Текст книги "Сборник "Русские идут!""
Автор книги: Юрий Никитин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 109 страниц) [доступный отрывок для чтения: 44 страниц]
На следующий день мир тряхнуло так, что кубинский кризис показался детской забавой. Первое – страшный взрыв на американской базе, что в порядке технической помощи начала строиться в Польше. Эксперты в один голос заявили, что сработала ядерная бомба сверхмалой мощности. Мнения разделились, штатовские твердили, что явно имела место диверсия, оппозиционная пресса по всей Европе закричала, что американцы в спешке натаскали чересчур много бомб к границам России, могут взорваться и другие. Пусть ядерное облако почти не несет радиоактивных осадков, но в следующий раз может грохнуть бомба помощнее, вот у них все время космические корабли взрываются...
Но еще страшнее была новость о решении ОПЕК повысить цены на нефть. Все газеты мира вышли с огромными заголовками на первой полосе. Хуже того, на этот раз Россия, как почти уже мусульманская страна, стояла на стороне Востока. Ее подпись тоже была на совместной декларации о повышении цен.
Реакция Штатов была еще мгновеннее и жестче, чем мы ожидали. Президент в тот же день заявил, что ресурсы планеты принадлежат всем. Никто не имеет право распоряжаться ими единолично и ставить под удар всю мировую экономику. Если арабам повезло оказаться на том месте, где были найдены месторождения нефти, то это не значит, что нефть должна принадлежать только арабам.
В тот же день пришло сообщение, что 7-й штатовский флот покинул базу и взял курс к берегам арабских стран. Это было так неожиданно быстро, что Яузов сказал знающе:
– Они были готовы. Только и ждали случая!
А Коган сказал с нервным смешком:
– Может быть, они же и спровоцировали повышение цен? Чтобы сразу всех одним махом?
Он огляделся по сторонам с таким видом, словно иностранные шпиены сидели под всеми столами, прятались за портьерами, таились между рожками люстры. Сказбуш посмотрел на министра финансов холодно. В серых глазах была странная задумчивость, словно фээсбешник старался припомнить, не Коган ли подал идею повысить цены.
– И что же? – поощрил он.
– Да ничего, – ответил министр финансов быстро. – Я просто еще не очень-то растопыриваю карман. Хотя, признаться, надеюсь. Ведь никто из вас еще не сказал «На», а только «Дай»!.. Если честно, то штатовский президент хорошо сказал, не находите? Богатства планеты должны принадлежать всем, а не только... одному народу. Никакая страна не должна своими действиями ставить под удар мировую экономику.
Кречет кивнул:
– Золотые слова. Ими когда-нибудь и будут руководствоваться. При коммунизме, к примеру. Но сперва надо договориться, чтобы мировая экономика устраивала всех. Весь мусульманский мир, а он не так уж и мал, не устраивает экономика, где на рекламу помады тратится больше средств, чем на производство инсулина, а на саму помаду денег уходит столько же, сколько надо на постройку обсерватории на Луне!
Коган вздохнул:
– И чего эти арабы так любят обсерватории? Улугбек из-за них лишился не только ханства, но и головы... Ладно, мне драть с Белоруссии по новым ценам или нет?
Когда я на территории Кремля вылез из машины, в мою сторону бросилась галдящая толпа. Над головами мелькали плакаты, трепетали флаги. Женщины верещали злобно, а мужчины пытались скандировать какой-то лозунг. Я поспешно шагнул на ступеньки, в спину ударило.
Я непроизвольно оглянулся, голову тряхнуло. Сперва не понял, только когда машинально потрогал лоб, увидел пальцы в крови. По ступенькам покатился крупный булыжник.
Милиционеры схватили тщедушного бородатого мужика. Он орал и вырывался, кричал о предательстве, о национальной идее спасения человечества, продаже Отчизны, все патриоты называют ее именно Отчизной, ибо Родиной может назвать и татарин, и, хуже того, еврей, у них же родство идет по матери, потому патриот говорит только об Отчизне...
Мужику выворачивали руки, милиционер охлопал всего на предмет оружия, пошарил в карманах, а найденный паспорт подал подбежавшему офицеру. Тот полистал, сказал с укоризной:
– Цукерник... гм... Что-то знакомая фамилия. Я вас уже не задерживал? Неважно, на этот раз предупреждением не отделаетесь...
Я вытер платком лоб, крови немного, но шишка вздуется, кровоподтек обеспечен. Милиционеру я кивнул с недовольством знатного сановника:
– Отпустите.
Тот удивился:
– Разве не будете выдвигать обвинение?
– Нет, конечно.
– Почему? Вон вам разбили лоб, кровь течет, телекамеры все засняли. Да и как бросились, все заснято. Это улики. Этих людей можно засадить надолго.
Я приложил платок, подержал, но кровь уже остановилась, так что все заживет, можно не заходить даже в медкабинет:
– За что?
– За нападение...
Я поморщился:
– Кой черт! Это мои союзники.
– Кто? Простите...
Мужичок тоже вытаращил глаза, перестал вопить. Это был из тех нервных интелей, что сразу набрасываются с руганью, потом самим становится совестно, но редкий из них найдет силы признаться, что перегнул, погорячился, и никогда не скажет, что был не прав.
– Это мои союзники, – повторил я с терпением, которое вот-вот порвется. – Это мои союзники, потому что бьются, как и я, за людей.
Тот обалдел, отшатнулся:
– Простите, не понимаю... А кто же тогда противники?
Я кивнул на ту сторону площади, где вслед за длинноногой гидшей шествовала пестрая толпа ухоженных не то иностранцев, не то своих, какая разница. Щелкают фотоаппаратами, глазеют по сторонам, тычут пальцами в золотые маковки церквей, видно как остаются отвратительные жирные пятна, позируют.
– Те, – сказал я, – кому до фени, кто правит, какой строй, и что ждет завтра. Они будут биться только за свои огороды. Да и то вряд ли. Здоровье дороже.
Он смотрел обалдело вслед, а я взбежал по ступенькам, с досадой думая: неужто так сложно объясняюсь? И так все на пальцах, любой недоумок должен понять. Неужели непонятно, что противники все, кто смотрит на резню между талибами и моджахедами, между арабами и евреями, и качает головой: что за идиоты? Ведь можно просто жить рядом, не обращать внимания на то, какая у кого вера, взгляды... А еще лучше отказаться от веры, ибо из-за нее приходится воевать, надо отказаться и от чести, из-за нее приходится вести себя строже, а так хочется высморкаться в скатерть... еще отказаться от любви, ибо любовь обязывает, а вот секс – нет... Ведь можно же просто жить как человеческая масса, ни за что не воюя, ни за что не проливая кровь... Вон какие страсти показывают в «Ромео и Джульетте» или «Отелло»! Все из-за этой любви, будь она неладна... Нет, лучше по-американски: только секс, все взаимозаменяемы, как мужчины, так и женщины, все просто, никаких тайн и сложностей...
Глава 25Блистающие половинки: ярко-синяя и ярко-лазурная смыкались строго посредине бескрайнего мира. И пронзительная синева неба и лазурь океана спорили в прозрачности, чистоте, легкости этого удивительного мира, настолько светлого и чистого, словно это было не на Земле, а на неведомой планете.
В блистающей синеве неба показалось кудрявое облачко, игривое и легкомысленное, но и оно, застеснявшись, распалось сперва на мелкий пух, затем растаяло вовсе. В немыслимой высоте купол был чистым, синим, ярким, внизу океан катил светло-зеленые волны, теплые и прозрачные настолько, что можно было видеть руины древних затонувших городов.
Мир был залит солнцем, а его лучи пронизывали толщу удивительно чистых прозрачных вод с пугающей откровенностью: на десятки метров вглубь видно не только каждую рыбешку, но даже мельчайших разноцветных рачков, сказочно красивых моллюсков, похожих на бабочек.
С севера в этот блистающий мир вдвигалось пугающе чужое. В легком сверкающем мире появилось нечто чудовищно тяжелое. Там показалась, вспарывая чистые лазурные воды, как исполинским плугом, эскадра военных кораблей.
В середине двигался чудовищный авианосец, широкий и непотопляемый, целая геологическая плита из толстого металла немыслимой толщины. Ближе к корме, по правому борту, высились два небоскреба, на крышах вертелись параболические антенны. Над этим плывущим континентом как мошкара вились вертолеты, проносились остроклювые истребители, похожие на пришельцев из враждебного космоса.
Крейсера, эсминцы, линкоры – шли в хвосте, часть выдвинулась вперед, множество шли по сторонам, так что плывущая громада авианосца находилась посередине. Все эти корабли выглядели мелкими лодчонками, и только когда приблизились, становилось страшно смотреть снизу на эти исполинские стены металла, что поднимаются ввысь и поднимаются, снова поднимаются, все еще поднимаются...
Командир корабля, адмирал Кремер, поймал себя на том, что с излишней придирчивостью слушает доклад дежурного по вахте лейтенанта Грейса. Потомок горцев не слишком удался ростом, так он считает, ибо на полголовы ниже своих братьев, хотя на самом деле рост даже выше среднего, однако Грейс носит ботинки на толстой подошве, каблуки вдвое выше, чем у других офицеров, и вытягивается с таким рвением, что вот-вот перервется, как амеба при делении. Но если не считать этого пунктика, то офицер блестящий, исполнительный, к службе относится ревностно, корабль в его дежурство блестит.
Кремер внимательно всматривался в безукоризненно выбритое лицо молодого офицера. Все-таки олдспайсом пользуется или дэнимом? Олдспайс рекламируется мощнее, да и разбирают его, судя по всему, лучше. Но часть мужчин хранит верность старому дэниму... Надо вовремя разобраться, просто косность или все-таки дэним лучше? Нельзя, если заметят, что адмирал не успевает за временем, не умеет вовремя перейти на более прогрессивный лосьон... Психоаналитики, что уже почти командуют флотом, как в России – православная церковь, тут же возьмут на заметку как негибкого, плохо замечающего перемены.
Он потянул носом:
– Вольно, лейтенант. Пользуетесь «Деним»?
Лейтенант поперхнулся на полуслове, потом скромная улыбка тронула мужественное лицо:
– Да, сэр. Бритва Жиллет, что лучше для мужчины нет, а после этот «Деним», что, в самом деле, придает коже крепость... простите, дуба.
– Дуб, это хорошо, – одобрил Кремер. Подумал, что замечание закомплексованный лейтенант ухитрится истолковать и по второму смыслу, пояснил: – Дубовые листья у нас на петлицах. Дуб – хорошее дерево. У нас вся мебель из полированного дуба. Проведешь ладонью, чувствуешь мужественную теплоту.
– Спасибо, сэр!
Кремер с удовольствием смотрел в открытое честное лицо офицера. Чистая кожа, здоровый загар, мужественное лицо, хорошо развитая тренажерами атлетическая фигура. Ни капли жира, широк в плечах, грудь развита, такой, если крикнет, на соседнем корабле услышат. Правда, теперь у каждого прямо в петлице встроен микрофон, необходимость в зычном голосе ушла в прошлое.
– "Деним" для настоящих мужчин, – согласился он. – Сумели, мерзавцы, создать такой лосьон что, в самом деле, чувствуешь нечто такое... такое... дубовое! Как дуб, собственно, крепкое.
Часы у Грейса, как он заметил, с крупным циферблатом, с толстым стеклом, стилизованные под старину. Сейчас в моде старина, но в корпусе напичкано электроникой. Циферблатом носит вовнутрь, а на тыльной стороне только блистающий новыми сплавами браслет. Каждое звено как чешуя крупной рыбы наползает краем на другое, создавая странный эффект. Надо посмотреть за другими офицерами. Если это перешло в тенденцию, то и самому пора повернуть браслетом на тыльную сторону. Но не переборщить, забегая вперед: если же на всем корабле носит так только Грейс и два-три из молодых, то это будет урон его имиджу...
– Что-нибудь слышно новенького?
Грейс помялся:
– Пока только одно сообщение, что краешком касается нас. Или может касаться.
– Что же?
– Флот русских, что вышел на свои маневры... о которых на этот раз заранее ничего не было известно, неожиданно изменил курс.
– Вот как? И где же он теперь?
– Движется в направлении Арабских эмиратов.
Кремер нахмурился:
– Нам не хватало только поблизости этот вшивый флот... Еще зараза какая перескочит. Как скоро они будут там?
– Уже к концу сегодняшнего дня. Или же, самое позднее, завтра на рассвете.
Кремер прикинул, махнул рукой:
– Надеюсь, они минуют те моря за сутки до того, как войдем мы. Этого времени достаточно, чтобы утонули те вши, что с них нападают.
– Да, сэр.
Кремер взглянул на часы, настоящий «Ролекс», с дарственной надписью военного министра. Все-таки его часы пока не уступают этим молодым да ранним.
– Идите. Командующему флотом я доложу сам.
Грейс исчез, быстрый и предупредительный как официант «Рояля», где служащие получают на чай больше, чем президент страны жалованье. Кремер подумал одобрительно, что такой шмендрик в лейтенантах не засидится.
Вдохнул несколько раз чистый морской воздух, бодрящий, солоноватый. Медики говорят, что в морской воде процент соли до сотых долей процента совпадает с содержанием соли в крови человека. Так что строить виллу на берегу океана не только престижно, но и полезно для здоровья.
Он с удовольствием перешагнул порог, чувствуя что все еще находится на своей военно-стратегической базе. Огромной, хорошо охраняемой, к которой немыслимо приблизиться чужаку., и в то же время базе со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами большого города.
Слева в десятке шагов поднимается небоскреб, на далекой крыше, что царапает небо, крутятся безостановочно локаторы, самые чувствительные в мире. Справа тянется идеально ровный пол, а там, далеко-далеко, красивая ажурная решетка, какими обычно ограждают берега рек. Только там не река, а океан, а они не на берегу континента, а на плывущем авианосце, настоящей огромной военной базе, настоящем городе с его службами, полицией, только что военной, санитарными службами скорой помощи,
Если оглянуться, там замерли в полной готовности полсотни сверхсовременных истребителей-бомбардировщиков. Еще две сотни самолетов находятся на ангарных палубах, у подъемников круглосуточно дежурят техники, готовые в любой миг подать их наверх. В другом трюме запас крылатых ракет, быстрых и неуловимых.
Все еще равномерно перекачивая свежий воздух моря через легкие, он неспешно спустился вниз, вяло козырнул вытянувшемуся с излишним рвением лейтенанту Форсайту. Тоже здоровый, подтянутый, всегда улыбающийся. Лицо его от улыбки глуповатее обычного, но Форсайт молодец: лучше в личном деле получить заметку недостаточно сообразительного, чем неуживчивого. А что не слишком умен, так для армии это прекрасно. Во-первых, Белый Дом страшится умных людей с оружием в руках, во-вторых, от умных, в самом деле, одни хлопоты, беспокойство.
По дороге в командный комплекс снова окинул громаду корабля одобрительным взором. Не меньше, чем оружейники, жалование и гонорары получают дизайнеры, придавая очертаниям авианосца, боевых кораблей, истребителей и вертолетов устрашающие очертания. Специальные институты создаются для того, чтобы определить, как напугать человека сильнее, устрашить, чтобы при виде американского корабля или самолета тряслись поджилки, чтобы руки слабели, и противник без боя сдавал позиции одну за другой.
Недавно группа дизайнеров сумела придать новому боевому вертолету столь жуткий вид, что глупые арабы закупили целую партию. Хотя на той же выставке русские показали свой вертолет, который превосходил штатовский по всем показателям. Благодаря только усилиям дизайнеров удалось прибить сразу троих зайцев: американская фирма заработала лишних три миллиарда, арабы получили слабое вооружение, израильтянам продали получше, а главное же – русские оказались с носом. Как по деньгам, так и по присутствию в регионе.
В рубке управления офицеры вскочили при появлении адмирала, Кремер усадил отеческим мановением белых холеных пальцев. Вся команда подобрана хороша, протестирована, их личные дела прошли через тройной заслон психоаналитиков. Даже этот паскудный Юджин прошел, хотя при одном взгляде на него у Кремера усиливается выделение желчи.
Зять Кремера был совладельцем фирмы, торгующей туалетной водой, и Кремер через друзей в штабе сумел протолкнуть заказ именно на туалетную воду фирмы зятя. Теперь этой воды на авианосце стояли ящики в количестве едва ли не больше, чем патронов. Вся команда, исключая Юджина, пользуется туалетной водой едва ли не для купания, знает, что адмирал поощряет ее расход: когда запас подойдет к концу, заказ попросту повторят, к авианосцу пойдет тут же транспортник с новой партией, а фирма адмиральского зятя получит хорошую прибыль.
Юджин нагло прошел мимо, обдав адмирала волной запахов фирмы-конкурента, и у Кремера сами собой сжались кулаки. Подойдет срок, с флотом придется проститься, он займет достойное место в фирме зятя, если еще будет работать, и хорошо бы укрепить ее финансовое положение сейчас, когда в его руках такие могучие рычаги...
– Как наши скифы? – поинтересовался он с усмешкой.
Офицеры угодливо засмеялись. Еще с начала второй мировой немцев назвали гуннами, намекая, что германские племена наряду со славянскими в могучей орде Аттилы, потрясателя вселенной, были основной ударной силой, но русских гуннами не назовешь, кличка занята, однако пропаганда отыскала эпизод времен Наполеона в Москве. Тогда русская столица запылала со всех сторон, а когда Наполеону доложили, что русские предварительно вывезли все пожарные насосы, император воскликнул в ужасе: «Да это скифы!»
Один произнес с непередаваемым презрением:
– Скифы! Сидели бы на своих лохматых лошадках, так туда же – на воду. Они ж лужи боятся, а тут вышли в океанские просторы.
– Говорят, скифы – романтики, – поддакнул второй офицер.
– А что это?
– Ну... гм... такая дурь, когда чего-то хочется, куда-то тянет...
Кремер с удовольствием слушал этих сильных здоровых мужчин, их жизнеутверждающий гогот, смотрел на сытые румяные лица, сам фыркнул на объяснение последнего офицера:
– Пива? Мяса? Женщин?..
– Да нет, – попытался объяснить офицер, у которого в личном деле был такой минус, как учеба в Иллинойском университете, где он посещал филфак. – Это когда хочется чего-то... высокого...
– Ого! Как наша статуя Свободы?
– Нет, не в материальном... Большого и чистого... только не посылайте меня мыть вашу машину, сэр! Это не мне хочется, а варварам. Это не выразит словами, ибо эта жажда высокого и чистого... нематериального, что ли...
Командующий отмахнулся:
– Ну, тогда им хана. Мир материален.
Глава 26По телевидению с утра во всех новостях показывали окровавленные тела двух женщин. Пьяный слесарь расстрелял тещу, а потом и жену. Телекомментатор, захлебываясь от возможности уесть Кречета, торопливо вещал, что слесарь получил доступ к пистолету благодаря бесчеловечному указу президента о свободной продаже оружия.
В кабинете Кречета все экраны, как всегда, работали, Черногоров хмурился, а Сказбуш приговаривал:
– Ничего-ничего... На два-три убийства в сутки больше – это нормально. А пока что все те же пять убийств по Москве, как и раньше.
– Еще не освоились, – предупредил Черногоров. – Да и не так уж много оружия раскуплено. А что будет потом?
На двух экранах шел репортаж о новых возможностях приобретения оружия в личное пользование. По указу президента его теперь продавали прямо с воинских складов. Это упростило процедуру, а единственное, что от военных требовалось, так это накалывать на штырь справки покупателей об их психической полноценности и несудимости.
Деньги шли прямо в воинские части, что подбодрило военных, обрадовало массы населения, и разозлило чиновников, мимо которых проплыли миллиарды рублей. Правда, в бюджет тоже не поступили эти деньги, но военные вздохнули свободнее.
Юристы осаждали кабинет Кречета, доказывая какие злоупотребления могут совершаться при продаже. Кречет ярился, ибо, когда спрашивал, что те предлагают, натыкался на тупое: запретить, не разрешать, сперва все выяснить, просчитать и согласовать... что при расейской медлительности обещало растянуться еще на пару тысячелетий, а потом быть похороненным за полным исчезновением как России, так и русских.
Из этих юристов большая часть была, конечно же, на содержании тех или иных групп, но Кречет с изумлением обнаружил и несколько прекраснодушных идиотов. Оторвавшись от реалий, они творили прекрасные законы, которые работали бы прекрасно, если бы применить их, скажем, на Марсе или Тау Кита, где народ богаче швейцарцев, спокойнее финнов, зиму спит в берлогах, а летом сидит на деревьях и чирикает.
– Богат расейский народ талантами, – сказал он с чувством. – Как только его мордой об стол ни били, потом о стену, о столбы, а затем рылом в грязь,... а они то коммунизм строят, то царство божье на земле, то капитализм с человечьим лицом!
– В отдельно взятой губернии, – вставил Коган.
– Если бы! Я бы их всех тогда в Магадан, пусть строят.
– А как же законы?
– При резких поворотах, – сказал Сказбуш наставительно, – нарушения законности неизбежны. Она и так нарушается везде, как в ваших хваленых Штатах, так и в Израиле, о котором вы как-то странно помалкиваете.
– Например? – спросил Коган, лицо его вытянулось.
– В вашем Израиле... или в Штатах, не помню, да какая разница, это ж одно и то же, вчера судили каких-то двух грабителей... Одному пять лет припаяли, другому – четыре! Разве не навскидку?
Коган ощетинился:
– Почему навскидку?
Сказбуш покровительственно улыбнулся:
– Я бы поверил, если бы одному дали, скажем, пять лет, два месяца, четыре дня и шесть часов с минутами, а другому – четыре года, одиннадцать месяцев, три дня и сколько-то там часов с минутами. А так, разве не приблизительно?.. Ага, дошло. А еще министр финансов! Виктор Степанович, может Коган и не еврей вовсе? Прикинулся, чтобы к деньгам поближе?
Краснохарев пробурчал, демонстрируя полное отсутствие расовой заинтересованности:
– Вам всем только олешков пасти, чукчи премудрые. Да, когда пожар горит, не до соблюдений. Надо наш общий дом спасать! А если кого в суматохе локтем в рыло, то уж извиняйте, не до французских поклонов. И если ногу кому оттопчем, когда добро выносим... Если уж решились, то надо дело делать, а не пятиться. К тому же денег под матрасами оказалось больше, чем Коган насчитал... На хлеб не хватало, а пистолетики покупают, морды косорылые!
После двенадцатичасового рабочего дня не позавидуешь ни президенту, ни его команде. К тому же после известного срока никто из них уже не будет ни президентом, ни министрами, а вот ученый с мировым именем им и останется, так какого черта каторжанюсь?..
Выжатый как лимон, я вернулся домой на закате. В квартире прибиралась дочь Галя, Даша носилась по комнатам с Хрюкой. Обе бросились мне на шею, одна с визгом, другая – тоже с визгом. Из большой комнаты доносились сухие звуки ударов железа по костям, это зять гоняется за бедными скелетами в «Diablo-2». Из-за время от времени возникающих беспорядков в городе, он не решается отпускать Галю ездить через весь город ко мне, что вообще-то замечательно. Пока она чистит и моет, а потом еще и наполняет холодильник, он ухитряется в моем персональном компе что-то передвинуть, зарарить, а то и попортить сэйвы.
– Кофе, – прохрипел я. – Большую чашку!
Галя укоризненно покачала головой:
– На ночь?
– Какая к черту ночь? – удивился я. – Два дня не был в Интернете!.. А ты чего тут свои порядки наводишь?
– Просто порядок, – отпарировала дочь. – Мама и эту неделю пробудет на даче. Позвонила, чтобы я проверила холодильник. Ты ж с голоду издохнешь, но поленишься добрести до магазина!
Я вздохнул:
– Да, по Интернету булочки пока что только виртуальные.
– А хотелось бы перейти с кухонной, – съязвила дочь, – на духовную пищу?
– Лучше информационную... От духовной слишком прет духовенством.
Загремело, руки затрясло. В пальцах дергалась кофемолка, я засыпаю зерна на глубинных рефлексах без участия разума, а чтобы кофе всегда был одинаково крепким, зерен попросту набиваю под крышку.
Из комнаты вышел зять, остановился на пороге. Рослый, могучий, рано располневший, красивый и осанисто импозантный, как молодой вельможа, взращенный на полноценной пище.
– Я вышел, – сообщил он таким значительным голосом, словно выиграл битву в Персидском заливе. – Засэйвился на шестом лэвэле.
– Неважно, – отмахнулся я. – Для меня это устарело... Я давно прошел даже добавочные миссии.
Комп хитро мигал зеленым глазком. Дочь укоризненно покачала головой. У нее под рукой в джезве забурлила вода, выплескиваясь на плиту, а я, разрываясь между плитой и компом, ничего этим бабам доверить нельзя, щелкнул зихелем, энтерякнул, вошел в дозвон, уже три дня не заглядывал в емэйлик, одновременно запустил лазерный диск с песнями, которые по моему заказу отыскал и сбросил на сидюк знакомый коллекционер. Правда, даже он удивился такой странной подборке. У меня рядом с песней на слова Рубцова о велосипеде стоит о гражданской войне «Дан приказ ему на Запад...», дальше пара украинских казачьих, затем – «Вставай, страна огромная», но я меньше всего угождаю вкусам недоумков, что для дур выглядят эстетами, на моем любимом сидюке песни, которые вызывают в моей душе отклик, от которых щемит в груди, на глаза наворачиваются слезы... и под которые работается особенно хорошо и плодотворно.
«Наверх вы, товарищи, все по местам, – запел сильный суровый голос, – последний парад наступает! Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает...»
Дочь и зять переглянулись, очень взрослые и солидные люди, правильные и уживающиеся в обществе. Что было в их взглядах, я знал по опыту, даже они пробовали меня перевоспитывать, чтобы жил, никого не шокируя ни взглядами, ни поведением, «как все люди». Отступившись наконец, живут своей жизнью нормальных людей, а я живу жизнью ненормального.
Песню подхватили мужественные голоса, и я ушел из тесной комнатке в другой мир. А ведь это случилось, мелькнуло в голове, совсем недавно. Исторически недавно. Но в Штатах не найти человека, который понял бы этот странный поступок коллективного самоубийства. Да и у нас таких осталось немного...
Подумать только: крейсер находится в безопасности в нейтральном порту. Вдали на рейде маячит эскадра противника. Выйти в открытое море – верная смерть. Но японцы понимают, что русские выйдут, ибо что такое жизнь, она в любом случае скоро кончится, а вот честь...
И русские выходят навстречу гибели. На их корабль обрушивается стальной шквал с двух десятков кораблей, они отвечают из всех орудий, несколько часов идет страшный неравный бой. Раскаленные осколки с грохотом сметают с палубы людей, надстройки, орудия, но из машинных отделений выползают измученные кочегары, бросаются к оставшимся корабельным пушкам, неумело наводят, стреляют, падают убитыми, на их место встают повара, юнги, стреляют, задыхаясь в дыму, ибо весь крейсер охвачен огнем, они стреляют, оскальзываясь в лужах крови и спотыкаясь о погибших друзей, вслед за которыми погибнут и они, принявшие бой со всей японской эскадрой!
И когда уже невозможно стало стрелять из огромных корабельных орудий, а корабль все еще на воде, то уцелевшие бросились к кингстонам и открыли люки, затопив крейсер, ибо вот-вот возьмут на абордаж, в позорный плен...
Их поступок немыслим с точки зрения психологии современного человека, который исповедует принцип американца: выжить любой ценой! Но о «Варяге» сложили песни. Эту, кстати, сложил один немец, и звучала сперва в Германии на немецком. Есть еще и наша, отечественная, но я с детства привык к этой. Немец сумел сказать о поступке русских сурово и просто, даже обыденно, и от этой мужественной обыденности у меня всякий раз щемит в груди, а на глаза наворачиваются слезы.
Кстати, японцы на месте гибели «Варяга» отдают честь как погибшим самураям. Доблесть есть доблесть, а вот солдата, спасающего жизнь любой ценой, раньше называли другим словом. Совсем-совсем другим.
Громко и неуместно прозвучал телефонный звонок. Я посмотрел на часы, в такое позднее время вроде бы уже не звонят, разве что кто-то из старых друзей, кому дозволено, поднял трубку:
– Алло?
– Мне Никольского, пожалуйста, – потребовал голос.
Я вздохнул, поинтересовался:
– Кто его спрашивает?
– А что, – спросил голос в свою очередь, – его нет?
– Кому он нужен? – спросил я уже настойчивее. – По какому делу?
– Да он мне нужен, – начал объяснять голос, вполне интеллигентный, но я со смаком послал его на хрен, не стесняясь дочери – внучка с собакой борется на кухне, – положил трубку. Привычная российская трусость, жалкая трусливость, когда человечек надеется спрятаться за анонимным звонком, даже не понимая, что если не представляется сразу, то звонок уже анонимный. Возможно, этот человечишка вовсе и не хотел ничего злого, возможно это как раз из моих доброжелателей или даже сторонников, но до чего же глубоко въелась эта трусость, если человечек страшится назвать себя!
Это не КГБ виновато, сказал себе трезво, не сталинские репрессии. Сгибание человека началось с принятия князем Владимиром христианства православного толка. Свободного человека начали превращать в раба, он должен был бояться своего начальника больше, чем врага. И тогда его можно бросить хоть на вражескую рать, хоть на рытье Земляного Вала, хоть на постройку Храма Христа Спасителя. Конечно, рабы божьи побеждали не умением, а числом, врага забрасывали трупами, Петербург строили на костях своего народа, но русский народ – единственный, где с потерями не считались.
Чертов Запад, сказал я со злостью. Там все-таки сумели в человеке оставить эту способность отвечать за себя, за свои слова. Хотя бы внешне. Услышав «Алло», он сперва называет себя, а потом спрашивает такого-то. Тем самым сразу дает возможность на том конце провода решить, звать ли такого-то к телефону или послать подальше.
Связь установилась на четырнадцать и четыреста, и то хорошо, могло и на девять, четырнадцать – чудесно, никогда не рвется, а вот на тридцать три уже через пару минут эта дрянь деликатно напоминает, что я могу вообще-то переконнектнуть, если все еще пытаюсь с кем-то соединиться, а если не хочу, то чего жду как лох...
В почтовом ящике емэйла обнаружил из пяти писем одно на абракадабре, кто-то пользуется еще допотопной программой кириллизации, а один и вовсе, видно намаявшись раньше, написал на руглише, т.е., русский текст латиницей.
Писавший, обращался ко мне на «ты», резонно полагая, что мне как и ему, лет десять-пятнадцать, ибо двадцатилетние уже спешно занимаются в Интернете бизнесом, а сорока или пятидесятилетних так и вовсе в Сети не замечено: старшее поколение только-только перестало кидаться с молотком как на исчадие ада на пишущие машинки, куда им осваивать загадочные компьютеры, Интернет!
Я уже смирился, что ровесника в Интернете не встретишь, даже на Темной Стороне, там фермеры тоже только вчера перестали кидаться с вилами наперевес на трактора, а компьютерами ведает ребятня, смелая и оптимистичная
