Текст книги "Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 23

Глава 23

Лиля

Я захлопываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной. Грудь все еще тяжело вздымается, но дышать вдруг становится удивительно легко. Словно я скинула с плеч бетонную плиту.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову, вслушиваясь в тишину дома.

Там, на кухне, все еще плачет мать. Пусть плачет.

Эти звуки больше не вызывают во мне привычного раздражения пополам с фальшивым сочувствием.

Я улыбаюсь. Сначала робко, одними губами, а затем чувствую, как губы растягиваются в широком, почти зверином оскале. Я наконец-то все ей высказала.

Подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит не забитая младшая сестра, вечно живущая в тени Марины, а бодрая и яркая женщина.

Смотрю на глаза блестящие лихорадочным, злым огнем, на румянец на щеках и понимаю, что больше я не буду пресмыкаться.

Резкая трель телефона вспарывает тишину спальни, заставляя меня вздрогнуть. На экране высвечивается имя: Сергей.

Желудок по привычке сжимается в ледяной комок.

Рефлекс срабатывает быстрее, чем новая, дерзкая я успевает его подавить. Я смахиваю зеленую кнопку.

– Да? – мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

– Лиля, слушай внимательно, – его тон ледяной, рубленый, не терпящий возражений.

Он даже не вспоминает о том, как унизил меня полчаса назад. Я для него – просто удобный инструмент.

– Мать сейчас в истерике. Проследи за ней. Запри ее в доме, напои снотворным, делай что хочешь, но не пускай ее к отцу. Ему сейчас нельзя волноваться, а она со своими воплями о Марине его доканает. Поняла меня? Ни на шаг ее не отпускай от себя.

– Да, Сережа. Конечно, я все сделаю, не волнуйся, – слова вылетают изо рта на автомате. Жалкое, привычное блеяние.

– Отлично. Хоть какая-то от тебя польза, – бросает он и отключается.

Короткие гудки бьют по нервам.

Я медленно опускаю телефон. «Хоть какая-то польза».

Внутри снова вспыхивает ярость, но теперь она другая – холодная, расчетливая, и острая.

С какой стати?

С какой стати он смеет мне приказывать?

Сначала пинает меня, как собаку, а теперь делает из меня тюремщика для собственной матери?

Я для него цепной пес, которому можно кинуть кость в виде сомнительного поручения?

Мои пальцы до хруста сжимают телефон.

«Конечно, Сережа, все сделаю», – передразниваю я саму себя злым шепотом.

Ну уж нет. Хватит. Вы все так долго считали меня пешкой на вашей доске, что даже не заметили, как я дошла до края и стала королевой.

Сергей не хочет, чтобы мать видела отца? Значит, ему есть что скрывать. Значит, ее появление спутает ему все карты.

Швыряю телефон на кровать и усмехаюсь. Я не буду выполнять твой приказ, Сережа. Я сделаю все в точности наоборот.

Я решительно распахиваю дверь и иду обратно на кухню.

Глава 24

Глава 24

Лиля

Я возвращаюсь на кухню. Под подошвой домашней туфли с мерзким, сухим хрустом растирается сахарный песок.

Мама вздрагивает. Она все так же сидит за столом, сжавшись в комок, и смотрит на меня красными, опухшими глазами. В этом взгляде плещется страх. Она ждет, что я снова начну орать и разобью что-то еще.

Но я предельно спокойна. Сергей сумел переключить меня с ненависти к Марине, на ненависть к нему.

– Мам... – я делаю голос ломким, жалобным.

Я падаю на колени прямо в рассыпанный сахар, не обращая внимания на колючие осколки фарфора, впивающиеся в кожу через ткань брюк.

Хватаю ее ледяные, безвольные руки в свои. Она пытается отшатнуться, вырвать ладони, но я держу крепко.

– Мамочка, прости меня. Прости за этот срыв, я сама не своя, у меня просто сдали нервы! – я широко распахиваю глаза, и они покорно наполняются горячими слезами. – Но сейчас не до этого. Мне только что звонил Сережа.

При имени зятя мать замирает. Страх на ее лице сменяется тревогой.

– Что с Мариночкой?! – хрипит она срывающимся голосом.

– Нет, не Марина, – я сглатываю, изображая крайнюю степень паники, и заглядываю ей прямо в зрачки. – Папа.

Мать бледнеет так стремительно, что кажется, ее лицо теряет всю кровь.

– Сережа... он звонил в абсолютном бешенстве, – я начинаю говорить быстро-быстро, задыхаясь от мнимого волнения. – Приказал мне ни под каким видом не выпускать тебя из дома. Велел запереть двери, напоить тебя снотворным... Мам, он категорически запретил пускать тебя к папе! Сказал, что ты все испортишь!

– К папе? Но почему?! – ее губы трясутся, обида на меня окончательно испаряется, уступая место паническому страху за мужа.

– Я не знаю! – я в отчаянии трясу ее руки, впиваясь ногтями в ее кожу. – Мам, что он там с ним делает?! Отец ведь так сдал, вся компания сейчас на Сереже... А если... если папе хуже, а Сережа специально от нас это скрывает, чтобы забрать все?! Зачем ему запирать тебя здесь?!

Я бью точно в цель. Ковыряю самую больную, самую уязвимую точку материнского и женского сердца.

Мама резко вдыхает, словно выброшенная на берег рыба.

Секунду назад она была сломленной, жалкой старухой, а сейчас в ее глазах вспыхивает дикий, сумасшедший огонь. Материнский инстинкт и любовь к мужу сметают все на своем пути.

– Не пустить... не пустить меня к моему мужу?! – шипит она, резко вырывая руки.

Она вскакивает с такой силой, что тяжелый дубовый стул со скрежетом отлетает назад и бьется о гарнитур. Мать хватается за край стола, тяжело дыша, но тут же выпрямляется. Спина становится неестественно прямой.

– Где мои ключи? – ее голос звенит от металлического напряжения.

– Мам, не надо, он меня не простит, если узнает, что я тебя выпустила... – для проформы скулю я, медленно поднимаясь с колен.

– Пусть только попробует! – рявкает она, уже не глядя на меня. – Это мы его не простим, если натворит ерунды.

Она вылетает в коридор, на ходу срывая с вешалки куртку. Я иду следом, прислоняюсь плечом к косяку и молча смотрю, как она дрожащими руками не может попасть в рукав, как суетливо дергает замок входной двери.

Внутри меня все поет от звенящего, чистого восторга.

Хлопает тяжелая металлическая дверь. Щелкает замок.

Воцаряется тишина.

Я остаюсь одна в пустом коридоре. Медленно слизываю с губы соленоватую слезу, которую так старательно выдавила из себя минуту назад, и моя губа дергается в торжествующей усмешке.

Шах и мат, Сережа. Встречай гостей.

Глава 25

Глава 25

Марина

Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь.

В комнате царит полумрак, сквозь неплотно задернутые шторы пробивается мягкий зимний свет. Пахнет свежим постельным бельем и едва уловимо хвоей.

Никакого запаха лекарств. Никакого резкого парфюма Сергея.

Осознание вчерашнего дня накатывает горячей волной.

Я сбежала.

Я оставила мать в одном доме с Сергеем.

От этой мысли страх бьется в горле испуганной птицей. Но удивительное дело – под этим липким страхом разливается густое, прочное чувство абсолютного покоя. Я больше не играю в русскую рулетку со своей жизнью. Я в безопасности.

Я тянусь за телефоном. Восемь утра.

На экране – несколько пропущенных от Сергея, которые я с наслаждением смахиваю в корзину.

Открываю чат с мамой. Пальцы немного трясутся, когда я набираю текст:

«Доброе утро, мама. У меня все хорошо. Я в безопасности, отдыхаю, отсыпаюсь. Пожалуйста, не волнуйся за меня. Я скоро все объясню. Целую крепко».

Отправляю. Сердце болезненно сжимается. Я знаю, что она места себе не находит, знаю, что Сергей сейчас сводит ее с ума своими манипуляциями, но так нужно. Ради нашего же спасения.

Я откидываюсь на подушки и прикидываю план на день.

Сегодня у меня нет диализа – драгоценный выходной для моего измученного тела. Настоящие лекарства лежат на тумбочке, я уже выпила утреннюю дозу.

Значит, сегодня мы с Мишей ждем вестей от его юристов и безопасника отца. Нужно понять, успел ли Сергей добраться до нотариуса.

Тихий скрип двери прерывает мои мысли. На пороге появляется Миша.

Он в простых джинсах и объемном сером свитере крупной вязки. В руках – две дымящиеся кружки. Его волосы чуть влажные после душа, а в глазах – столько искреннего, неподдельного тепла, что я невольно задерживаю дыхание.

Вся моя утренняя тревога, все стратегические планы мгновенно отступают на задний план. Мой фокус сужается до этого человека.

– Проснулась? – он улыбается так, что в уголках его глаз собираются добрые лучики морщинок. – Как спала?

– Как убитая, – честно признаюсь я, садясь в кровати и поправляя волосы. – Впервые за полгода.

Он ставит кружки на прикроватный столик. Пахнет ромашкой и медом.

– Твой зеленый чай, как ты любишь. А кофе я выпью сам, – он садится на край постели. Кровать слегка прогибается под его весом. – Знаешь, нас есть пара часов, пока мои ребята шерстят базы данных. Пойдем гулять. Здесь потрясающий сосновый лес. Тебе нужно проветрить голову и подышать чем-то, кроме больничных коридоров.

Я неуверенно смотрю на свои тонкие руки.

– Миш, я вряд ли смогу долго идти. Я слабая, как котенок.

– А нам и не нужно бежать марафон, – он мягко касается моей ладони. – Я буду рядом. Как только устанешь, повернем назад.

Через двадцать минут мы выходим из подъезда. Вместо моего тонкого пальто Миша предлагает мне свою куртку, непродуваемую, пахнущую морозной свежестью и его древесным парфюмом. Я тону в ней, но мне невероятно уютно.

Лес встречает нас звенящей тишиной. Вековые сосны упираются верхушками в бледно-голубое небо, их лапы тяжело провисают под шапками искрящегося снега. Воздух здесь такой чистый, густой и смолистый, что с непривычки слегка кружится голова.

Мы идем по расчищенной тропинке. Снег хрустит под ботинками. Я делаю глубокий вдох, и мороз обжигает легкие, но это живой, исцеляющий холод.

Мой шаг неуверенный, сапоги скользят на укатанном снегу.

Я оступаюсь, но Миша мгновенно бережно подхватывает меня под локоть. Он не отпускает мою руку, а просто переплетает свои пальцы с моими и прячет наши сцепленные руки в широкий карман своей куртки.

Внутри кармана жарко. Это тепло проникает через кожу прямо в кровь, согревая меня изнутри.

Мы идем медленно, плечо к плечу. Я смотрю на его четкий профиль, на то, как он щурится от зимнего солнца, и в груди расцветает щемящее нежное чувство.

Мне так хорошо с ним. Так просто и понятно.

Не нужно держать лицо, не нужно ждать подвоха, не нужно взвешивать каждое слово. Он просто идет рядом, защищая меня от ветра своим широким плечом, и мир вокруг, который еще вчера казался мне камерой смертников, вдруг становится огромным и прекрасным.

– О чем думаешь? – тихо спрашивает он, поворачивая ко мне голову.

– О том, какая я была дура пятнадцать лет назад, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Миша останавливается. Он достает наши руки из кармана, но не отпускает мои пальцы. Поворачивается ко мне всем корпусом, заглядывая прямо в глаза.

– Пятнадцать лет назад мы были детьми, Марин, – его голос звучит бархатно и глубоко, растворяясь в тишине леса. – Всему свое время. Если бы все сложилось иначе тогда, возможно, мы бы не ценили то, что происходит сейчас.

Он свободной рукой осторожно поправляет выбившуюся из-под моей шапки прядь волос, касаясь замерзшей щеки. От этого мимолетного, нежного жеста у меня перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются слезы – не от горя, а от переполняющей меня благодарности.

Я прижимаюсь щекой к его теплой ладони в толстой шерстяной перчатке и закрываю глаза. Впервые за эти страшные месяцы я не хочу думать о смерти, о предательстве, о мести. Я просто хочу стоять здесь, в заснеженном лесу, слушать стук его сердца и знать, что я больше не одна.

Глава 26

Глава 26

Марина

Этот хрупкий, звенящий момент идеальной тишины разлетается вдребезги от резкой трели телефона.

Звук вспарывает морозный воздух, бьет по натянутым нервам, и я невольно вздрагиваю, открывая глаза. Волшебство мгновенно исчезает, смытое холодной реальностью.

Миша тяжело выдыхает, облачко пара срывается с его губ. Он неохотно убирает руку от моего лица и лезет во внутренний карман куртки.

– Да, Слав, – коротко бросает он в трубку.

Имя безопасника отца режет слух. Я замираю, вглядываясь в лицо Миши.

Вся нежность, которая только что плескалась в его глазах, на секунду застывает, а затем сменяется жестким, почти хищным фокусом. Челюсть напрягается, на скулах проступают желваки.

– Понял. Никаких резких движений. Я сейчас буду, – он сбрасывает вызов и прячет телефон.

Мое сердце, только что бившееся ровно и спокойно, срывается в тревожный галоп. Липкий страх, от которого я, казалось, избавилась навсегда в этом лесу, снова скребется где-то под ребрами.

– Что случилось? Сергей? – мой голос предательски дрожит.

Миша снова берет мою руку, но теперь его хватка другая – твердая, бескомпромиссная.

– Возвращаемся в дом, Марин. Холодает, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, произносит он.

Мы разворачиваемся. Дорога назад кажется быстрее и напряженнее.

Я едва поспеваю за его широким шагом, сапоги снова скользят по укатанному снегу, но Миша держит меня, не давая скатиться ни в сугроб, ни в панику.

Зимний лес больше не кажется сказочным – теперь это просто декорация, за которой нас ждет реальный мир с его угрозами.

Как только за нами захлопывается тяжелая входная дверь, отрезая нас от холода, Миша помогает мне выпутаться из своей огромной куртки.

В прихожей тепло, пахнет нагретым деревом и спокойствием. Он вешает куртку на крючок, затем поворачивается ко мне и берет мое лицо в ладони. Его пальцы все еще хранят морозную свежесть.

– Послушай меня внимательно, – он смотрит мне прямо в глаза, глубоко и пронзительно. – Слава кое-что раскопал по базам. Сергей действительно засуетился, как мы и предполагали. Мне нужно связаться с юристами, чтобы продумать следующий шаг и перекрыть ему кислород.

Я хочу что-то сказать, спросить про маму, про нотариуса, но слова застревают в горле от подкатившего волнения.

– Я со всем разберусь, – твердо чеканит Миша. В этих словах столько гранитной уверенности, что мой страх послушно отступает, сворачиваясь в клубок. – Тебе нельзя сейчас нервничать. Твоя единственная задача – отдыхать и восстанавливаться. Пообещай мне, что не будешь накручивать себя, пока меня не будет.

Я смотрю на его решительное лицо, на упрямую складку меж бровей. Он не просто обещает. Он действительно готов закрыть меня собой от всего мира.

– Обещаю, – шепчу я, чувствуя, как комок в горле окончательно рассасывается.

Он коротко, успокаивающе целует меня в макушку и быстро уходит из дома, плотно закрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна в тихой гостиной. Но это одиночество меня не пугает. Я беру телефон, открываю наш чат с моим сообщением и смотрю на на его фотографию.

И каждой клеточкой своего измученного тела знаю: я ему верю. Он нас вытащит.

Глава 27

Глава 27

Сергей

Я смотрю на циферблат часов.

Секундная стрелка отсекает время мелкими, резкими рывками.

Десять минут до приезда нотариуса.

Всего десять минут, до подписи на генеральной доверенности, когда империя тестя официально перейдет под мой полный контроль.

Я почти физически ощущаю вкус этой власти.

Визг шин за окном вспарывает тишину загородного дома. Затем хлопает тяжелая автомобильная дверь.

Я хмурюсь и подхожу к окну. Какого черта? Нотариус приехал раньше?

Но по дорожке к крыльцу, путаясь в полах распахнутой куртки, бежит теща. Лицо ее бледное, искаженное паникой, волосы растрепаны.

Внутри меня все обрывается, а затем взрывается ослепительной, удушающей яростью. Кровь приливает в голову.

Убью. Клянусь, я придушу эту дрянь Лилю собственными руками!

До чего же она никчемная, жалкая дрянь!

Одно простейшее поручение – напоить мать успокоительным и запереть дверь! И даже с этим эта безмозглая идиотка не справилась!

Тварь. Она мне за это ответит.

Она умолять будет, чтобы я простил ее!

Входная дверь распахивается с таким грохотом, что вздрагивают стены.

– Где он?! – кричит теща с порога.

Ее голос срывается на ультразвук.

– Где мой муж, Сережа?!

Я делаю глубокий вдох, натягивая на лицо маску спокойной снисходительности, и выхожу ей навстречу в холл.

– Анна Петровна, что за истерика? – мой голос звучит холодно и ровно. – Виктор Викторович у себя в кабинете. У него тяжелейший приступ мигрени, он просил его не беспокоить. Лиля должна была вам сказать…

Но она меня даже не слушает. В ее глазах сияет совершенно безумный блеск.

Она отшвыривает меня в сторону с силой, которой я никак не ожидал от стареющей женщины, и бросается к массивным дубовым дверям кабинета.

– Витя! – вопит она, наваливаясь на дверь всем телом. Дергает бронзовую ручку. Раз, другой.

Заперто.

– Открой немедленно! – она оборачивается ко мне, тяжело дыша. Ее трясет. – Открой эту чертову дверь, Сергей!

– Я же сказал, ему нужен покой, ключи у меня, и я не позволю вам… – начинаю я, делая шаг к ней, чтобы оттащить от кабинета.

И тут по ту сторону двери раздается грохот. Как будто кто-то в ярости ударил кулаком по дереву.

– Аня?! – доносится из-за дубовых панелей глухой, сорванный голос тестя. – Аня, это ты?!

Мать замирает. А потом начинает колотить по двери обоими кулаками.

– Витя! Я здесь! Что происходит?!

– Эта мразь заперла меня! – ревет тесть с той стороны, и в его голосе звучит бессильное бешенство человека, который только что понял, что оказался в ловушке.

Слышен лязг дверного замка – он тоже пытается открыть его изнутри.

– Открывай, мерзавец! Иначе я тебя уничтожу!

Мой идеальный план летит в пропасть. Все рушится из-за одной трусливой, бесполезной дряни, которая не смогла удержать мать дома!

Я бросаюсь к теще, чтобы оттащить ее от дверей, заткнуть, убрать с дороги. Но она проворно отскакивает назад, выхватывая из кармана плаща телефон. Ее пальцы лихорадочно бьют по экрану попадая в три известные цифры.

– Что вы делаете? – шиплю я, надвигаясь на нее. – Положите телефон! Вы не понимаете, что творите! Компания на грани…

– Алло! Полиция?! – орет она в трубку, отступая к входной двери.

Слезы текут по ее лицу.

– Срочно приезжайте! Моего мужа держат в заложниках в собственном доме! Зять запер его и…

Я делаю рывок, чтобы выбить аппарат из ее рук.

И в эту самую секунду раздается мелодичный перезвон дверного звонка.

Я замираю. Теща замолкает, прижимая телефон к груди. За дверью кабинета тяжело дышит тесть.

Входная дверь приоткрывается, и на пороге появляется лысеющий мужчина в строгом сером костюме, с кожаным портфелем в руках. Он близоруко щурится, переводя взгляд с разъяренной тещи на меня, затем снова на тещу.

– Добрый день, – растерянно произносит нотариус, поправляя очки. – Сергей Александрович? Я прибыл для подписания доверенности… Надеюсь, я не некстати?

Я стою посреди холла, чувствуя, как холодный пот катится по позвоночнику. Моя челюсть сжата так, что болят зубы. Это конец.

Глава 28

Глава 28

Лиля

Тишина, опустившаяся на дом после ухода матери, звенит в ушах.

Это не просто тишина – это вакуум, в котором наконец-то можно дышать полной грудью.

Я медленно иду по коридору, касаясь пальцами обоев. Это дом Марины.

Идеальный, вылизанный, тоштворно-прекрасный дом моей старшей сестры.

Я захожу в просторную гостиную.

На каминной полке стоит их совместная с Сережей фотография в тяжелой серебряной рамке. Они счастливо улыбаются: успешный бизнесмен и его безупречная жена. Идеальная пара.

Внутри меня поднимается темная, горячая волна протеста. Она зарождается где-то сбоку от живота, там, где тянется уродливый шрам от операции. Там, где пульсирует ее почка, которую я ненавижу так же сильно, как саму Марину.

Я подхожу к камину, беру рамку. Серебро холодит пальцы.

– Идеальная, значит? – шепчу я, глядя в счастливые глаза сестры.

С резким, гортанным криком я швыряю рамку в стену.

Стекло разлетается фонтаном сверкающих брызг. Лицо Марины перечеркивает уродливая рваная трещина, фотография падает на дорогой паркет.

Этого мало. Боже, как же этого мало!

Я хватаю с камина тяжелые бронзовые подсвечники и с размахом бью ими по экрану огромного плазменного телевизора.

Экран жалобно хрустит, покрываясь паутиной мертвых черных пикселей.

Подсвечники летят на пол, оставляя глубокие вмятины в дереве.

Я задыхаюсь. Воздух со свистом вырывается из легких, но я не могу остановиться. Меня трясет от первобытного, пьянящего восторга.

Влетаю в кухню. Гарнитур из темного дуба, итальянский фарфор за стеклянными дверцами – гордость хозяйки дома.

Распахиваю дверцы и начинаю швырять все это великолепие на кафель.

Тарелки, чашки, блюдца взрываются под ногами белой шрапнелью.

Сметаю все со столешниц, скидываю на пол банку с кофе, бутылки с дорогим оливковым маслом.

Темная лужа растекается по белому кафелю, смешиваясь с осколками, а я топчусь по этому месиву, и из моего горла рвется хриплый, безумный смех.

– Получай! Получай свою идеальную жизнь, дрянь! – визжу я, пиная ножкой перевернутый стул так, что тот с треском врезается в холодильник.

Но эпицентр ее жизни не здесь. Я бегу наверх, в ее комнату.

Распахиваю двери гардеробной.

Запах ее духов – легкий, цветочный, невыносимо правильный – бьет в нос.

И я срываюсь с цепи.

С остервенением сдергиваю с вешалок шелковые платья, кашемировые свитера, дизайнерские блузки. Я швыряю их на пол, топчу ногами, рву тонкие ткани голыми руками, ломая ногти.

Бросаюсь к ее туалетному столику. Хватаю флаконы с тяжелым люксовым парфюмом и бью их об огромное зеркало.

Комнату мгновенно заполняет удушливое, приторное облако смешанных ароматов.

По стеклу ползут кривые трещины, искажая мое отражение. Оттуда на меня смотрит растрепанная, задыхающаяся фурия с горящими глазами и перекошенным ртом.

Взгляд падает на открытый тюбик ее любимой алой помады.

Я хватаю его и, упав на колени прямо на ворох ее сброшенной одежды, начинаю лихорадочно, с силой мазать жирным красным цветом ее белоснежное свадебное платье, которое она хранила в чехле.

Красные полосы легко ложатся на кружево, и напоминают кровавые раны.

Истерично всхлипываю, слезы градом катятся по щекам, смешиваясь с потом.

Я уничтожаю ее. Стираю ее присутствие в этом доме, выкорчевываю ее память, ее запах, ее вещи.

Падаю спиной на растерзанные платья и смотрю в потолок, тяжело и хрипло дыша.

Грудь ходит ходуном. Руки в порезах от битого стекла мелко дрожат, а внутри воцаряется звенящая, абсолютная пустота.