Текст книги "Фантастика 1987"

Автор книги: Юрий Никитин

Соавторы: Георгий Гуревич,Павел (Песах) Амнуэль,Владимир Щербаков,Михаил Грешнов,Альберт Валентинов,Иван Фролов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

В остальном работа у лайтменов была чрезвычайно опасной.

Шаровая молния скользила точно в ловушку при условии, что нить Л-поля пронизывала ее насквозь. Если же удар был касательным, молния прыгала в сторону и могла попасть в кабину самолета. Что за этим могло последовать, представить нетрудно.

Именно поэтому разведчикам выдавали ручные излучатели для корректировки траекторий, а также костюмы, в которых при опасности включалось защитное поле в виде кокона.

Грозовое облако кончилось, и внезапно брызнувшая голубизна неба на мгновение ослепила Андрея. Пролетев еще немного по инерции вперед, он развернул самолет. Иссиня-черная грозовая туча, клубясь и озаряясь вспышками белого пламени, накатывалась на него снова. Андрей поднырнул под нависший над самолетом багровый козырек и вошел в черную плотную толщу снизу. Самолет опять затрясло. Прямо по курсу появился маленький “шарик”. Чуть вправо, так… залп! Есть! Еще один…

Залп! “Отлично, Константин!” Охота за “шариками” продолжалась.

Седьмая шаровая молния показалась слева, почти на границе экрана. Поворот… хорошо… залп! И тут же еще одна, очень большая, почти прямо на правый прицел! Слишком близко!

Черт, поворачивать поздно, надо брать правым… Андрей нажал правую гашетку. Нить Л-поля прошла правее! Прицел сбит, вот же… Ручным ее! Поздно!…

Огромный огненный шар ударил прямо по кабине. Перед глазами мелькнуло лицо Марины. Теряя сознание, Андрей нажал кнопку включения защиты. Невидимый кокон окутал костюм.

А на вопрос, чем можно пробить защитное поле костюма разведчика, ученые на сегодняшний день ответа еще не придумали.

Когда Андрей пришел в себя, солнце стояло высоко в голубом небе. Грозового фронта нигде не было видно. Он лежал на спине, ощущая под собой ненавязчивую упругую твердость защитного кокона. Андрей выключил защиту, и костюм вместе с ним мягко осел на землю. Он попробовал пошевелиться. Болела грудь и левая нога. Андрей осторожно сел. Невдалеке абстрактной скульптурой возвышалась груда остатков его ЛР-051. “Жаль, отличная была машина”,– с внезапной тоской подумал Андрей.

Мокрая трава вокруг носила следы пожара, разгореться которому не дал, очевидно, прошедший ливень.

Андрей попробовал подняться на ноги. Несмотря на боль, идти он мог. Но куда идти? Район был знаком ему весьма приблизительно, только по поисковой карте, и в какой стороне сейчас ближайшее жилье, он не имел ни малейшего представления.

Подумав немного, он решил двигаться на восток – база должна быть там, вылетал он на запад. Прикинув направление по солнцу, Андрей выбрал за ориентир какой-то двугорбый холм километрах в полутора. Отчаянно хотелось есть. Поблизости виднелся лес, призывно зеленея листвой, но что там в мае месяце можно найти съедобного? Андрей вдруг вспомнил Маресьева, о котором читал когда-то. Тот дошел, без еды, раненный, да еще зимой… “И я дойду,– подумал Андрей, сжав зубы.– Если смогу…” Он был еще в шоке от падения, и поэтому просто начисто забыл о том, что времена Маресьева – это героическая, славная, но уже очень далекая история…

Навигационная спутниковая система зафиксировала аварию и падение самолета ЛР-051, она же продублировала включение защиты его индивидуального костюма и подняла тревогу. Уточнив координаты места падения, с ближайшего аэродрома немедленно поднялась в воздух ярко-оранжевая спасательная платформа…

“А хорошо бы в следующий раз нарваться на “слоеный пирог”,– мечтал Андрей, медленно ковыляя по мокрой траве.– Набить все ловушки под завязку – и домой. А разведку посвятить Марине…” Он успел пройти всего метров восемьсот, когда увидел вынырнувшую из-за деревьев платформу. Через несколько минут его уже поддерживали крепкие и заботливые руки спасателей.

– Ребята, там “шарики”, семь штук, заберите, ловушкамто ничего не сделается…– запинаясь, проговорил Андрей. Его собственное тело казалось ему легким-легким, как те невесомые белые облака, которые плыли над ним высоко-высоко в небе.

– Ну, ты молодец! Головы своей чуть не лишился, а о деле помнишь,– проговорил один из спасателей, непонятно, то ли с одобрением, то ли с осуждением.– Но это уж пусть твои разведчики разбираются, им уже сообщили. А для нас ты важнее “шариков”…

Андрей, сытый и успокоенный, лежал в медотсеке. Платформа, мягко покачиваясь, летела к базе. “Вот и все обошлось, – думал он, начиная дремать.– Не забыть, бы помыть машину…”

* * *

ВИТАЛИЙ ПИЩЕНКО ЧТО ЗАВТРА ОТВЕТИТЬ?

– Разрешите?

Нилин недовольно поднял голову. В дверях стоял молодой человек.

– Разрешите, Сергей Андреевич? – еще раз вежливо осведомился он.

– Прошу, садитесь, пожалуйста.– Нилин провел рукой в сторону кресла.

– Спасибо.– Молодой человек устроился в кресле, поднял глаза на Нилина.

– Сергей Андреевич, у меня не совсем обычное дело. Вы могли бы сначала выслушать меня, а уж потом задавать вопросы? Я постараюсь быть краток.

– Пожалуйста,– Нилин никак не мог полностью переключить внимание с разложенных на столе бумаг на посетителя.

– Дело, Сергей Андреевич, в том, что я, выражаясь принятыми у вас терминами,– пришелец. Из другого времени или с другой планеты, не суть важно. Нет-нет, мы ни в коей мере не вмешиваемся в естественный процесс развития на вашей планете. Только иногда позволяем себе…

– Молодой человек! – Нилин с трудом сдерживал раздра: жение.– Вы не находите, что ваши шутки не совсем уместны?

– Сергей Андреевич, вы ведь обещали, что дадите мне возможность… Поверьте, это не шутка и не издевка. Я говорю правДУ, – Нилин, сощурив глаза, пристально смотрел на посетителя.

– Так вот,– продолжал молодой человек.– Мы давно уже научились математически точно определять границы возможностей каждого человека. Сумма ваших способностей близка к единице. Проще говоря, в любой из областей деятельности вы могли бы добиться выдающихся успехов. Могли, но, извините, не добились. Причину этого вы сами сформулировали лет пятнадцать назад. Помните? “Главная моя беда в том, что мне слишком легко все дается…” Я не ошибся?

Нилин кивнул.

– Вы не закончили мою формулировку,– с улыбкой напомнил он посетителю,– я сказал тогда: “Мне слишком легко все дается на обычном среднем уровне”.

– Правильно.– Пришелец кивнул головой.– Чтобы достичь выдающегося уровня, нужен длительный целенаправленный труд, то, чего вам, Сергей Андреевич, извините, и не хватало. За тем я и пришел к вам. Хотите все начать сначала?

– В каком смысле? – недоуменно осведомился Нилин.

– В прямом. Мы умеем возвращать назад время. Подумайте, с какого момента вам хотелось бы начать жизнь снова?

– А вы не боитесь,– Нилин никак не мог настроиться на серьезный лад,– что я в новом, так сказать, варианте наделаю массу глупостей?

– Нет,– посетитель улыбнулся,– не боимся. Наши ЭВМ этот вариант полностью отвергают. Я вас, Сергей Андреевич, не тороплю. Подумайте. Если вы не против, я зайду к вам завтра, скажем, в это же время, хорошо?

– Лучше к концу дня,– Нилин незаметно для себя включился в предложенную игру.

– Хорошо, к концу дня.

Посетитель встал, слегка поклонился и протянул Нилину руку. Рука была обыкновенная, человеческая, и кабинет пришелец покинул совершенно по-человечески – просто вышел через дверь.

– Дурацкая шутка! – Нилин вышел следом,, пересек темный двор, вошел в подъезд, нажал кнопку лифта.

– “А если не шутка? – Мысль эта в какой уж раз пришла ему в голову.– Шутка, не шутка…” Нилин открыл дверь, вошел в пустую квартиру, поставил в угол портфель, снял плащ…

“Ну-с, что же начинать сначала?” В кухне он смахнул со стола вчерашние крошки, зажег газ…

“Разве личную жизнь устроить?” Женился Нилин на первом курсе института. Жена училась в параллельной группе. Так и тянули вместе пять лет, учили по одному конспекту – сынишку на лекции носили. Все было нормально. А через десять лет как-то вдруг все стало плохо. Наверное, можно было еще что-то исправить, наладить, но не захотели. Гордость ли помешала, или просто устали друг от друга. С тех пор Нилин и живет один. Откуда же начать все снова? Со дня свадьбы?

Или с того дня, когда почувствовал, что стала Татьяна совсем чужой? А может быть, вычеркнуть все эти десять лет из жизни? Но разве жалел Нилин когда-нибудь о том, как их прожил? Нет. Хорошие были годы, честные, чистые, светлые. И любовь была, что бы там ни шептали сплетники. Не сможет он эти годы прожить по-иному. Не сможет, да и не захочет. Впрочем, пришелец имел в виду, наверное, совсем другое. Что же ты, Нилин, жизни недодал?

Профессию разве сменить? Поступить в другой институт или в университет податься? Путь оттуда к мечте, к сегодняшней работе куда как короче. Другой институт – это значит другие друзья, другие учителя: не будет на его пути людей, которые щедро делились с Нилиным знаниями, опытом да и душой. Не будет бессонных ночей, конспектов, веселой сутолоки комитета комсомола.

Вернее, все это будет, но будет другим. Стоит ли менять? Тем более что с его дипломом интересной работы хватает. Только нужно начать сразу же, не терять времени. Так, а куда он его терял?

Не ездить в экспедицию. Сразу же поступать в аспирантуру, защитить диссертацию. Долой четыре года жизни в тайге, жаркое тепло печки, согревавшей продрогшее на ветру тело, работу от восхода до заката, крепкую на всю жизнь дружбу… Не слишком ли дорогая плата за раннюю диссертацию? Тем более что в аспирантуру он после экспедиции все же поступил. Вот только диссертацию так и не написал. Опыт провел, данные получил хорошие. Пиши да пиши! Что же помешало? Жаль было время тратить на казавшееся ненужным, непринципиальным оформление бумаг. Все результаты в статьях были опубликованы, другим служат, не раз встречал он ссылки на свои работы. Что еще? Или поэзия отвлекала?

Нилин улыбнулся, вспомнив бессонные ночи, груды исписанной бумаги. Даже книжка вышла! Пушкин из него, правда, не получился. Разве поэтом стать? Это значит – долой последние семь лет жизни! Годы, в которые властно влекла его биология, охрана природы. Кто-нибудь скажет: “Подумаешь, цветок сохранил!” Да, всего-навсего цветок! Легко его придавить каблуком сапога или вырвать с корнем. А попробуй сохрани! Ведь нигде на Земле нет больше этого цветка, только в заповеднике! Нет, цветок свой он никому не отдаст.

Так что же менять, что начать сначала? Да и стоит ли вновь входить в ту же реку? Жизнь-то ведь еще не кончилась…

Что же пришельцу завтра ответить? Поймет ли? Должен понять. Раз разумный, значит, ничто человеческое ему не чуждо. А интересно, согласился бы он начать жизнь сначала?

* * *

АЛЕКСАНДР ГАВРЮШКИН БЕЗЫМЯННАЯ ПЛАНЕТА

Динамик громко икнул, прохрипел что-то невнятное и затих.

Нейтрон Степанович догадался, что объявили невесомость.

Космическая станция лениво замедляла свое вращение, с каждым оборотом приближая долгожданный конец рабочего дня.

Еще несколько томительных минут, и грузное тело Нейтрона Степановича освободится наконец от оков искусственного тяготения.

И тогда он стремительно помчится вперед, в жилой отсек, в родную каюту. Там ждет его скромный холостяцкий ужин – шницель из задней части молодого марсианского тараканодонта под хреном – и недочитанный томик космического детектива из серии “На страже галактики”.

Нейтрон Степанович сладко потянулся, отстегнул ремни и собрался было воспарить над столом, как вдруг входной люк жалобно заскрипел и в проеме показались чьи-то ноги. Нейтрон Степанович уже гневно открыл рот, чтобы отчитать запоздалого посетителя, и осекся. Еще мгновение, и сердце Нейтрона Степановича забилось в радостном ожидании, как одинокий пес, учуявший приближение долгожданного хозяина. То была Зинаида Протоплазмовна, или просто Зиночка, сотрудница сектора планетной космологии. Всякий раз, когда Нейтрон Степанович видел Зиночку, по его телу разливалась томительная истома, а глаза светились нежно и мечтательно.

Зиночка преодолела люк и зависла в центре кабинета, поправляя прическу. Ее стан, легко угадывающийся в складках комбинезона, еще не вполне утратил былую стройность, а несомненно миловидное лицо, обрамленное прядями темно-синих волос, светилось для Нейтрона Степановича кротостью и добротой. Он хотел было сказать ей что-то ласковое, но по заплаканным Зиночкиным глазам определил, что с нежностями следует подождать.

– Нейтрон, ты должен мне помочь,– жалобно сказала Зиночка, медленно дрейфуя в сторону вентиляционного отверстия.

– Что случилось?

– Ой, не могу больше.– Зиночка вдруг громко зарыдала, размазывая слезы по еще пухлым щечкам.– За что мне такое наказание? Чтоб ему, извергу проклятому!

– Да кому же? – Нейтрон Степанович утешать плачущих женщин не умел и поэтому совершенно растерялся.

– Ему, начальнику станции Тришкину.

– Вот что, Зинаида,– Нейтрон Степанович принял строгий вид,– давай все по порядку, а то я ничего не пойму.

– Значит, так,– затараторила Зиночка, продолжая всхлипывать.– Открыли мы на прошлой неделе новую планету. Симпатичная планетка, аккуратненькая, совсем как Земля. Мы ее, конечно, осмотрели, замеры сделали, и собралась я, как положено, документы в центр посылать. Прихожу третьего дня к Тришкину, чтобы подпись его на докладе получить, а он, представляешь, мне и говорит: “Вы, Зинаида Протоплазмовна, поработали неплохо, только вижу я, что есть в вашем докладе некоторые упущения. Срочно все перепроверьте и снова приходите”. Я, конечно, бегом в свой сектор. Все проверила, заново пересчитала и опять к начальнику. А он даже читать как следует не стал. Только первый диск просмотрел и заявляет: “Вы что, Зинаида Протоплазмовна, переутомились? Или, может быть, сознательно распоряжения руководства игнорируете? Да я вас на Луну спишу! Характеристику испорчу!” Это на меня-то и кричать! – И Зиночка снова собралась разрыдаться.

Нейтрон Степанович почесал затылок.

– Да, дело серьезное, от начальника нашего лучше подальше держаться, а перечить – упаси бог! Сожрет вместе с комбинезоном. Опись-то у тебя где? Дай-ка я погляжу, хотя это дело долгое. Лучше ты мне так, на словах расскажи, что там на планете.

Зиночка ухватилась за стол, с надеждой заглянула в глаза Нейтрона Степановича и принялась рассказывать:

– Планетка наша небольшая, чуть меньше Земли. Поверхность все больше водой покрыта, но в восточном полушарии, возле экватора, большущий материк. Мы на прошлой неделе туда летали. Красота – будто в сказке. Трава изумрудная, высокая, мне по пояс. Фауна богатая. Мы даже одну зверюшку отловили. Маленькая такая, черненькая, мохнатенькая и мордочка смышленая, на нашу обезьяну похожа. На голове остренькие рожки, а на задних лапках – копытца. Тришкину очень понравилась, он ее теперь у себя в кабинете держит. Там посреди материка долина, по ней речка течет. Вода – будто хрустальная и на вкус сладковатая. Мы сразу запрос в центр послали на заселение. И, представляешь, разрешили. На нашу станцию десять участков выделили. Первым делом, конечно, ветеранам раздавать будут. Кстати, ты, Степаныч, давно летаешь-то?

– Почти полвека.

– Давай я и тебя запишу. Ты человек заслуженный, положительный и мужчина видный.– Зиночка кокетливо улыбнулась.Наверняка дадут. Тришкин наш, змей галактический, гори он термоядерным огнем, первым записался.

– Хорошо бы,– мечтательно сказал Нейтрон Степанович, украдкой взглянув на Зиночку.– Пора и мне своим домом обзаводиться.– Он вздохнул, и представилось ему, что стоит посреди зеленого луга на берегу хрустальной речки маленький домик.

Возле домика растет диковинное дерево, а на его ветке сидит маленькая рогатая обезьянка. У крыльца стоит он, Нейтрон Степанович, и смотрит, как ему навстречу идет сквозь высокую изумрудную траву любезная его сердцу Зиночка.

– Как быть-то, Степаныч? – прервала Зиночка полет его фантазии.

Нейтрон Степанович потер лоб.

– Ты мне вот что скажи, Зинаида, вы как планету назвали?

Зиночка удивленно развела руками.

– Никак, вот доклад в центр отошлем, там что-нибудь и придумают.

Нейтрон Степанович неодобрительно покачал головой.

– А знаешь ли ты, что правила дальних космических экспедиций разрешают первооткрывателю назвать найденную им планету своим именем?

– Ну, знаю… Так что же? Планету эту Машенька первой углядела, лаборантка наша. Выходит, ее именем и назвать?

– Да при чем тут Машенька? – Нейтрон Степанович досадливо поморщился.– Здесь важна идея, общее руководство, направляющая, так сказать, сила.

– Что же это за сила такая? – растерялась Зиночка.– Погоди, погоди… Ах, какая же я дура! Ну, конечно, вот что он от меня хотел, а я-то голову ломаю! Спасибо тебе, Нейтрон, надоумил.Зиночка вспорхнула над столом и чмокнула Нейтрона Степановича в щеку.– Пойду Тришкина увековечивать. Погоди, что же это получается? Начальника нашего Спиридоном Танталовичем Тришкиным зовут. Выходит, мне планету надо Спиридоном назвать?

– Зачем, ты как-нибудь измени.

– Понятно, по аналогии. Значит, так, Марс – Спиридарс.

– Не пойдет.

– Тогда по-другому: Венера – Спиридера.

– Тоже нехорошо.

– Юпитер… Ладно, потом придумаю, полечу в сектор, чтобы к завтрему доклад исправить.

– Да ты долину не забудь, и речку тоже.

– Спасибо, Нейтрон! – крикнула, улетая, Зиночка, оставив Нейтрона Степановича наедине с приятными воспоминаниями.

На следующий день Нейтрон Степанович вопреки обыкновению явился на службу раньше времени. Что-то странное происходило в его душе. Всю ночь снились ему изумрудные долины, хрустальные реки и Зиночкины темно-синие волосы. Нейтрон Степанович занял свое рабочее место и приступил к изучению прессы. Он взял моток “Звездной жизни”, засунул его в видеоскоп и уставился на экран. Сообщение сменялось сообщением, как вдруг маленькая заметка привлекла его внимание. “Объявление,– прочел Нейтрон Степанович.– Недавно коллектив космостанции ТРПР/8 ДР имени героя-космодесантника Мухтара Фотон-заде, руководимый заслуженным покорителем Вселенной, кавалером ордена Большой Черной дыры Спиридоном Тришкиным, обнаружил новую планету, пригодную для заселения и названную именем первооткрывателя. Заявки на приобретение личных участков принимаются в Галактическом садово-огородном бюро”. Далее следовал текст рекламного приложения: “Прилетайте на СПИРИДОНТЕР, чудо-планету! Где еще во Вселенной вы найдете такие изумрудные луга, голубое небо и ласковое солнце, как в Тришкиной долине! Хорошо искупаться в хрустальных водах реки Спиридоновки. Этот могучий водный поток берет начало у подножия Тришкиной горы, высочайшей вершины Спиридонтера, которую вскоре увенчает титаноирридиевый бюст героя-первооткрывателя. Богат и разнообразен животный мир планеты. Доверчивые и легко приручаемые рогатые обезьянки вида “Спиридониус Вульгарис Натуралес”, без сомнения, станут вашими лучшими друзьями. СПИРИДОНТЕР ждет вас!”

Хрипло затрещал сигнал видеосвязи. Нетвердой рукой Нейтрон Степанович нажал кнопку ответа. На экране сфокусировалась Зиночка.

– Нейтрончик,– весело защебетала она,– времени совсем нет, я в двух словах. Значит, так, записала тебя на участок…

– Погоди, Зина,– перебил ее Нейтрон Степанович,– не надо…

– Как не надо?! – Голос Зиночки звучал растерянно и обиженно.– Ты не хочешь? А я-то думала…

Нейтрон Степанович с тоской посмотрел на объявление и отвернулся.

– Хочу, Зина. Конечно, хочу. Только не на Спи… только не на этой планете.

* * *

ВЛАДИМИР ЦВЕТКОВ ДОЖДЬ, КОТОРОМУ ХОТЕЛОСЬ КУРИТЬ

В тот день шел мелкий дождь. Он сыпался с неба редко и неторопливо, но с завидным постоянством, присущим всем дождям в наших краях. Казалось, будто невидимые музыканты наигрывают нехитрую мелодию на древних тамтамах. Эти звуки приносили успокоение и дарили печаль, неизменную спутницу человека на его жизненном пути. Музыка дождя убаюкивала, звала в свой мир, таинственный и непостижимый, загадочный и грустный.

Дождь все шел, шел, летел к земле, лаская деревья, листву, траву, цветы. Прозрачными глазами, в которых отражалось серое небо, он всматривался в окружающее.

Помню, я сидел на скамейке в беседке почти в центре парка.

Это был старый парк, пожалуй, единственный из тех, которые сохранились в нашем городе в таком полузапущенном виде, что его даже можно бы и не называть парком. Здесь не было аттракционов, каруселей, качелей, “американских гор”, планетария, напоминающих о цивилизации. Правда, дорожки посыпали битым кирпичом, но, как минимум, два года назад, скамейки покрасили, но, вероятно, только в позапрошлом году, кустарник подстригли, но не раньше, чем прошлой осенью.

Дождь все шел, окрашивая листву деревьев в сочный ярко-зеленый цвет, до того чистый и яркий, что, казалось, она была отчеканена из неземного, хрупкого металла. Она дрожала, когда на нее падали капли, словно разговаривала с дождем на своем языке.

Дождь шел сегодня весь день, с самого утра. Людей поблизости не было, кто же захочет выходить из дому в такую погоду? Но и в другие дни они, поглощенные заботами и будничными делами, не баловали своим присутствием этот заповедный уголок. Кричащие радиоголоса, голубые экраны телевизоров, алчные кинотеатры, дешевые игральные автоматы, домашние проблемы, повседневный труд занимали их целиком, пропуская время сквозь сито однообразных дней, наполненных суетой мелких страстей и жаждой преуспеяния.

Я люблю пасмурную погоду прежде всего потому, что в эти часы никто не мешает думать. Можно подумать обо всем на свете; о том, что тебя волновало когда-то или тревожит теперь. О том, что сбылось, а что – нет. О том, чего ты ждешь в жизни и что ты можешь дать ей. О целях и идеалах. О достигнутом и желаемом.

Об Улиссе и Алисе. О мышах и людях. О скитаниях вечных…

Итак, шел дождь, серые шторы туч закрывали небо, и голубые сосны изредка стряхивали с ветвей брызги северных ветров.

Я увидел, как по тропинке спускается человек. Походка его была необычной, и это сразу бросалось в глаза. Как объяснить попроще? Ну хотя бы взять моряка, находившегося в плавании и отвыкшего ощущать твердую почву под ногами. Или космонавта, возвратившегося на Землю после долгого пребывания в невесомости. И у того, и у другого походка будет отличаться от нашей с вами. Особенно первое время.

Так вот, человек шел к беседке. На нем был старый плащ, видавшие виды полуботинки, черные брюки. По неаккуратно торчащему воротнику ковбойки можно было судить о том, что она давно выцвела от времени и что носили ее чуть ли не каждый день…

Лицо у незнакомца было открытое, а ясные до боли глаза словно излучали магическую энергию. Он шел и губами ловил прозрачные капли.

– Здравствуйте,– сказал он, поравнявшись со мной.– Не правда ли, чудесная погода?

В голосе его не было ехидства, да и насмешки я не почувствовал. Но, как это часто свойственно людям, сначала я заглянул в его глаза. Заглянул и… отшатнулся. Не от ужаса, а от удивления. Там были… Я увидел… Десятки, сотни, тысячи, миллионы дождей, которые случались когда-либо на нашей планете. В прошлом.

В настоящем. Которые прольются в будущем. Как я это понял?

Не знаю. Не могу объяснить. Просто увидел.

– Да, сегодня неплохо,– ответил я. За долгие годы одиночества я научился не обращать внимания на разного рода странности, которые повсюду, словно осенние яблоки, разбросаны по нашей планете.– В такое время никто не мешает.

Он улыбнулся, и я поразился его улыбке, полудетской, непосредственной, такой располагающей. Казалось, она была соткана из лунного камня, если только из этого материала можно ткать улыбки. Казалось, она вместила в себя свет рода человеческого.

Она была словно подарок, которого не ждали.

Потом незнакомец вошел в беседку, и дождь прекратился.

– Знаете,– сказал он вдруг без всякой связи,– ничего не получилось. А я-то раньше думал, что у меня талант…

Он вздохнул и отвернулся. Было видно, что слова эти сказаны им не ради прихоти. То, о чем он начал говорить, наболело. Оно накопилось в нем, словно жидкость в чаше, края которой уже переполнены… Подул холодный ветер.

Человек посмотрел на меня. Не знаю, что он прочитал на моем лице, но я почувствовал отчаяние, исходившее от него.

– Вы, конечно, не понимаете, о чем я?…– спросил он. И, не дожидаясь ответа, добавил:– Сейчас объясню. Дело в том, что я поставил перед собой недостижимую цель. Я неудержимо стремился к ней, и иногда уже начинало казаться: вот она, рядом, только протяни руку… Но это были только иллюзии. Иллюзии, которые я принимал за реальность, потому что желал всего сразу, потому что спешил, потому что не хотел ждать, потому что был молод и нетерпелив… Как вы считаете, сколько мне лет?

Я внимательно вгляделся в его лицо. Это было лицо молодого человека, изнуренного непосильным трудом. Под глазами – синие круги. Ввалившиеся щеки, заостренный подбородок. Левую щеку пересекал глубокий шрам… Но чем дольше я всматривался, тем старше он мне казался.

– Лет двадцать пять,– сказал я неуверенно.

Он усмехнулся: – Я ровесник этого леса… Нет-нет, не думайте, я вполне нормален. Только ведь все равно не поверите.

– Почему же?…– спросил я. И сам же ответил:– Если никогда никому не верить, то и жить незачем. Человек должен верить. Без веры его нет…

Незнакомец взглянул на меня странно. Словно раздумывал о чем-то важном. Будто размышлял, продолжать ли ему разговор.

Довериться ли мне?

Там на горизонте тучи сливались в одну темную массу – гигантскую пену фантастического стирального порошка, с помощью которого время от времени моют полы в Поднебесной.

Вдали голубели расплывчатые деревья. День казался размытым, ненастоящим, акварельным.

Он серьезно, тихо спросил, как я отношусь к разного рода фантазиям, к инопланетным кораблям, например. Я ответил, что не считаю это фантазией: ведь в космосе есть уже и наши корабли.

Почему же не быть другим.

Лицо его просветлело.

– Тогда вы меня поймете,– сказал он.– Ведь инопланетные корабли не должны нарушать экологического равновесия, они должны быть похожи на все земное. На растения, на облака, на тучи, даже на пелену дождя. Странно? Значит, все же фантазия?… иногда задумываюсь о тoм, если я вам скажу, что один из таких кораблей вели к вашей планете невиданные здесь существа, разумные, конечно, но именно в силу своей разумности сознававшие, что их не должны здесь видеть, и они сами не должны никому мешать? Что тогда? Вы скажете, положение у них было безвыходное. Это так. Особенно безвыходным оно стало тогда, когда был утерян корабль вместе с передатчиками. Утерян во время изучения жерла вулкана… И только один из экипажа мог спастись. Вы могли бы себе это представить?

– Могу,– ответил я.– Ведь я ком…

– Хорошо. А вы не допускаете, что этот оставшийся член экипажа хочет иногда поговорить с землянином, выкурить сигарету – и отвести душу? И что в своем подлинном облике он явиться просто не может? Что легче уж ему принять облик дерева, скалы, камня, дождя, наконец?

– Готов допустить,– ответил я без удивления, как будто речь шла о чем-то абстрактном.– Хотя, конечно, поверить в это трудно.

– Трудно…– согласился он.– Вам поверить трудно. И все же такое может случиться. Об этом может судить лишь тот, кто волен принять облик человека и облик дождя.

Странное в высшей степени заявление! Но в этом что-то было.

– Всю жизнь я старался быть полезным людям,– наконец заговорил незнакомец.– Всю жизнь, всю жизнь… И что же из этого вышло? – Он горестно вздохнул.– А ведь я спасал посевы от засухи, давал жизнь деревьям, цветам, травам, пустыни превращал в плодородные земли. Всего не расскажешь. Да и не нужно. Слово – это одно, а дело – это другое. Не знаю, может быть, я не совсем прав или не во всем, но моя точка зрения такова.

Хорошо, когда дело подтверждает слово. Хорошо, когда они рядом, когда они вместе, когда они едины… Так бывает редко. Так бывает не у всех людей. И так никогда не бывало у моих заклятых врагов.

Я называю их людьми осени, людьми смерти.

Да, люди осени были моими самыми заклятыми врагами.

Сначала я терпеливо сносил их дикие выходки: бессмысленное уничтожение лесов, отравление рек и озер ядохимикатами, бездумное осушение болот, загрязнение атмосферы, варварские войны… Но рано или поздно я не выдерживал. Это был нервный срыв.

Помню, однажды я оказался в краях, где случилась сильная засуха. Жара стояла невыносимая, ветра совсем не было, листья на деревьях пожелтели, а землю испепеляла жажда. Урожай в тот год обещал быть хорошим, но хлеба задыхались от недостатка влаги. Люди с надеждой смотрели на небо и молили о дожде. И тогда к ним вдруг пришел дождь. То есть они думали, что он пришел к ним вдруг и случайно, а на самом деле это было не совсем так или, правильнее сказать, совсем не так. Но они-то ведь этого не понимали, как, впрочем, не понимают и теперь. В нашем мире нет ничего случайного, и любой случай – проявление закономерности, только догадываются об этом очень немногие. Так вот, начался дождь, и как раз тогда, когда он был желанен. Его ждали, его звали, и он пришел, и ему радовались несказанно. И поняв, с какой радостью люди приняли дождь, он все питал и питал землю влагой, вдыхая жизнь в растения, которым он был так необходим.

И дождь все шел, шел и шел… До тех пор, пока люди, эти глупые существа, не стали его проклинать. И услыхав проклятия, и увидав воздетые к небу кулаки, и глянув в искаженные злобой и ненавистью лица людей, дождь ушел от них, только ушел не так, как уходил до сих пор – на время, а оставил их навсегда. И дождь, наверное, не раз после этого задумывался о равновесии сил в природе и пришел к мысли, что, пожалуй, не стоит исполнять желания людей, ибо им все равно не угодишь…

Он резко повернулся ко мне. Губы его мелко дрожали. Между бровями пролегла упрямая складка.

– Существует истина: все течет, все изменяется. Кому ж это знать, как не мне…– Он криво усмехнулся.– Так было и будет. Так будет, пока существует мир. А мир вечен.

– Неизменен?

– Нет, вы меня не поняли. Не неизменен, но вечен. Материя неистребима. Поля наших мыслей неистребимы.

– Значит, через несколько веков мир тоже будет существовать?

– Вселенная – да. В других формах. В иных, чем сейчас. В других формах существования материи. Но это произойдет не сразу. Возможно, через несколько веков. А скорее всего гораздо раньше.

Он глубоко вдохнул полной грудью сырой, но удивительно вкусный воздух и, собравшись с духом, вдруг сказал:

– А знаете, кто я? Я – дождь…

Он замолчал ненадолго. И увидев, что я ничего не говорю ему, постигая эти удивительные слова, бесстрашное откровение, спросил:

– Может быть, у вас найдется закурить?

Я достал пачку. Пальцы у него были тонкие, нервные. Они дрожали. Наши руки соприкоснулись. Я ощутил трепетное прикосновение чужого мира, другой жизни.

Он торопливо затянулся, выдохнул дым. Дождь давно перестал.

Вечерело.

– Ох! – Незнакомец внезапно спохватился.– Мне пора!