Текст книги "Фантастика 1987"

Автор книги: Юрий Никитин

Соавторы: Георгий Гуревич,Павел (Песах) Амнуэль,Владимир Щербаков,Михаил Грешнов,Альберт Валентинов,Иван Фролов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

Заместитель не мог не помочь Адану и его единомышленникам.

Прошло несчитанное время. И в небе планеты появился другой звездолет. У командира было строгое предписание, основанное на горьком опыте,– если планета населена мыслящими существами, ни в коем случае не вмешиваться ни в какие местные дела, не влиять на естественное развитие социальных отношений.

Исследовательская группа, посланная со звездолета, и не вмешивалась ни во что.

В центре города, возникшего, как выяснилось, сравнительно недавно, она обнаружила скульптурную группу – большеносый человек протягивал факел октопу, который подхватывал светильник обрубленным щупальцем. Взор его трех глаз был устремлен вдаль.

Было странно видеть этот третий глаз, потому что у принимавших группу октопов третий, верхний глаз, отсутствовал. И еще более странно было видеть фигуру человека здесь, на этой далекой планете.

Разгадка была в преданиях.

А предания говорили о золотом веке, когда на планете была райская жизнь, когда младшие слушались старших, когда дела решались малой кровью, когда поля давали гигантские урожаи, и все были сыты. Потом с неба явились боги. Они жили в железном замке и были могущественны, но не хотели делиться с октопами своим могуществом. И наступило время, когда не стало единства у октопов. Не было единства и среди богов. И один из них дал октопу Адану, великому Адану, невиданные прежде знания и оружие.

Давно это было. Но с тех пор нет мира на планете. В битвах за правое дело погибла половина октопов. Боги разгневались и вознеслись в небо на своем железном замке. А октопы что ни год воюют с врагами мира, свободы и счастья. В перерывах между войнами они заседают в советах, выбирают и славят вождей и планируют счастливое будущее. Уже почти каждый второй руководит и планирует, получая за это больше пищи, которой почему-то недостает.

Совсем мало осталось октопов, которые умеют выращивать злаки и собирать большие урожаи.

Исследовательскую группу со звездолета принимали пышно, говорили много речей и оказывали божественные почести. И даже пригласили на церемонию лишения жизни одного из врагов.

На городской площади собралось великое множество октопов.

Они одобрительно, галдели и размахивали щупальцами, наблюдая за повозкой, которая везла осужденного к месту казни.

Один из исследователей встрепенулся и показал рукой на повозку.

– Глядите,-сказал он,-эти октопы изобрели колесо. Теперь они на верном пути прогресса!

* * *

ЛЕВ КОКИН ДЯДЮШКА УЛУГБЕКА

Туру Хейердалу

В туристской группе было одиннадцать человек; не знаю, достаточная ли это причина, чтобы застрять на Приюте одиннадцати.

Как бывает в горах, откуда ни возьмись с только что ясного неба повалил снег, задуло, замело, запуржило… а тут, словно по заказу, просторная непродуваемая палатка. Ощущая себя везунчиками, баловнями судьбы, мы расположились с удобствами, плотно и вкусно поели и потом, в ожидании погоды, стали коротать время, само собой, за разговорами. Вспоминали случаи к месту, занимательные истории, дошло по обыкновению до анекдотов. Народ собрался образованный и смешливый, один анекдот цеплял за другой, как будто бы в альпинистской связке, потянулись сериями…И сами не заметили, как повернуло всерьез: что такое есть национальный характер, чем диктуется – происхождением, воспитанием, кровью и памятью, наследственностью или наследием… В общем, биологией или социологией. Однако в отвлеченностях не смогли долго дышать. Сосредоточились на примере: а что будет, если усыновить? Ребенка, понятно…

– А хоть кроманьонца! – горячился убежденный противник наследственности, социолог.– Поелику антропологи утверждают, что за прошедшие от позднего палеолита десятки тысячелетий человеческий вид практически не изменился, несомненно, вырастет тот, кого воспитают!

– Так где ж его взять, кроманьонца?! – усмехнулся по этому поводу большой поклонник генетики математик.

Оппонент не смутился:

– Да хоть в Арктике откопайте, в мерзлоте, как знаменитого мамонтенка!

Тут вмешался в спор самый, пожалуй, вежливый из всей нашей группы товарищ, обходительный, мягкий, интеллигентный, он пользовался общей симпатией. Не первый год вместе ходили, всегда отправлялся вдвоем с женой, не менее, надо сказать, симпатичной: образцово-показательная была пара, трудно не залюбоваться. На этот раз половина пропускала сезон, по причине вполне уважительной: стала мамой.

– Между прочим,– сказал этот наш молодой папа (назовем его ну хотя бы Сергеем),– по интересующей вас теме располагаю некой информацией. Достоверной. Позвольте одну историю, надеюсь, жалеть о потраченном времени вам не придется. Только должен заранее предупредить. Длинная, не расскажешь в два счета…

– А нельзя предварительно резюме? – поинтересовался физик.

– Между предисловием и изложением? Это идея! – охотно поддержал его кто-то.

– Нет, коллеги, если уж слушать, так все по порядку,– наш милый Сергей проявил твердость.

– А куда, собственно, торопиться?…

Кому, как не математику, рассуждать так трезво; и все прислушались к завыванию ветра, от которого отгораживали одни лишь тонкие стенки палатки… да обещанная Сергеем история.

– Дело в том,– начал он,– что я вырос в семье видных биологов… Не хочу козырять именами, надо думать, многим из присутствующих знакомыми…

– Вон вы из каких Петраковых,– незамедлительно отозвалась наша докторица; ее непосредственность, впрочем, рассказчика не отвлекла.

– …Однажды отчима пригласили на необычную экспертизу. В Самарканд. Речь шла о погребении Тамерлана. Про мавзолей Тамерлана не стану распространяться, большинство его, разумеется, видело собственными глазами, а кто не видел, тот по изображениям знает. Гур Эмир не запомнить нельзя, потрясает, любопытно, что возводил его Тимур не для себя; но когда, возвращаясь из очередного похода, он неожиданно умер, то был доставлен в свою столицу и там похоронен. Надеюсь, не требует пояснений, что Тамерлана на самом деле звал-и Тимур, позволю себе лишь напомнить, имеет значение для дальнейшего, Тамерлан – со временем слившееся с прозвищем имя: Тимур-ленг, что на фарси означает Тимур-хромец. В одном из бесчисленных сражений раненный в ногу, он остался хромым на всю жизнь.

Положим, все это занятно, нет спору, да биология-то какое к этому имеет отношение, при чем тут биолог? Оказалось – при чем, ибо речь шла о вскрытии могилы, экспертиза наподобие судебно-медицинской. Кому, спросите, понадобилось спустя столько веков. Резонно. Это историки усомнились – из-за сведений, будто могилу разграбили в свое время, нельзя было исключить, что могила просто пуста. Когда-то ее уже обследовали с такой целью, ученая комиссия пришла тогда к заключению, что останки, так сказать, целы, но было это давно, решили на современном уровне убедиться.

Осмотр подтвердил прежние выводы; ту же разницу в длине берцовых костей, причем на правой, короткой, виднелись следы перелома, припоминаете – Тимур-хромец! Для контроля взяли еще образцы костной ткани, установили ее возраст современными методами. Ну, скажем, по радиоизотопам. Манипуляции с тканевыми культурами как раз были коньком биолога Петракова.

Исполнив требуемое, он, однако, не ограничился этим. В том и заключался его интерес – воспользоваться экспериментальным материалом, поистине уникальным. Вы тут кроманьонца вспомнили, дескать, откопать бы в мерзлоте, как будто бы мамонтенка.

Так вот, биолог Петраков допускал в мыслях… в своей гипотезе нечто подобное, только не с целым организмом, а с клеткой, именно, что живая клетка, погибшая неповрежденной и хранимая при определенном режиме, может не потерять жизнеспособности произвольно долгое время,– и была плюс к тому идея, как заставить проснуться эту дремлющую способность.

Короче, поместил он несколько клеток в питательный раствор… вернее, в растворы, только не стандартные, общепринятые, а в особые, свои… поманипулировал над ними… подробностей не передам, не по уму мне, да и вам, надо полагать, ни к чему, знаю только, что и облучения были… И в одной из чашек процесс взял-таки да и запустился. Ожившая после многовековой спячки клетка стала делиться!

Казалось бы, кричи “эврика!”, скорее в печать, на ученый совет, на симпозиум – сообщение, доклад, статью, труби на ученый мир. Здесь не квартальной премией пахнет, Государственной, а то и Нобелевской, не шутка. Только отчим мой, до того вообще молчок, от сотрудников маскировался, от ближайших секретил, тут раскрылся наконец перед одним-единственным человеком, наиближайшим из всех, именно перед всегдашней помощницей и женой.

Они составляли замечательный научный дуэт, в экспериментальной науке подобные семейно-исследовательские пары традиционно не редкость, известно, его голова плюс ее руки в сумме дают величину больше двух, так у вас говорится, уважаемые физики-химики?… Только в нашем примере эффект умножения был многократно сильнее, ибо в согласии действовали две головы плюс две пары рук плюс, простите за старомодность, два сердца.

Когда Петраков изложил своей Вере Петровне в деталях, в подробностях то, о чем я вам рассказал, ему не пришлось просить прощения за утайку, напротив, она воздала должное его выдержке, не говоря уж об остальном, ибо вслед за ним убедилась, что перед ними не артефакт, не ошибка, не экспериментальная грязь и не самообман, что, увы, нередко случалось в их многосложной науке. И для нее не оказалось неожиданным им задуманное продолжение эксперимента. В сущности, оно напрашивалось само, вытекало из предыдущего. Второго такого случая могло не представиться никогда, и ему не понадобилось лобовых слов, согласилась без колебаний. Я, понятно, не мог присутствовать при том разговоре, мать передавала мне в общих чертах.

Он сказал ей что-то вроде того, что обидно было бы оставить начатое по дороге, и она отвечала, что он вправе располагать ею, как собою самим. Он резонно заметил, что это может коснуться не только лишь их одних, а, по меньшей мере, еще двоих человек. Не требовалось объяснять, что подразумевал он детей, сына и дочь. Она усмехнулась: где двое, мол, там и третий.

“Ну да,– сказал он,– при благополучном исходе”.– “Большой ли у тебя выбор?” – поинтересовалась она. “Выбор есть”,– сказал он. “Какой же, позволь узнать”.– “По двоичной системе: да-нет. Оставить или продолжить. Удовольствоваться либо рискнуть”.

“Риск бесспорный”,– согласилась она. “То-то и оно,– сказал он,– мало ли что в этих клетках могло повредиться за такоето время, одно дело гипотезы, спекуляции, теории…”– “В конце концов, рискует не перцепиент”,– перебила она. “В зависимости от стадии,– возразил он.– По статистике, и в наше просвещенное время случается, что роженицы… ну, словом, понятно…” “По статистике, и кирпич нет-нет да на голову упадет,– отвечала на это она,– в таком случае остается лишь пожалеть, что это выпало на твою долю, ты же сам заставил меня поверить в излюбленное свое правило…”-”Лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном?” – спросил он.

Сами все-таки они не отважились оценить степень риска. Решили посоветоваться со специалистом. Обсудить степень риска и наметить заодно тактику, благо специалиста, притом первоклассного, не далеко было искать. Обратились к старому другу. В тайну донора посвящать его все же не стали, в конце концов, ничего не изменится, думал он, эксперимент с соматической клеткой мужа. Не рутинный, однако и не столь небывалый, вынашивание генетического двойника…

“Ты зачнешь непорочно, аки дева Мария,– в итоге пообещал старый друг-гинеколог,– клянусь честью профессионала”.

Трудные месяцы наступили для них. Самые трудные во всей жизни. Петраков за спиною Веры Петровны ссорился с другом, настаивая на повседневном контроле, тот отмахивался, считая, что медицина сделала свое дело, теперь просто не надо мешать природе. Знай он, что именно не дает Петракову покоя, подозревай хоть отчасти… но он не знал. А отчим не находил себе места; принимал решения и менял их в зависимости от малейшего недомогания матери, принимал и менял: сохранить-прервать, прервать-сохранить, чаши весов безостановочно колебались.

Тут, однако, мать совершенно права, eе воля оказалась сильнее.

Это она настояла на том, чтобы довести эксперимент до конца и, как говорится, разрешилась благополучно.

Только выяснилось, что до окончания еще ой как не близко, ибо следует подождать, что из их гомункулюса вырастет.

По чести сказать, до его появления на свет настолько не заглядывали вперед. И тут ужаснулись: младенец-то был живой, дрыгал ножками и агукал. А его на каждом шагу подстерегали опасности, о которых никто, кроме родителей… простите, кроме экспериментаторов, не подозревал. Любой пустяк грозил обернуться проблемой, всякий прыщик – недугом. Как-то перенесет он прививку? Справится ли с ветрянкой? Потом с алгеброй? Потом – с поэзией? Как обстоит у него с иммунной системой?… С абстрактным мышлением?… С высшими проявлениями духа?…

Что, в конечном счете, берет в мальчике верх – гены или среда, кроманьонец или цивилизованный человек, что берет верх вообще в человеке, ваш вопрос, господа,– био или социо, социо или био?! И не слишком ли они много себе позволили, на себя взвалили, не зарвались ли в своем исследовательском азарте?…

А тем временем, покуда они заботились об иммунитете, о логических играх, о приличной видеотеке… да мало ли о чем еще пекутся преданные родители, вызывая ревность старших детей, мальчишка себе рос, не подозревая собственной исключительности, щелкал компьютерные задачки, гонял в шахматы и в футбол, подстригался по моде, а настала пора, и с девочками все складывалось у него вполне о'кэй.

По словам матери, любили его они с мужем какой-то мучительною любовью, исключительной, как он сам, оттого и старшие ревновали, чувствовали это, не представляя себе причин, а сладкая мука чем дальше, тем больше отягощалась, ведь нельзя было откладывать до бесконечности раскрытие, рассекречивание истории мальчика. Как ученые не вправе были ее утаить. Как родители – не в силах разрушить мальчишечий мир. И оттягивали, предаваясь самоистязанию, покуда могли. Чтобы возмужал, окреп духом.

Характер у мальчишки был порох. Старший за год не приносил (и, соответственно, не наставлял) такого количества синяков, как этот успевал за неделю. Бросалось сразу в глаза, как скор он в решениях и неробок. Кроме шахмат, футбола и прочего, обожал верховую езду. И стрельбу из лука. Представляете себе, как екало у родителей сердце, когда они наблюдали за ним с трибуны где-нибудь в Крылатском на стрельбище. Твердая рука, верный глаз – тренер был убежден, что сделает из него чемпиона. Так бы, вероятно, и получилось, когда б не одна особа с психологического факультета. Со свойственной ему стремительностью он увлекся вначале ею, а следом и самой психологией как наукой.

Иногда, в пору состязаний, в особенности по ночам ему снилась степь. По примеру новых друзей, полюбил ходить в горы, и не только сюда, на Кавказ, но и в Альпы, и на Памир, а во сне видел степь… и от топота сотен копыт гул над степью, естественно, пыль до туч, и в гуле и в пыльной мгле он сам, в одно слитый с конем, как кентавр, на лету измеряет ковер земли, и колчан со стрелами приторочен к седлу, и рука сжимает упругую дугу лука…

И наш Сергей продекламировал наизусть – на фарси, а потом в переводе: – “Конь взял урок бега у серн, в горячности подобен огню, в плавности – воде, быстрокрылый, подобно ветру”.

…Впрочем, мало ли кому снится степь и что является в сновидениях, однако если случалось рассказать родителям этакий сон, он замечал, они буквально мертвели.

– Вы так рассказываете, точно о близком друге… о брате! – первой не выдержала докторица.– Посвящены даже в его сны!

– Нет, это не мой брат,– любезно, с мягкой своей улыбкой, возразил ей наш милый Сергей.– Это я брат Тимура-хромца, его близнец, двойник. Перед самым отпуском, буквально накануне отъезда, вместе с супругами Петраковыми честь имел подписать к печати статью. Отчет о длительном АБП-эксперименте – археолого-биолого-психологическом… Да, товарищи, теперь можно о нем говорить, завершен – рождением моего сына!… Вероятно, впрочем, что и это еще не конец, запятая, не точка, промежуточный финиш на первом этапе…

– Так, выходит, что ваш младенец,– проговорил тут в раздумье физик, как гипотезу выдвинул,– родимый племянничек великому Тамерлану?

– И стало -быть, дядюшка великому Улугбеку?! – без запинки развил эту мысль давешний сторонник генетики математик.

Странную смесь удивления, сомнения, плохо скрытой иронии и в то же время восхищения выражали явственно голоса, как это бывает от умопомрачительной небывальщины, а глаза торопились отметить в лице рассказчика монголоидные черты, отдаленное сходство с портретами из энциклопедий.

– На дворе-то распогодилось, милостивые государи,– говорил между тем наш двойник великого завоевателя, выглядывая из палатки наружу.– Не пора ли нам, дорогие, того?!

Не прошло получаса, как опять все дружно топали гуськом в гору, оставляя змейку следов на свежем снегу.

РУСЛАН САГАБАЛЯН ЧЕЛОВЕК С “КЕЙСОМ”

Дверь приоткрылась, показалась полысевшая голова.

– Можно?

– Можно, заходите,– нетерпеливо отозвался председатель комиссии.

Предстояло просмотреть еще десяток изобретений, и он очень нервничал.

– Ну, смелей!… Подойдите!

Вошедший держал в руках голубой “кейс”. Он прошел в середину зала и сел на стул перед комиссией, расположившейся полукругом.

– Ваше имя? – спросил секретарь, обмакнув перо в чернильницу.

Человек назвал себя.

– Адрес?… Не знаю…

– То есть как не знаете? Ладно,– махнул рукой председатель, которого к тому же мучила одышка.– Показывайте, что у вас.

– Вот… “кейс”. В наше время быстрых скоростей и всеобщей компактности… Я подумал, что такой универсальный “кейс”, быть может, найдет применение…

– Без вступлений, пожалуйста. Покажите лучше,– перебил его председатель.

Человек сделал два-три движения, и “кейс” превратился в треногий стол, в мольберт, затем в фотоаппарат с объективомгармошкой.

Члены комиссии переглянулись.

– Это все? – спросил председатель.

– Нет-нет,– торопливо ответил изобретатель и прибавил: – Ваша честь.

Он снова сделал два-три движения, и фотоаппарат исчез.

Вместо него с внутренней стороны крышки загорелся экран телевизора. Показывали футбольный матч, как раз последние минуты игры.

– Хорошо,– сказал председатель.– Дальше?

– Подождите,– запротестовали члены комиссии.– Пусть останется футбол…

Они досмотрели матч, и тогда изобретатель убрал экран. На его месте появилась металлическая полочка, оказавшаяся электроплитой. Изобретатель выудил из “кейса” сковородку, поставил на полочку и разбил в нее яйца, которые тотчас же зашипели и свернулись желтыми клубочками. Члены комиссии вновь переглянулись, кое-кто посмотрел на часы – подошло время обеда.

Изобретатель достал из “кейса” тарелку, ножи, вилки и предложил комиссии убедиться, что яичница натуральная.

– Это все? – спросил председатель и, поскольку изобретатель замешкался с ответом, продолжил: – Благодарю вас. Следующий.

– Нет! – вскричал изобретатель.– Это не все!

– Так что же вы? Показывайте скорее. Время…

Изобретатель страшно засуетился, убрал электроплитку, тарелки, ножи, вилки. Взамен появились холодильник, телефон.

– Неплохо,– одобрительно закивали члены комиссии и стали обмахиваться газетами, потому что было душно.

Крышка “кейса” превратилась в кондиционер, а нижняя часть развернулась, стала топчаном, и, дабы продемонстрировать прочность конструкции, изобретатель лег на него.

– Благодарю вас, хватит,– сказал председатель, ослабив узел галстука.– Можете встать.

Изобретатель встал, топчан превратился в ванну, в которой была пена, а из нее выглядывала голая женщина.

Снова закивали члены комиссии.

– Неплохо,– кивнул председатель.– Ну, что скажете, коллеги?…

Человек выехал на “кейсе”, ставшем велосипедом, за черту города. Свернул с шоссе на неухоженную ухабистую дорогу, затем съехал и с этой дороги, остановился на пустыре. Здесь он убрал колеса и развернул “кейс” так, что тот покрыл землю множеством голубых прямоугольников. Человек сделал два-три движения, и часть прямоугольников поднялась, образовав стены. Он установил ролик, зацепил за него веревку, привязанную к крыше, потянул, и стала подниматься вверх крыша. Появились окна и дверь.

Изобретатель вошел в голубой домик, устало лег на топчан и закрыл глаза.

– Как себя чувствуешь? – послышалось из кухни.

Он промолчал. Жена вошла, села на край топчана и ласково погладила его по волосам.

– Не переживай,– сказала,– подумаешь, не приняли. Усовершенствуешь – в следующий раз примут.

– Сколько можно совершенствовать! – вскричал он.Сколько?! Ведь они сегодня приняли какой-то электромассажер.

Ей нечего было ответить. Ей было жаль его. Она уже давно поняла, что ошиблась, выйдя замуж за неудачника.

– У меня идея,– с наигранной веселостью сказала она.Пусть твой “кейс” превратится в…

– Хватит! – Он закрыл лицо руками.– Хватит! Не хочу больше слышать о “кейсе”!…

– Хорошо, не буду,– миролюбиво согласилась жена, потому что решила быть терпеливой.– Ты, наверное, проголодался. Сейчас приготовлю тебе яичницу. Если еще остались яйца…

ГОЛОСА МОЛОДЫХ