Текст книги "Не ври мне, Киса (СИ)"

Автор книги: Юма Гулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА 21.

В субботу Денис сказал, что ему нужно уехать на несколько часов.

– У товарища в Подмосковье проблемы с сервером. Просил помочь.

– И надолго ты?

– Часа на три. Может, на четыре.

Он подошёл к ней, наклонился, поцеловал в макушку.

– Ты справишься?

– Мне тридцать пять, Денис. Я могу прожить без няньки.

– Я не про няньку. Я про руки.

Она подняла руки, сжала в кулак. Получилось. Не идеально, но получилось.

– Справлюсь.

– Если что – звони. Я сразу приеду.

– Езжай уже.

Он ушёл, и она осталась одна. Тишина в квартире была какой-то неправильной, пустой. Без его шагов, без его голоса, без запаха кофе, который он варил в течение дня.

Она прошла на кухню, налила себе чай. Пальцы дрожали, когда она брала чашку, но она удержала. Маленькая победа. Она пила чай, смотрела в окно на падающий снег и думала о том, какое это странное чувство, когда ждёшь, что человек вот-вот вернётся.

Звонок в дверь раздался через час.

«Так быстро?», – подумала Наташа, направляясь к двери. Она открыла, не глядя в глазок. И опешила. На пороге стояла Ольга.

– Здравствуй, Наташа.

Ольга была в чёрном пальто с меховым воротником, с идеальной укладкой, с той самой королевской осанкой, которая делала её похожей на приму Большого театра, случайно занесённую в обычную московскую квартиру. В руках – пакет. Дорогой, с золотым тиснением. За спиной – никого. Приехала одна.

Наташа стояла в дверях, не двигаясь, не приглашая войти.

– Можно войти? – спросила Ольга. В её голосе не было ни тени сомнения, что ее впустят.

– Зачем? – спросила Наташа.

Ольга усмехнулась. Коротко, одними уголками губ.

– Хорошо встретила. Я, знаешь ли, по-человечески пришла. С миром.

– С миром? – Наташа прислонилась к косяку, скрестила руки на груди. – Оль, после прошлого нашего такого разговора я чуть не сдохла в сугробе.

Ольга поморщилась.

– Драму не разводи. Не сдохла же.

Наташа почувствовала, как где-то в груди начинает закипать знакомая, горячая волна. Вот она, Ольга. Настоящая. Без этих дурацких попыток казаться раскаявшейся.

– Заходи, – сказала Наташа, отступая. – Раз пришла.

Ольга вошла в прихожую, огляделась. Взгляд задержался на мужской обуви – кроссовках Дениса, которые он вечно кидал посреди коридора. На вешалке – его куртка. На тумбочке – его ключи от квартиры в Питере.

– Значит, здесь живёт, – сказала Ольга.

– Он так решил.

Она повернулась к Наташе, и на её губах заиграла лёгкая, почти невинная улыбка. Такая же была у Дениса, когда он называл её «кисой». Только у него – тёплая, а у этой – холодная, как лёд на речке в феврале.

– Надя мне всё рассказала, – продолжала Ольга, снимая пальто и укладывая его рядом с собой на диван. – Как ты в машине застряла. Как Денис тебя искал. Как в больнице лежала. – Она помолчала, разглядывая идеальный маникюр. – Драматично вышло.

– Драматично, – эхом отозвалась Наташа.

– Уютно у тебя, – сказала Ольга. – Только... – она повернулась, окинула Наташу взглядом с головы до ног, – ты, конечно, прости, но выглядишь неважно. Бледная. И похудела.

– Реабилитация, – коротко ответила она. – Аппетит не тот.

– Бедная, – Ольга покачала головой, и в этом «бедная» не было ни капли сочувствия. Было другое. Удовлетворение? Злорадство? Наташа не могла разобрать, но осадок остался. – Я, если честно, удивилась, когда Надя сказала, что ты в Москве. Думала, ты останешься в центре подольше. Говорят, там очень хорошие условия.

– Мне надоело лежать в больничной палате, – Наташа прошла к креслу, села напротив нее. Ноги вдруг стали ватными. – Я решила, что дома восстанавливаться быстрее.

– Дома, – повторила Ольга. – Да, конечно. Тем более что теперь у тебя есть... помощник.

Она сказала «помощник» так, будто речь шла о сиделке или санитаре. Наташа сжала челюсть. Пальцы на руках дёрнулись, но она заставила себя не показывать эмоции.

– Денис помогает мне, – сказала она ровно. – Пока руки не восстановятся.

– Да-да, я знаю, – Ольга присела на край кресла, выпрямив спину так. – Он мне сам звонил. Рассказывал. Про массажи, про процедуры... – она сделала паузу, и эта пауза была тягучей, как патока. – Знаешь, я всегда знала, что он добрый мальчик. С детства. Чужую боль чувствует острее, чем свою. Это у него от отца. Николай такой же – вечно тащит домой бездомных котят, больных птиц...

Наташа молчала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что хотела услышать, как далеко это может зайти.

– Ты, наверное, ждёшь, что я извинюсь? – Ольга подняла голову. В её голосе не было ничего, кроме спокойной, ледяной уверенности. – Так вот. Не дождёшься. Я не извиняюсь за то, что выставила тебя, – Ольга говорила ровно, будто обсуждала меню на ужин. – Ты спала с моим сыном. В моём доме. Под моей крышей. Пока я пила с тобой чай и называла подругой.

– Спала, – кивнула Наташа. – С твоим взрослым сыном. Которому двадцать пять. Который сам принимает решения.

– Двадцать пять, – Ольга скривилась. – Двадцать пять, а ведёт себя как мальчишка. Бросается на мужиков в клубах. Бросает всё и тащится за бабой, которая старше его на десять лет. Это, по-твоему, взрослые решения?

– Это его решения.

– Его, – Ольга встала. Теперь она была в полный рост. Даже без каблуков, она все равно была выше Наташи, поэтому ее взгляд казался еще более высокомерным. – Его решения. Которые ты спровоцировала.

Наташа медленно выдохнула.

– Слушай меня, Оль, – раздражение уже било в виски, застилало глаза, но она держалась. – Я тебя не звала. Ты пришла сама. Ты сейчас начнёшь мне рассказывать, какая я старая развратница, которая соблазнила твоего невинного мальчика? Давай. Я слушаю.

Ольга сощурилась.

– Невинного? – переспросила она. – Нет, Наташ, невинным он был только в твоих мечтах. Но если ты думаешь, что я позволю тебе разбить ему жизнь, потому что тебе захотелось почувствовать себя молодой...

ГЛАВА 22.

Дверь захлопнулась перед самым носом. Ольга даже отшатнулась – так неожиданно, так оглушительно громко прозвучал этот удар в тишине подъезда. Она стояла на коврике, прижимая к груди пальто и дорогой пакет, и не могла пошевелиться. В голове было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то взял ластик и стер все мысли, оставив только белый шум.

«Меня выгнали, – медленно, с трудом пробивалось сквозь вакуум. – Меня. Выгнали. Как собаку».

Ольга перевела взгляд на дверь. Обычная дверь, коричневая, с медной ручкой, которую она, перед тем, как нажать кнопку звонка, разглядывала с мыслью «надо бы поменять, старье какое-то». Теперь эта дверь была закрыта. Навсегда. И за ней – эта выскочка, эта конченная, злая женщина…

Она сжала пальто так, что побелели костяшки. Дорогая ткань, итальянский кашемир, смялась под пальцами, но Ольга не замечала. Она смотрела на дверь и чувствовала, как где-то глубоко в груди поднимается что-то горячее, неконтролируемое.

Гнев. Ольга зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Она – дипломат. Она умеет держать лицо. Она не позволяет эмоциям управлять собой. Она...

Она с размаху ударила кулаком в дверь. Раз. Два. Три.

– Открой! – голос сорвался на крик, и этот крик эхом разнесся по подъезду, ударился о стены, вернулся обратно, насмешливый, чужой. – Ты слышишь меня?! Открой!

За дверью было тихо.

Ольга ударила еще раз. Кулак болел – она даже не поняла, когда успела его разбить. На костяшках выступила кровь, яркая, алая. Она смотрела на эту кровь и не узнавала себя. Она никогда не была такой. Никогда. Даже когда Колька изменял с той секретаршей, даже когда на работе подставили, даже когда мама умерла – она держалась. Плакала в подушку по ночам, но держалась.

А сейчас ее размазывало. Размазывало по этой дурацкой лестничной клетке, с разбитым кулаком и истерикой, которую она не могла остановить.

– Ты пожалеешь, – прошипела она, прижимаясь лбом к холодной двери. – Ты пожалеешь, что связалась с моим сыном. Что влезла в нашу семью. Что посмела поднять на меня руку.

Она помолчала. Вспомнила, как Наташа схватила ее за локоть – больно, жестко, по-хамски. Как тащила к двери, как вытолкнула, как швырнула следом пальто и пакет, как будто она была не человек, а мусор.

– Я уничтожу тебя, – сказала Ольга в закрытую дверь. Тихо, спокойно, почти ласково. – Ты не знаешь, на что я способна. Ты думаешь, я просто мать, которая переживает за сына? Ошибаешься. Я – Ольга Власова. У меня связи, деньги, возможности. Я сделаю так, что ты потеряешь всё. Работу. Друзей. Репутацию. Я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты посмотрела в сторону моего сына.

Лифт спускался медленно. Ольга стояла, глядя на свое отражение в зеркальных дверцах – идеальная укладка, дорогое пальто, бешеные глаза.

– Сука, – прошептала она, и слово повисло в тесном пространстве кабины. – Дрянь такая.

В ушах всё ещё звенело от Наташиного крика: «Пошла вон!». Её вышвырнули, как помойного кота. Двери лифта открылись. Ольга вылетела в подъезд, едва не сбив с ног соседку с собачкой.

– Осторожнее! – пискнула та.

– Сама смотри, куда прешь, – процедила Ольга, даже не взглянув.

На улице ударил мороз. Ольга вдохнула – глубоко, жадно, – но холод не остудил. Наоборот, он будто подлил масла в огонь. Она стояла посреди заснеженного двора, сжимая в руках ключи от машины, и чувствовала, как ее колотит от бешенства. Снег усиливался: он кружил и падал на меховой ворот пальто, путался в волосах, вынудив Ольгу накинуть капюшон. А она шла и чувствовала, как ее наполняет ярость. Белая, слепящая, как этот снег, в котором едва не умерла Наташа.

«Лучше бы ты сдохла в тот день», – прозвучала в голове мысль, от которой женщине самой вдруг стало не по себе.

А в это самое время, в Солнцево, в одноэтажном уютном доме, панорамные окна которого выходили на собственный заснеженный сад, Надя Мигунова поставила последнюю чашку на полку в кухне.

– Ну всё, Володь, – игриво прощебетала женщина, вытирая руки о фартук с дурацким принтом «Лучшая хозяйка вселенной». – Считай, что обжились.

– Ты у меня самая настоящая волшебница, – мужчина подошёл и обнял жену со спины. Уткнулся носом в шею и с аппетитом вдохнул аромат нежной кожи, пахнущей ванилью и чем-то домашним, таким родным, от чего внутри разливалось тепло. – Может, это? Тряхнём стариной, пока дети в школе?

Надя весело запищала, когда Володя подхватил её на руки. Легкую, смеющуюся, с растрепавшимися волосами – она чувствовала себя девчонкой, которой только что сделали предложение. Он понёс её в спальню – через гостиную, мимо ещё не разобранных коробок с книгами и старой лампы, которую они везли из Питера.

Кинул на кровать. Надя взвизгнула и засмеялась, глядя снизу вверх на его довольное, раскрасневшееся лицо.

– Володь, ты с ума сошёл! Среди бела дня!

– А кто запретит? – он навис над ней, опираясь на локти, и в глазах его плясали чертики. – Дети в школе, соседей нет. Самое время...

И в этот момент из коридора раздались голоса:

– Лол, кек, чебурек, Кира – лысый узбек.

– Мама! Стас меня обижает! Хватит, сколько можно?

– Вот и тряхнули, – хихикнула Надя, поправляя растрепавшуюся кофту.

Володя тяжело вздохнул, откинулся на подушки и прикрыл глаза ладонью.

– Я их убью. Просто убью. И следователь пусть потом разбирается.

– Не убьёшь, – Надя чмокнула его в щёку и встала с кровати. – Любишь ты их слишком сильно.

– Это недостаток твоего воспитания, – буркнул Володя, но глаза уже смеялись.

С коридора послышался звук падающих ботинок и топот ног. А потом в спальню влетели двое – Стас, двенадцатилетний егоза с вечно взлохмаченными волосами, и Кира, восьмилетняя принцесса с косичками, которые уже расплелись наполовину.

– Мам, он обзывается! – Кира ткнула пальцем в брата.

– А она ябеда! – парировал Стас.

– А ты…

– Стоп! – Надя подняла руку, останавливая разгорающийся скандал. – Обувь сняли? Руки помыли? За стол!

ГЛАВА 23.

Надя устроилась в углу большого дивана в новой гостиной, поджав под себя ноги. На ней был мягкий флисовый костюм цвета топлёного молока: толстовка с длинными рукавами и такие же уютные штаны с манжетами. Володя говорил, что она похожа на «облачко с ножками», каждый раз, когда женщина его надевала. Волосы, собранные в небрежный пучок на макушке, давно высохли, и несколько волнистых прядей выбились, щекоча шею.

Она взяла телефон, улыбнулась собственным мыслям – и тут же поймала себя на том, что крутит в пальцах край рукава, теребит мягкую ворсистую ткань. Привычка. С детства: когда волнуешься – тереби что-нибудь. Раньше были косички, теперь – кофта.

– Аллё, – голос Наташи звучал глухо, но Надя решила не акцентировать на этом внимание.

– Привет, белоручка! – женщина откинулась на мягкую спинку дивана, зарылась плечами в подушки. За панорамным окном сыпал снег, белый, пушистый. – Как там наши пальчики? Уже «Фанту» открываешь без посторонней помощи?

Она болтала и рассматривала гостиную: новые полки из светлого дерева, стопку ещё не разобранных книг на журнальном столике, чашку с недопитым ромашковым чаем на подставке рядом. Чай давно остыл, но Надя всё равно иногда подносила её к губам – просто по привычке, чтобы занять руки.

– Фанту? – голос Наташи стал чуть живее. – Это же сплошные консерванты. Только вода, Надь, и то без газа.

– Ой, да ты зануда, – Надя закатила глаза, хотя подруга её не видела. – Врачи-то наши что говорят? Скоро пальцы в норму придут?

– Врачи говорят – ждать, – Наташа хмыкнула. – Глубокие нервные структуры не повреждены, поэтому здесь больше вопрос в психосоматике.

– У меня, кстати, есть отличный психолог.

– Даже не думай. Все эти психологи – для уникальных снежинок.

Надя вздохнула, но не обиделась. Она знала Наташу – если та сказала «нет», значит, нет. Даже если это глупо.

– Наташ, то, что ты пережила – очень большой удар по психике. Ты была на пороге смерти, а это не шутки.

– Я каждый день видела перед собой смерть, на работе, Надь. Закрыли разговор.

Надя открыла рот, хотела настоять, но передумала. Бесполезно. Наташа непробиваемая. Если она решила, что психологи для «снежинок», то никакой аргумент ее не возьмет. Разве что время. Или Денис.

– Ладно, – вдохнула Надя. – Хозяин – барин. Но если что – номер у тебя есть.

– Не понадобится, – Наташа даже не усомнилась. А потом, чуть поменяв интонацию, спросила уже почти обычным голосом: – Лучше расскажи, как там твой переезд. Дети освоились? Володя не ноет?

Надя выдохнула с облегчением – тема сменилась, и это было хорошо.

– Ой, Наташ, – она оживилась, заулыбалась. – Ты бы видела эту гостиную. Володя полки повесил, наконец-то. Я ему неделю мозг выносила. Светлые такие, из ясеня. Книги расставила – красота. Кира уже подружилась с девочкой из соседнего дома. Стас вчера с мальчишками в снежки играл, пришёл мокрый как мышь, но счастливый.

– А школа?

– Нормально. Приняли хорошо. Малые говорят, что учителя строгие, но справедливые. Кира уже новую учительницу обожает, потому что та разрешает на уроках рисования не только домики рисовать, но и монстров.

– Это правильно, – сказала Наташа. – Монстры полезнее домиков. Развивают фантазию.

– Кстати, о монстрах, – Надя нервно хихикнула. – Ольга у меня твой адрес попросила. Она, о чудо, вдруг «осознала, что была неправа» и захотела извиниться. Правда, я ей так и не сказала, что вы с Дэном вместе живете.

– Спасибо, извинилась, так извинилась.

Надя поёжилась – будто Наташин голос пробился сквозь динамик ледяным сквозняком. Она представила лицо подруги – ледяное, с этим её фирменным прищуром, который студенты в морге боялись больше, чем трупов.

Наташа слышала, как она дышит – часто, нервно, – и представляла, как подруга сейчас сидит дома, теребит что-то в руках и кусает губы. Этот образ был таким родным, таким привычным, что у неё внутри что-то дрогнуло. Но только на секунду.

– Надь, – сказала Наташа, стараясь, чтобы голос звучал мягче, но получалось хреново, – я тебя люблю. Ты моя лучшая подруга. Но если ты ещё раз дашь мой адрес кому-то без моего ведома, я тебя собственноручно вскрою. И скажу, что ты умерла от глупости. Естественная причина.

– Ой, да перестань, – Надя всхлипнула. – Ты же не сможешь без меня. Кто тебе будет рассказывать анекдоты? Кто будет жаловаться на Володины выходки, на неугомонную свекровь?

– Я найду другую подругу, – отрезала Наташа. – Моложе. Сговорчивей. Которая не будет сливать мой адрес своим психопаткам-сёстрам.

– Наташ! – Надя возмущённо выдохнула. – Ольга не психопатка. Она просто... она просто...

– Кто? – подсказала Наташа. – Стерва? Манипуляторша? Женщина, которая чуть не угробила меня из-за того, что я сплю с её сыном?

– Она хотела как лучше, – уже без всякой уверенности пробормотала Надя.

– Знаешь, куда ведут дороги, вымощенные «хотела как лучше»?

Надя вздохнула. Тяжело, шумно, с каким-то даже облегчением.

– Ты права, – сказала она тихо. – Я дура. Просто... она так просила, Нат. Она сказала, что осознала, что была неправа. Что хочет извиниться. Что ей стыдно. Она даже плакала, представляешь? Ольга – и плачет. Я ей поверила.

– Она актриса, – Наташа усмехнулась, и усмешка вышла горькой. – Она всегда была актрисой. Просто раньше она играла для чужих, а теперь – для своих.

– Что она тебе сказала? – спросила Надя осторожно. – Когда пришла?

Наташа помолчала. Посмотрела на свои руки. «Ты для него кто? Мамочка, которая его пожалеет? Или просто потасканная дырка?» – зазвенело снова в ушах. Эти слова до сих пор сидели в ней, как заноза. Глубоко. Болезненно. Нагноившаяся рана, которую она не могла вычистить.

– Достаточно, – сказала она наконец. – Она сказала достаточно, чтобы я поняла: она не извиняться пришла. А унизить.

– И что ты?

– Выгнала её, – Наташа почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. – Вытолкала за дверь.

ГЛАВА 24.

– Киса-Киса-Киса, – раздался игривый голос у уха. Денис прижался к её спине, обвил руками талию и уткнулся носом в макушку. От него пахло морозом, снегом и тем самым цитрусовым парфюмом, которым теперь, казалось, пахла вся квартира.

– Ты холодный, – запищала Наташа.

– А ты тёплая. Согреешь.

Наташа фыркнула, но уголки губ уже предательски ползли вверх. Она повернулась и упёрлась ладонями ему в грудь – пальцы всё ещё слушались неидеально, но хватило, чтобы почувствовать, как под свитером напряглись мышцы.

– Ты невыносимый, Власов.

– А ты – очень красивая. Мы чертовски друг другу идем, – он наклонился и быстро чмокнул её в кончик носа, потом в щёку, потом в уголок губ. Дразнил. Намеренно. – Как твои пальчики? Уже готовы к сложным операциям? Например, к расстёгиванию моей ширинки?

– Денис! – она попыталась оттолкнуть его, но он только засмеялся и прижал крепче, поднимая её за бёдра и усаживая на островную столешницу. Теперь они были почти одного роста. Его ладони остались на её талии, большие пальцы медленно поглаживали кожу под одеждой.

– Что Денис? – игриво скривился он. – Я целый день думал об этой аппетитной попке, – он сжал её ягодицы своими большими ладонями. Встал между её ног, целуя шею.

– Ты... – начала она, но договорить не успела.

Его губы нашли то место за ухом, от которого у неё всегда подкашивались колени. Даже сидя на столешнице. Наташа вцепилась ему в плечи, пальцы предательски дрожали, но не от слабости – от нетерпения.

– Я что? – пробормотал он, спускаясь поцелуями ниже, к ключице. – Что я, Киса?

– Ты невыносимый, – выдохнула она, запрокидывая голову.

– Это ты мне уже говорила, – он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде плясали чертики, но где-то глубоко тлело что-то серьёзное, жадное. – А вот то, что у тебя под кофточкой... я ещё не всё изучил.

Он потянул ткань вверх, и Наташа послушно подняла руки, позволяя стянуть кофту через голову. Бюстгальтер полетел следом – Денис расстегнул его одной рукой, даже не глядя, и она подумала: «Чёрт, откуда у него такая сноровка?»

– Ты не представляешь, как я по тебе соскучился, – прошептал он куда-то в ложбинку между грудей. А потом посмотрел на нее снизу вверх.

– Не смотри так, – попросила она шёпотом.

– Как?

– Будто я – весь твой мир.

– А ты и есть весь мой мир, – он погладил её по щеке, провёл большим пальцем по губе. – Ты не поняла ещё?

Но она не ответила. Не могла. Потому что если бы открыла рот, то сказала бы что-то, что было страшнее любого признания. Что-то про то, что она тоже никогда так ни по кому не скучала. Что он – её первый нормальный мужчина. Что она боится этого до чёртиков.

Вместо этого она потянула его за ремень, расстегнула джинсы, и Денис помог ей, стаскивая их вместе с боксерами, неловко, торопливо, чуть не упав, когда запутался в штанине. Наташа рассмеялась – громко, искренне, откидываясь назад на руках.

Денис всегда был эмоциональным, темпераментным, но сегодня больше чем обычно.

Наташа успела подумать: «Может, по дороге чайку хлопнул?» – но вслух не сказала, лишь едва слышно хихикнула, когда Денис поцеловал её в живот. Губы – горячие, влажные – оставили дорожку на коже, и она выгнулась, сама не понимая, то ли щекотно, то ли слишком приятно.

– Ты чего хихикаешь? – он поднял голову, в глазах – подозрение и улыбка одновременно.

– Ничего, – она закусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. – Просто... ты сегодня какой-то... энергичный.

– А ты против? – его бровь поползла вверх.

– Нет, – честно призналась она.

Денис хмыкнул, но допытываться не стал – опустился ниже, целуя её длинные, поджарые ноги. Пальцы его гладили икры – медленно, вверх-вниз, разминая уставшие мышцы. Наташа прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение дня уходит под его ладонями.

– У тебя красивые ноги, – сказал он, почти мурлыча. – Знаешь?

– Знаю, – она не стала скромничать. – Я вообще вся красивая.

– Самоуверенная какая. Но ты права.

Он целовал пальцы на ногах – нежно, как будто это было что-то драгоценное. Наташа дёрнулась от щекотки, но он придержал её за щиколотку, не давая отдёрнуться. Коснулся губами изгиба стопы.

– Денис, это... – она запнулась, потому что это было странно и приятно одновременно. – Зачем?

Он поднял голову, встретился с ней взглядом.

– Каждый сантиметр тебя достоин любви.

– Ты ненормальный, – выдохнула она.

– Нормальный, – он продолжил целовать, поднимаясь выше. – Просто я люблю тебя. Всю.

Его губы скользили по внутренней стороне бедра – медленно, дразняще, то касаясь, то отстраняясь. Наташа замерла, не дыша. Каждый миллиметр кожи пылал, каждый нерв был обнажён, каждый волосок на руках вставал дыбом.

Он остановился ровно там, где тонкая кожа бедра переходила в самое чувствительное место. Пальцами раздвинул её, не спрашивая разрешения, коснулся языком, и Наташа выгнулась, вцепляясь в дерево столешницы.

Она хотела сказать что-то колкое. Язык уже сформировал первую букву, но в следующее мгновение Денис сделал такое движение – языком, губами, пальцами – что все мысли, включая самые остроумные, вылетели в форточку, как перепуганные птицы.

– Денис…

Он не отвечал – только мычал что-то одобрительное, и вибрация от этого мычания проходила сквозь неё, добираясь до самых глубин.

– Ты сегодня... – она пыталась говорить, но слова распадались на слоги. – Ты слишком...

Он поднял голову. Взгляд из-под густых ресниц – тёмный, расширенный, опасный.

– Что? – спросил он, не переставая гладить её пальцами. – Слишком медленно? Слишком сильно? Слишком... хорошо?

– Слишком много, – выдохнула она, и это было правдой. Его было так много – внутри, вокруг, везде, – что она задыхалась.

Наташа кончила с тихим, протяжным криком, который зажала ладонью, чтобы не беспокоить соседей – хотя кого она обманывала, соседи, наверное, уже привыкли. Её трясло, пальцы дрожали, колени сводило судорогой.