых лучах солнца он ясно рассмотрел гряду олив, что обозначает берег реки, на берегу которой всегда находятся арабские снайперы. Туда приближаться глупо и бессмысленно. Снайперы с наслаждением всадят в тебя десяток пуль, а выкурить их не удается: территория не контролируема, а реактивные истребители могут наносить ракетные удары по базам, но с самолетов бесполезно выискивать затаившихся мерзавцев.
Он еще тащился тяжелой трусцой, но горечь в груди жгла сильнее усталости. Ветка хлестнула по лицу, едва не выбив глаза. Щеку щипало, в ссадину заползали едкие капли пота, смешивались с кровью.
Террориста тоже раскачивало, он едва тащил ноги. Иуда видел, как араб сбросил защитный маскхалат, все-таки тяжесть. Мерно двигались голые локти. Если и осталось у мерзавца оружие, то разве что пистолет...
Сквозь завесу едкого пота, выжигающего глаза, Иуда увидел как далеко, за сотню шагов от террориста по берегу реки двигается двуколка. На облучке старик, нахохленный как ворона, а в легкой тележке на мешках лежит девчушка, на голове венок из зеленых веток, Иуда услышал звонкий голосок, но слов не разобрал.
Внезапно лошадь, испугавшись чего-то, может быть бегущего человека, попыталась понестись вскачь, но колесо съехало с дорожки. Тележка резко накренилась, послышался долгий испуганный вскрик. Мелькнуло белое платьице. Иуда успел увидеть, как девчушка скатилась с мешков, не успела ухватиться за борт. За ней съехал мешок, и они плюхнулись в воду.
Река тут же приняла мешок, заглотнула с готовностью, а девчушка зависла на вздувшемся как парашют платьице. Ее понесло вдоль берега. Сдуру и в страхе она кричала и колотила руками, тут же прибив платье в воду. Наконец волна накрыла ее с головой, девчушка вынырнула, вопила, старик тоже вопил, упал на землю, ползал на четвереньках, поднялся с трудом, заковырял вдоль берега, вопя и протягивая к девочке трясущиеся руки.
Их разделял крутой берег, вода несла девчушку в сторону террориста, быстро пронося мимо, Иуда уже не слышал детского голоска, из волн судорожно выплескивались только ладошки, да и то все реже и реже.
Террорист внезапно подхватил длинную толстую ветвь, с натугой поднял и торопливо опустил одним концом с берега. Еще миг, и он бы опоздал, а так девчонка почти ударилась лицом в самый конец, судорожно вцепилась обеими руками, завопила снова, террорист начал с усилием перебирать по ветви руками, стараясь подтащить к берегу. Иуда видел вместо лица араба маску из грязи, толстые губы шевелятся, что-то лопочет на своем диком языке, сволочь, мышцы напряглись, как и жилы на шее, тоже изнемог от такого бега, к тому же девчонка упитанная, а старик ковыляет еще далеко...
У самого берега девчонка попыталась встать на ноги, ушла под воду. Видны были ее судорожно сжатые ладони, не разжала. Террорист упал на живот, напрягся, под смуглой кожей напряглись мышцы спины, тащил, шипел сквозь зубы, по его серой маске грязи катились крупные мутные капли, прокладывая светлые дорожки.
Пока вел ее по реке как рыбешку на крючке, было терпимо, но когда начал вытаскивать отяжелевшее тело на берег, едва сам не сорвался вниз, с огромным трудом поймал за пальцы, выдернул наверх, там сразу же подхватил и утащил жалобно вопящий старик. Террорист, едва дыша от усилий, с трудом начал подниматься...
...и замер, глядя в черное дуло пистолета. Лицо израильтянина было таким же серым в мокрой маске из пота и пыли. Глаза смотрели красные, воспаленные, он дышал со всхлипами. В груди булькало и клокотало, словно там выкипали остатки воды, но рукоять пистолета держал крепко, а черный зрачок смотрел прямо в лоб араба.
– Попался... ворона... – прохрипел он. – По...пался...
Араб несколько раз хватил ртом воздух, прежде чем вытолкнул из обуглившегося рта:
– Стреляй... отвергнутый... Аллах велик!.. Наше царство будет вечным...
Иуда нажал на курок:
– И ты... и твой Аллах... отправляйтесь в ад!
Курок плавно сдвинулся с места, но остановился на середине, когда сдвинь еще на микрон, и грянет выстрел. Араб смотрит с ненавистью, в лице нет страха, в глазах лютая ненависть, настоящий боец, беспощадный и опасный, потому и сумел уйти, потому и надо таких стрелять первыми.
– Ну что же ты, иудей? – спросил араб нагло. – Сил нет нажать на курок?
– Растягиваю удовольствие, – ответил Иуда, – но ты свою пулю получишь!.. Кто это был, что ты бросился помогать?.. Мне показалось, что это старый еврей.
Араб презрительно фыркнул:
– Стал бы я протягивать руку иудею!.. Это наверняка чистокровные арабы, законные хозяева этих земель... с которых согнали проклятые иудеи... и заставили влачить жалкое... Хотя, ты прав, отвергнутый... арабский ребенок так глупо с берега не свалится... Это, скорее всего, жидовка, вы ж слепые и тупые... вырождаетесь, твари жидовские...
Иуда несколько мгновений держал пистолет нацеленным прямо в лоб араба. Улыбка на лице араба становилась все шире. Победная улыбка, словно это он держал ствол, нацеленным в лицо израильтянину. В черных как спелые маслины глазах заблистало злое торжество.
Выругавшись, Иуда сунул пистолет в кобуру:
– Да черт с тобой!.. Вставай, разлежался!
Террорист поднялся, отряхнул пыль. Глаза его исподлобья изучали израильтянина. Неожиданно спросил:
– Ну и что же не выстрелил?
– Размечтался, – ответил Иуда зло, сейчас уже не понимая, почему, в самом деле, не нажал курок.
– Нет, а все-таки? Ты не просто жид пархатый, а ты ж прямо из Америки! Это ж видно и по твоей гадкой коже, не знавшей нашего солнца, и по одежде, и по говору... Ты должен был стрелять.
Иуда зло выкрикнул:
– Сам знаю!.. Черт, нет, не знаю... Морда твоя арабская слишком противная, вот и не стал. Не захотел такую тварь радовать. Ты ж вот уже в штаны намочил от счастья, что ты такой благородный, а я возьму и выстрелю!.. Запятнаю то, чего нет, и что вы, дикари, зовете честью.
Террорист нагло захохотал:
– Ну, так и стрелял бы!
– Да? А потом?
Террорист спросил насмешливо:
– Что потом?
– Тебе хорошо, ты будешь дохлым, а мне-то жить?.. И буду хоть изредка... большего не заслуживаешь, вспоминать, что сволочная арабская морда могла убежать, но в дремучее благородство поиграть восхотелось, а я играть не стал!
Террорист захохотал еще громче, израильтянин растерян и сконфужен, даже руки дрожат, не найдет им места. Явно, когда вернется, побежит к психиатру. К психоаналитику. Они все там помешаны на своем здоровье. А психоаналитик снова объяснит, что все люди от обезьяны, у них одни инстинкты, и потому надо жить по этим самым рефлексам, а не по каким-то диким понятиям...
Террорист , похоже, неожиданно для самого себя, спросил:
– А ты, правда, червяк белокожий, прямо из Америки?
– Правда, – буркнул Иуда. – Только не из Америки.
– А откуда?
– Из России, будь она проклята!
Они уже расходились, все еще держа друг друга взглядами, как на перекрестье прицелов. Террорист крикнул уже издали:
– За что ты ее так?
– Что стал таким придурком!
