Текст книги "Не ври мне, Киса (СИ)"

Автор книги: Юма Гулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА 17.

– Ну и нахер! Нахер это все! И этот отпуск, и Тимофея, и Дениса, и меня нахер! – Наташа шла по сугробам, пробираясь к своей машине так, чтобы ее никто не увидел.

Можно было, конечно, пойти по расчищенной дорожке, как нормальные люди, но проблема была как раз в том, что нормальные люди сейчас сидели в гостиной, которая выходила на эту самую дорожку.

Она шла, злая, раздраженная. Всё цепляясь за тот момент в спальне, когда пришла Ольга. Она, тридцатипятилетняя женщина, доктор наук, пряталась под кроватью, как нашкодившая кошка. Как последняя идиотка, которой не хватило мозгов просто встать, натянуть эту дурацкую пижаму с пряниками и выйти с высоко поднятой головой. Нет. Она, патологоанатом с десятилетним стажем, женщина, которая видела вещи и пострашнее матери своего… А кем он ей был? Любовником? Мальчиком для утех? Она сама не знала.

А тогда, в полседьмого утра, когда она услышала голос Ольги за дверью, когда услышала стук в дверь, в голове нажалась какая-то красная кнопка. И она, вместо того чтобы встать и выйти, скатилась с кровати и нырнула под неё. Благо кровать была высокая, деревенская, с пространством для всякого хлама. И для позора – тоже.

Она лежала там, прижимаясь спиной к холодному полу, и смотрела, как в щель между полом и покрывалом входят ноги в домашних тапках. Ольгины ноги. Остановились у кровати. Сердце колотилось где-то в горле. «Только не это, только не сейчас, только не так».

– Денис, – голос Ольги был спокойным, будничным. – Ты спишь?

– М-м-м, – сонно отозвался он. – Мам? Что случилось?

– Ничего. Я просто хотела сказать, что мы с Надей едем в магазин. Может, вам что-то нужно?

Наташа замерла. Ей казалось, что стук её сердца слышен на всю комнату.

– Нет, – голос Дениса звучал спокойно, но в нём было что-то странное. – Нам ничего не нужно.

«Нам». Он сказал «нам». Наташа зажмурилась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ну хорошо, – Ольга помолчала. – Ты, главное, выспись. Вчера был тяжёлый день.

– Угу, – отозвался он.

Пауза. Наташа лежала под кроватью, не дыша, и молилась всем богам, чтобы Ольга ушла. Потом она услышала странный звук. Сдавленный, короткий. Денис. Он пытался сдержать смех.

Наташа приоткрыла один глаз, пытаясь понять, что происходит. В щель было видно, как Ольга повернулась к выходу, и в этот момент Денис... Денис издал ещё один звук. Похожий на всхлип. Или на подавленное фырканье.

– Ты чего? – голос Ольги стал настороженным.

– Ничего, – ответил он, и в голосе отчётливо слышалась улыбка. – Просто... нос заложило. Аллергия, наверное.

– На что? – Ольга явно не поверила.

– Не знаю, – Денис кашлянул. – На утро.

Наташа лежала под кроватью, слушала этот диалог и чувствовала, как её охватывает жгучий стыд. Он ржёт. Он сейчас, блин, лопнет от смеха, пока она тут прячется под кроватью, как трусливая крольчиха. Она представила его лицо – наверняка красное от натуги, глаза блестят, губы закушены, чтобы не рассмеяться в голос. И ей захотелось выползти, встать, посмотреть на него и сказать: «Ну что, весело тебе?»

Но она не выползла.

Ольга постояла ещё секунду, потом вышла. Дверь закрылась. И только тогда Денис не выдержал – рассмеялся. Негромко, приглушённо, но так, что кровать ходуном заходила.

– Наташа, – позвал он, когда отсмеялся. – Выходи. Она ушла.

Она не двигалась. Лежала на холодном полу, глядя в деревянное днище кровати, и чувствовала, как слёзы стыда подступают к глазам. Какой позор. Господи, какой позор. Ей тридцать пять лет, у неё два высших образования, она работает с мёртвыми, потому что живых боится до усрачки. И сейчас она лежит под кроватью, потому что боится…а чего она боится, собственно говоря?

– Наташ, – он заглянул под кровать, и она увидела его глаза – смеющиеся, но тёплые. – Ты там не замерзла?

– Отстань, – прошептала она.

– Иди сюда, – он протянул руку. – Всё уже. Она ушла.

– Я не могу, – её голос дрогнул. – Я умерла. От позора.

Уже после того, как Наташа приняла душ, накрасилась и сделала укладку. Успела позавтракать и потрепаться обо всем с Надей и Володей, она шла по коридору, и ее резко схватила за руку Ольга. Схватила и потащила за собой.

Ольга тащила её в свою комнату – ту, что в конце коридора, подальше от любопытных ушей. Наташа даже не сопротивлялась. Во-первых, потому что не ожидала такого напора. Во-вторых, потому что за этим напором чувствовалась не злость, а что-то другое. Ольга, обычно, не хватала людей за руки.

Дверь закрылась. Ольга отпустила её, отошла к окну, встала спиной. Наташа осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя ученицей, которую вызвали к директору. Только директриса была в дорогом кашемировом свитере и с идеальной укладкой, а ученица – в свежевыглаженной рубашке и с сердцем, которое колотилось где-то в горле.

– Оль...

– Не надо мне «Оль», – перебила та. Голос у неё был спокойным, но в нём чувствовалась такая сила, что Наташа невольно выпрямилась. – Я всё понимаю. Я не слепая и не глухая. Я видела, как он на тебя смотрит. Семь лет, Наташа. Семь лет мой сын сходит по тебе с ума. И я делала вид, что ничего не замечаю. Потому что ты – моя подруга. Потому что я думала: это пройдёт. Он молодой, у него будут другие. А ты... ты взрослая, умная женщина, ты не позволишь себе вляпаться в такую историю.

– Оль...

– Дай закончить, – Ольга подошла ближе. – А теперь я просыпаюсь утром, иду к сыну – просто хочу проверить, как он после вчерашнего, – и что я вижу? Твою пижаму на полу.

Она замолчала, поджав и без того тонкие губы. Смотрела на Наташу с такой болью и брезгливостью, что та сама почувствовала себя дрянью.

– Тебя позвали в дом моих родителей, – сказала Ольга, и каждое слово падало, как тяжёлый камень. – Встретить Новый год. Семейный праздник. Тебя приравняли к члену моей семьи, Наташа. А ты взяла и нагадила мне в душу.

Наташа стояла, прижавшись спиной к косяку, и чувствовала, как подкашиваются ноги. Она не знала, куда девать глаза, не знала, что сказать, не знала, как защищаться. Потому что Ольга была права. Во всём.

ГЛАВА 18.

– Стой! – Надя схватила мужа за руку. – Ты куда?

– За ней. На трассу. Она не могла далеко уехать, бензин у неё не полный. Я успею.

– Володя, ты не поедешь, – голос Ольги стал твёрже. – Там метель, ты сам говорил. МЧС. Ничего с ней не случится, она опытный водитель, она...

– Она баба, которая на эмоциях рванула в такую погоду! – рявкнул Володя. – Оль, ты что, не понимаешь? Она может застрять. Она может замёрзнуть. Она может...

Он не договорил. В прихожей послышались шаги – быстрые, тяжёлые. Денис спускался по лестнице, и лицо у него было такое, что Надя невольно отступила.

– Что случилось? – спросил он, оглядывая комнату. – Я слышал крики.

Все молчали. Ольга смотрела в пол. Надя – на него.

– Наташа уехала, – сказала она наконец. – В Москву.

Денис замер. В его лице что-то изменилось.

– Что? – переспросил он.

– Она уехала, – повторила Надя. – И не берёт трубку.

Он не сказал ни слова. Просто развернулся, схватил с вешалки куртку и вышел. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.

– Денис! – крикнула Ольга, бросаясь за ним. – Денис, вернись!

Но он уже заводил свою машину, и двигатель взревел так, будто это был не автомобиль, а зверь, которого выпустили на волю.

– Я поеду с ним, – Володя натянул шапку, сунул в карман фонарик.

Наташа ехала уже больше часа, когда поняла, что попала в ловушку. Снег валил так, что дворники не справлялись, превращая лобовое стекло в мутное, пульсирующее пятно. Метель усилилась. Сначала она просто валила – белая, густая, залепляющая глаза. Наташа включила дальний свет, но он только бил в стену снега, отражался, слепил. Пришлось сбавить до ближнего, ехать вслепую, на ощупь. Дорога сузилась до одной полосы, потом до колеи, потом колею замело. «Лексус» начал рыскать, заносить, и Наташа вцепилась в руль, чувствуя, как шины теряют сцепление с тем, что когда-то было асфальтом.

Она не знала, где свернула не туда. Может, на том повороте, где указатель был завален снегом. Может, чуть раньше, когда решила, что срезать через лес будет быстрее. А может, это было не решение, а паника – просто газануть, уехать как можно дальше от этого дома.

Наташа выключила зажигание, посмотрела на приборную панель. Стрелка топлива показывала четверть бака. Хватит, чтобы прогреть машину, подумала она. Хватит, чтобы переждать метель. Хватит, чтобы подумать, что делать дальше.

Она завела двигатель снова, включила печку на полную. Тёплый воздух подул в лицо, и она выдохнула с облегчением. Всё будет хорошо. Сейчас метель утихнет, она выберется, доедет до города, снимет номер в гостинице, выспится, а завтра...

А завтра что? Завтра она снова будет одна. В своей квартире. В своей работе. В своей жизни, где нет места для него. Где она сама не оставила места.

Она достала телефон. Ноль сигнала. Попробовала набрать 112 – вызов не проходил. Написала сообщение Денису – не отправлялось. Надя, Володя, скорая – всё уходило в никуда, в эту белую, глухую пустоту.

– Отлично, – сказала она вслух. – Просто отлично.

Прошёл час. Метель не утихала. Стрелка топлива опустилась до красной отметки. Печка дула уже не так горячо, и Наташа начала чувствовать холод. Сначала пальцы – они онемели, перестали слушаться. Потом ноги.

Стрелка топлива легла на ноль. Двигатель чихнул и заглох. Печка дунула последний раз холодным воздухом и затихла. В салоне стало тихо. Очень тихо. Только ветер выл за окнами, заметая машину всё глубже, всё плотнее.

– Не спи, – сказала она себе. – Не спи, Наташа. Ты знаешь, что будет, если заснёшь.

Она знала. Каждую зиму к ним в морг привозили замёрзших. Сначала им становится тепло, а потом они засыпают. И не просыпаются. Она помнила их лица – спокойные, почти счастливые. Она не хотела быть среди них.

Она начала двигаться. Сжимать-разжимать пальцы, топать ногами, делать какие-то дурацкие упражнения в тесном салоне. Но холод был сильнее. Он высасывал тепло из каждой клетки, из каждого воспоминания, из каждой надежды.

Она снова попыталась включить телефон. Экран засветился – на секунду, прежде чем холод убил батарею. За эту секунду она успела увидеть, что сигнала всё ещё нет. Она легла на бок, свернувшись калачиком на заднем сиденье, натянув на себя всё, что было в чемодане. Свитера, кофты, шарфы – всё это было бесполезно.

Снаружи выл ветер. Снег залепил окна, превратив машину в белую капсулу. Внутри становилось всё темнее. Она закуталась в пуховик, натянула капюшон, спрятала лицо в воротник. Колени поджала к груди, обхватила руками, стараясь сохранить тепло. В машине было тихо. Очень тихо. Только ветер выл снаружи, заметая её всё глубже, всё плотнее.

– Я дура, – прошептала она. Голос прозвучал глухо, провалился в воротник. – Какая же я дура.

Снег всё падал. Ветка скребла по крыше, и этот звук казался ей шагами. Её сознание ускользало, и она уже не понимала, где реальность, а где сон.

Ей показалось, что кто-то зовёт её. Голос – далёкий, глухой, но такой знакомый. Она попыталась ответить, но язык не слушался.

– Наташа! Наташа!

Она улыбнулась. Ей казалось, что это он. Что он пришёл. Что всё будет хорошо. А потом она провалилась в тепло, в темноту, в тишину.

* * *

Она не сразу поняла, что это больница. Сначала был свет – белый, режущий, пробивающийся сквозь веки. Потом запах – лекарств, антисептиков, чего-то стерильного и чужого. И звук – мерный, настойчивый, пикающий где-то рядом. Наташа попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто к ним привязали грузила.

– Наташ? – голос был тихим, осторожным. Надин. – Наташ, ты слышишь меня?

Она с трудом разлепила глаза. Всё плыло, расплывалось, не хотело собираться в картинку. Белый потолок. Белые стены. Капельница, тянущаяся к руке. И лицо Нади – бледное, заплаканное, но улыбающееся.

– Надь... – прошептала Наташа. Голос был чужим, хриплым, будто не её.

– Слава богу, – выдохнула Надя. – Слава богу, ты очнулась. Ты меня напугала. Ты всех нас напугала.

ГЛАВА 19.

Реабилитационный центр «Возрождение» находился в сорока километрах от Москвы, в сосновом лесу, где воздух пах смолой и чем-то первозданно чистым. Здание было современным, стеклянным, с панорамными окнами, из которых открывался вид на заснеженные ели. Красиво. Как в рекламе. Как в фильме про людей, которые потом встают и уходят на своих двух ногах, благодарные судьбе за второй шанс.

– Ай, блять! – Наташа кинула ложку в стену. Следом полетела тарелка с супом.

Осколки разлетелись по кафельному полу, звякнув напоследок жалобно и тонко. Суп – с лапшой, которая уже разбухла до состояния киселя – растекся по белой плитке оранжевой лужей. Наташа смотрела на эту лужу и чувствовала, как где-то глубоко в груди пульсирует что-то горячее, колючее, совершенно неуправляемое. Хотелось разбить ещё что-нибудь. Тарелку. Стакан. Это чёртово стекло, за которым так уютно падает снег.

– Ну вот, – сказала она вслух. Голос прозвучал странно, хрипло. – Теперь ещё и супа нет.

Она попыталась сжать пальцы в кулак – и не смогла. Кисть слушалась плохо, пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, не желая сгибаться до конца. Как будто это были не её руки, а чьи-то чужие, пришитые наспех, кое-как. Наташа уставилась на них, и где-то в горле застрял короткий, злой всхлип.

– Вы чего? – в палату заглянула санитарка, молоденькая, с круглым лицом и вечно испуганными глазами. Увидела осколки, суп, присвистнула. – Ой, мамочки...

– Ой, мамочки, – передразнила Наташа. – Ой, беда. Тарелка разбилась. Вызовите МЧС.

Санитарка – кажется, её звали Света – не обиделась. Только вздохнула, поправила колпак и принялась собирать осколки совком. Работала быстро, ловко, привычно. Наташа смотрела на неё и думала: интересно, сколько таких тарелок она уже собрала. И сколько ещё соберёт.

– Наталья Сергеевна, – Света поднялась, держа в руках совок с осколками. – Я понимаю, вам тяжело. Но вы бы... ну... поаккуратнее. С посудой-то.

– Я заплачу, – отрезала Наташа.

– Да не в деньгах дело, – Света вздохнула, но спорить не стала.

Света вышла, прикрыв дверь. Наташа осталась одна. Опустила взгляд на свои руки – те лежали на коленях неподвижно. Она попыталась пошевелить большим пальцем. Пошевелился. Средним. Тоже получилось. А вот указательный только дёрнулся, согнулся наполовину и застыл, будто издевался.

– Да пошли вы, – прошептала она.

Руки не ответили.

Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Под веками всё ещё плавало то белое, снежное, холодное. Машина, занесённая по крышу. Тишина, такая густая, что звенит в ушах.

В дверь постучали.

– Занято, – буркнула Наташа, не открывая глаз.

– Это хорошо, что занято. Значит, не скучаешь.

Она узнала этот голос из тысячи. Сердце дёрнулось – куда-то вверх, к горлу. Наташа открыла глаза.

Денис стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках – пакет. Сам в белой футболке и белом халате поверх нее. Лицо у него было спокойное, даже чуть насмешливое, но глаза... глаза выдавали. Они смотрели на неё так, будто она могла исчезнуть в любую секунду.

– Я слышал, тут погром был, – он вошёл, скинул халат на спинку стула. – А я даже не при чём.

– Кто тебе сказал?

– Да внизу бабки обсуждают. Говорят, Дворецкая опять буянит, – он подошёл к кровати, поставил пакет на тумбочку. Внутри что-то звякнуло. – Я тебе суп привёз. Домашний. Надя сварила.

– Не хочу я суп.

– А меня хочешь? – он хитро поиграл бровями.

Наташа отвернулась к окну. Снег всё падал, залепляя стекло белыми хлопьями. Где-то там, за этим снегом, осталась её жизнь. Её работа. Её руки. А здесь, в этой стерильной белой коробке, от неё осталась только злость.

– Денис, – сказала она, не глядя на него. – Зачем ты приехал?

Он не ответил. Секунду стоял молча, а потом она услышала, как он опустился на стул. Стул скрипнул под его весом – жалобно, по-стариковски.

– Соскучился, – просто сказал он.

Наташа усмехнулась. Усмешка вышла кривая, злая.

– Соскучился, – повторила она. – На что тут смотреть? На руки? На ноги? Я сейчас на себя в зеркало смотрю – сама пугаюсь. А ты...

– А что я?

– А ты молодой, красивый, – она повернулась к нему, вложила в слова всю ту злость, которая кипела внутри. – Ты зачем здесь время теряешь? Иди, развлекайся. Девушек ищи, ровесниц. А я тут... как-нибудь.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда. И не говорил ничего. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел. Наташа выдержала секунд пять, потом отвела глаза.

– Не надо на меня так смотреть.

– Как?

– Как на больную.

– Я смотрю на тебя, как на любимую женщину, – сказал он спокойно. – Если тебе это кажется жалостью – проблема в тебе, а не во мне.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Он никогда не говорил так – прямо, без ухмылки, без этой своей вечной наглой игры. Он просто сказал «любимая женщина», и от этого слова стало тесно в груди, душно, как перед грозой.

– Я ложку не удержала, – вдруг сказала она, и голос дрогнул. – Понимаешь? Ложку. Суп несла, а пальцы... они просто... разжались. И всё.

– Руки восстановятся, – он сказал это так, будто дело было решённое.

– А если нет?

– Восстановятся.

– Ты врач? – она повысила голос, сама не ожидая от себя этой злости. – Ты, блять, нейрохирург? Ты видел мои анализы? Нет, ты просто пришёл, сел и говоришь: «Восстановятся». А если нет? Если я на всю жизнь останусь инвалидом? Что тогда?

Он поднялся. Медленно, не торопясь. Подошёл к кровати, сел на край, совсем близко. Наташа почувствовала запах мороза, снега и его – тёплый, живой, настоящий.

– Тогда, – сказал он, беря её руку в свои, осторожно, как будто она могла сломаться, – я буду кормить тебя с ложки. Сам. Каждый день. Пока не надоест.

– А если надоест?

– Не надоест.

Она хотела сказать что-то колкое, злое, чтобы оттолкнуть его, спасти от этой дурацкой, ненужной жертвенности. Но слова не шли. Потому что он смотрел на неё, и в его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только эта дурацкая, наглая уверенность. Такая же, как тогда, в ванной, когда он запер её и сказал: «Я буду проходить этот лабиринт, пока не найду твоё сердце».

ГЛАВА 20.

Три недели в «Возрождении» растянулись в вечность. Три недели уколов, массажей, ЛФК, слёз в подушку по ночам и тихой, упрямой борьбы, которую никто не видел. Три недели, за которые её пальцы научились сжиматься в кулак. Не полностью, не до конца, но хотя бы так, чтобы не ронять ложку. Три недели, за которые она возненавидела стеклянные стены, сосны за окном и бодрый голос инструктора ЛФК, который каждое утро говорил: «Дворецкая, начнём!»

Три недели, за которые Денис приезжал каждый день. С цветами, с книгами, с роллами, и с шашлыком, который он привозил в термосе, упакованном в три слоя фольги. Он сидел рядом, кормил её с ложки, когда пальцы отказывались слушаться, и рассказывал какую-нибудь чушь про работу, про соседей, про Катю, которая, оказывается, уже две недели как встречается «с каким-то чуваком, старше ее на двенадцать лет» . «Представляешь, – говорил он, обмакивая ролл в соевый соус, – а мама думала, что она будет моей невестой. Обломись, мамуля». Наташа слушала, улыбалась краешками губ и думала: «Что будет, когда меня выпишут?»

Теперь она знала.

– Я переезжаю к тебе, – сказал Денис, когда они выходили из стеклянных дверей реабилитационного центра.

Наташа замерла на крыльце, вдыхая морозный воздух полной грудью. Свобода пахла снегом и хвоей, и от этого запаха кружилась голова. Она взяла его за руку – машинально, привычно, и только потом поняла, что сделала это сама, не дожидаясь, пока он протянет ладонь.

– С чего это вдруг? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Чтобы помогать тебе. Пока руки не восстановятся, – он сказал это таким тоном, будто речь шла о погоде или о том, что на обед будет суп.

– Денис, я не инвалид, – она высвободила руку, спрятала в карман куртки. – Я могу сама себя обслуживать.

– Можешь, – согласился он. – Но зачем? Я буду рядом. Буду помогать. Готовить, убирать, делать массаж, возить на процедуры.

– У меня есть процедуры три раза в неделю, – отрезала Наташа. – Я могу ездить на такси.

– Можешь, – он не спорил. Просто смотрел на неё своими наглыми, насмешливыми глазами, в которых, если присмотреться, пряталось что-то другое. – Но я всё равно перееду.

– Ты не переедешь.

– Перееду.

– Денис, – она повысила голос, чувствуя, как злость поднимается из груди, горячая, знакомая. – Ты живёшь в другом городе. У тебя работа. Ты не можешь просто взять и переехать ко мне, потому что тебе так захотелось.

– Могу, – он пожал плечами. – Я работаю удалённо. Москва от Петербурга недалеко. А если захочу к родителям – доеду.

– А твоя жизнь? – она почти кричала. – Твои друзья, твой спортзал, твоя...

– Моя жизнь – это ты, – перебил он. Просто, без пафоса, как будто говорил, что снег белый. – Ты этого ещё не поняла?

Наташа открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она стояла на крыльце, в своём пуховике, с руками, спрятанными в карманы, и смотрела на этого невозможного парня, который ждал её семь лет, который вытащил её из снега, который кормил её с ложки, когда она не могла удержать её сама. И она хотела сказать: «Ты не понимаешь, что делаешь», «Ты испортишь себе жизнь», «Я не просила тебя жертвовать собой». Но вместо этого выдохнула:

– Ты совсем ненормальный, да?

– Абсолютно, – он нагло улыбнулся. – Ты только сейчас это поняла?

Квартира встретила её запахом пыли и тишины. Наташа стояла в прихожей, смотрела на знакомые стены, на вешалку, где висело её пальто, на обувную полку, где сиротливо стояли её туфли, и чувствовала себя чужой. Три недели в реабилитационном центре отвыкли от этого места. Или это место отвыкло от неё?

– Красиво, – сказал Денис, входя следом с двумя сумками. Он оглядел прихожую, заглянул в гостиную, присвистнул. – А я думал, у патологоанатомов в квартирах черепа и скелеты.

– Они в спальне, – буркнула Наташа, снимая куртку. Пальцы плохо слушались, молния заела на середине, и она дёрнула её с такой злостью, что чуть не порвала. – Чтоб тебя...

– Давай помогу, – он подошёл к ней, и его пальцы легко, привычно справились с молнией. – Вот так.

– Сними обувь, – сказала она, отступая на шаг. – И не стой в прихожей. Проходи.

Денис разулся, прошёл в гостиную. Остановился у книжного шкафа, разглядывая корешки. Наташа наблюдала за ним из коридора, скрестив руки на груди. В своих джинсах, в простой белой футболке, с этими своими широкими плечами, он выглядел в её аккуратной, стерильной квартире как инородное тело. Как сбой в программе.

– Ты правда собираешься здесь жить? – спросила она.

– Правда, – он повернулся, прислонился спиной к шкафу. – Если ты не возражаешь.

– А если я возражаю?

– Тогда я буду жить в гостинице рядом. И приходить каждый день. Кормить тебя завтраком, обедом и ужином. И делать массаж. И возить на процедуры. И...

Она не выдержала. Рассмеялась. Села на диван, уронив голову на спинку. Денис смотрел на неё, и в глазах его плескалось что-то тёплое, нежное. Он подумал, что никогда не видел женщины, красивее ее.

– Ну и ладно, – сказала она. – Живи. Но с условиями.

– Какими?

– Ты не будешь меня жалеть, – она посмотрела на него серьёзно. – Ты не будешь смотреть на меня, как на больную. Ты не будешь делать всё за меня. Я сама буду готовить, сама убирать, сама…

– Наташ, – он подошёл, сел рядом, взял её за руку. – Я не буду тебя жалеть. Я буду помогать. Ведь есть вещи, которые ты сама не сможешь делать.

– Какие вещи?

Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха, и она чувствовала его дыхание – горячее, прерывистое.

– Например, вот это, – он провёл пальцем по её шее, легко, едва ощутимо, и она вздрогнула. – Или это, – его рука скользнула ниже, по ключице, задержалась на вороте кофты, отодвигая его, цепляя лямку бюстгальтера. – Есть вещи, которые ты сейчас сама точно не сможешь сделать. И я, если честно, этому очень рад.

Наташа замерла. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, он тоже слышит. Его палец медленно, дразняще потянул лямку вниз, обнажая плечо, и она почувствовала, как по коже пробежали мурашки – горячие, предательские.