Текст книги "Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 10

Глава 10

Марина

Так и не приняв решения рассказать отцу о подслушанном разговоре или подождать, я иду спать.

Только ночь не приносит облегчения. Она липкая, душная и бесконечная. Я лежу, уставившись в потолок, и смотрю как в свете от проезжающих машин пляшут тени.

А каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу голос Сергея.

«Дед ничего не заметит...»

«Я его обработал так, что он спешит вручить в мои руки свою империю».

А потом этот голос меняется, становится бархатным, интимным, тем самым, который шептал мне «люблю» в нашей спальне.

Я ненавижу себя за то, что мое тело все еще помнит его прикосновения.

Я ненавижу себя за то, что даже зная правду, я ищу для него оправдания.

Может, он не хотел? Может, его заставили?

Бред. Сладкий, ядовитый бред больного мозга.

К утру моя подушка мокрая от пота. Меня трясет.

Зубы выбивают дробь, хотя в комнате жарко. Кожа чешется так нестерпимо, что я расчесываю предплечья до красных полос.

Это все из-за фосфора. Он копится в крови, потому что диализ не справляется. Или я не справляюсь.

Я встаю, шатаясь, как пьяная.

Зеркало в ванной показывает мне призрака: желтоватая кожа, запавшие глаза с черными кругами, спутанные волосы. Красавица Марина. Папина гордость.

Такси везет меня в клинику сквозь утренний туман. Город просыпается, люди бегут на работу, покупают кофе, смеются.

А я еду, чтобы аппарат еще на три дня продлил мое жалкое существование.

Меня мутит. Каждый поворот машины отзывается спазмом в желудке.

В отделении диализа стоит привычный запах спирта, хлорки и специфический, сладковатый аромат крови. Я падаю в кресло, привычно подставляя руку с фистулой.

– Марина Викторовна? – незнакомый голос заставляет меня открыть глаза.

Надо мной стоит не наш привычный Петр Иванович, а молодой мужчина. Высокий, с цепким, колючим взглядом поверх очков.

На бейджике написано: «Андрей Николаевич, нефролог».

– Где Петр Иванович? – хриплю я. Я не люблю перемены. Перемены в моей жизни всегда к худшему.

– В отпуске. Я его замещаю, – мужчина не улыбается.

Он листает мою карту, хмурясь все сильнее. Его брови сдвигаются к переносице, образуя жесткую складку.

– Так... Короленко Марина. Тридцать пять лет. Стаж диализа меньше года.

Врач поднимает на меня глаза. Они у него странного цвета – серые, как сталь, и очень внимательные.

Он смотрит не сквозь меня, как остальные. Он смотрит на меня. И от этого взгляда мне становится неуютно.

– Что-то не так? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

– Все не так, – отрезает он, захлопывая папку. – Марина Викторовна, почему у вас такие анализы? Креатинин зашкаливает, калий на пределе, гемоглобин ниже плинтуса. Вы выглядите так, будто вы на диализе лет десять, причем на плохом диализе. А у вас – лучший аппарат в городе.

– Я... я не знаю, – лепечу я. – Мне плохо. Постоянно.

Он подтаскивает стул и садится напротив, почти вплотную.

– Давайте начистоту. Вы соблюдаете водно-питьевой режим?

– Да. Пятьсот миллилитров в сутки плюс диурез. Я считаю каждый глоток.

– Диету держите? Соленое, копченое, фосфорсодержащее?

– Я ем только то, что можно. Отварное, пресное. Меня от другой еды просто вывернет.

– Лекарства? – он сверлит меня взглядом. – Фосфатбиндеры, гипотензивные, кальций? Все принимаете по схеме? Не пропускаете?

– Клянусь, – я прижимаю руку к груди. – Я ни одной таблетки не пропустила.

Андрей Николаевич молчит. Он смотрит на меня долго, оценивающе, словно пытается поймать на лжи. Потом качает головой и снова открывает карту.

– Странно. Очень странно. Понимаете, Марина... Глядя на эти цифры и на ваш внешний вид, складывается впечатление, что вы забили на свое здоровье. Что вы пустились во все тяжкие: пьете, едите соленья банками и выбрасываете таблетки в унитаз.

Он снимает очки и смотрит на меня близорукими глазами.

– Ваш организм молодой, ресурс должен быть. А вы угасаете. Почему?

Я смотрю на него, и вдруг из горла вырывается сухой смешок.

– Во все тяжкие? – переспрашиваю я, и губы растягиваются в кривой улыбке. – Доктор... Вы не поверите. Я даже здоровой во все тяжкие не пускалась. Я была отличницей. Правильной девочкой. А сейчас у меня уже нет сил на такие подвиги.

Он не смеется и продолжает смотреть на меня своим пристальным взглядом, и в глубине его глаз я вижу не осуждение, а что-то другое. Подозрение?

– Значит, говорите, вы все таблетки пьете, – медленно произносит он, постукивая ручкой по столу. – Я подумаю, в чем может быть проблема.

Он резко встает.

– Ладно. Подключайтесь. Но я закажу развернутый анализ крови. Прямо сейчас. И, Марина Викторовна... – он задерживается на секунду. – Принесите мне в следующий раз свои лекарства. Просто хочу проверить дозировки. Договорились?

Я ошарашенно киваю. Впервые за все это время кому-то стало не все равно, почему я умираю.

Аппарат начинает гудеть, кровь бежит по трубкам, а я закрываю глаза и думаю: «Зачем ему мои лекарства?»

Глава 11

Глава 11

Марина

Возвращаюсь домой, ключ скрежещет в замке. Этот звук отдается в висках тупой пульсацией.

После диализа я чувствую себя выпотрошенной рыбой. В голове шумит, ноги едва держат, а рука ноет под повязкой. Я мечтаю только об одном: добраться до кровати и провалиться в темноту.

Дверь распахивается раньше, чем я успеваю толкнуть ее плечом.

На пороге стоит Сергей.

Я вздрагиваю, инстинктивно сжимаясь.

Я ожидала увидеть пустой коридор или услышать смех Лили из гостиной.

Но здесь Сергей. Он чисто выбрит, пахнет свежестью и тем самым одеколоном, который я дарила ему на нашу последнюю годовщину.

– Пришла? – его голос мягкий, обволакивающий. – Давай помогу.

Он шагает ко мне, и я не успеваю отстраниться. Его руки ловко стягивают с моих плеч тяжелую зимнюю куртку.

Он делает это бережно, словно я – хрустальная статуэтка. Его пальцы на секунду задерживаются на моих плечах, и от этого прикосновения меня прошибает током.

– Устала? – он вешает куртку на крючок и поворачивается ко мне.

В его карих глазах плещется искренняя забота.

– Может, чаю сделать? С мятой, как ты любишь? Или плед принести? Тебе надо согреться, ты вся дрожишь.

Я стою, прислонившись к стене, и хлопаю глазами.

Что это? Очередная игра? Издевка?

Или он репетирует роль перед приходом моих родителей?

– Не надо, – хриплю я.

– Мариш, ну зачем ты так? – он делает шаг ко мне, протягивая руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у меня на лбу.

– Не трогай меня! – я дергаюсь назад, ударяясь затылком о стену. – Отойди! Просто отойди от меня!

Я рычу, как загнанный зверь. Мой голос дрожит от ненависти и... от страха. Страха, что я сейчас расплачусь.

Сергей замирает. Его лицо принимает обиженное выражение. Он медленно опускает руку.

– Зря ты так, – тихо говорит он, качая головой. – Зря ты на меня злишься. Я ведь не желаю тебе зла. Я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения. Человеческие.

– Человеческие? – я задыхаюсь от возмущения. – Ты спишь с моей сестрой в моей постели! Ты ждешь, пока я сдохну! О каких отношениях ты говоришь?!

– Не говори глупостей, – он морщится, словно от зубной боли. – Никто не ждет твоей смерти. Мы семья. Сложная, запутанная, но семья. И я...

Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза. Глубоко, проникновенно.

– Я по-прежнему тебя люблю, Марин.

Я ахаю. Воздух застревает в горле колючим комом.

Я смотрю на него и не верю. Как? Как у него поворачивается язык говорить такое?

Да еще так искренне.

Если бы я не слышала вчера, как он называет меня овощем, если бы я не знала, как он продает папин бизнес... я бы поверила.

Господи, какая-то жалкая часть меня хочет в это поверить прямо сейчас.

Но я качаю головой, отступая на шаг. Еще на шаг.

– Ты... – шепчу я. – Ты чудовище.

– Я обыкновенный мужчина, – он пожимает плечами, делая вид, что не слышал оскорбления. – Я запутался. Да, с Лилей... так вышло. Она здорова, она полна жизни, она родит мне ребенка. Но ты – моя жена. Ты родная. Я не хочу тебя терять. Я хочу заботиться о тебе. Разве это плохо?

– Не ври мне! – кричу я, и слезы наконец брызжут из глаз. – Я не дурочка, Сережа! Я не идиотка! Ты меня не обманешь!

– Да в чем я тебя обманываю? – он разводит руками, изображая искреннее недоумение. – В том, что встречаю тебя? Я просто пытаюсь наладить мосты, а ты сжигаешь их.

– Ты пытаешься усыпить мою бдительность! – выплевываю я ему в лицо. – Ты хочешь, чтобы я сидела тихо и не мешала тебе развлекаться с Лилей и обкрадывать нас!

На секунду в его глазах мелькает испуг, но он тут же гасит его улыбкой. Снисходительной и жалеющей.

– Марин, у тебя истерика. Это все токсины. Тебе надо поспать.

Он снова тянется ко мне, пытаясь обнять.

– Пусти!

Я отталкиваю его.

Мои слабые руки упираются в его грудь – твердую, теплую грудь, к которой я так любила прижиматься по ночам.

Меня пронзает острая, невыносимая боль. Не от болезни. А от того, что этот человек, который стоит передо мной и нагло врет мне в глаза – тот, кого я люблю.

– Я тебя ненавижу, – шепчу я, глядя на его рубашку. – Ненавижу твою ложь. Ненавижу твою псевдозаботу. Оставь меня в покое. Просто дай мне дожить то, что мне осталось, без твоего лицемерия.

– Как знаешь, – его голос мгновенно холодеет.

Маска заботливого мужа сползает, обнажая равнодушную скуку.

– Я хотел как лучше. Хотел, чтобы тебе было легче. Но если тебе нравится играть в жертву и мученицу, то пожалуйста. Не буду тебе мешать.

Сергей разворачивается и уходит вглубь дома, насвистывая какой-то веселый мотив.

А я сползаю по стене на пол в прихожей, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.

Потому что самое страшное не то, что он врет. А то, что я до смерти хочу, чтобы его слова были правдой.

Глава 12

Глава 12

Сергей

Насвистывая попсовую песенку иду в глубь дома. И чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.

Черт. Все пошло не по плану.

Я ведь рассчитывал на ее слабость, на этот извечный женский инстинкт – искать защиты у сильного плеча, даже если это плечо ее только что предало.

Но Марина... она не просто злится. Она пылает ненавистью.

Это опасно. Очень опасно.

Злость на свою невнимательность поднимается к горлу. И как я мог вчера так опростоволоситься? Потерял бдительность и в результате Марина подслушала мой разговор.

Знать бы, как много она слышала.

С размаха ударяю кулаком о стену и морщусь от острой боли. Думал, что с нашим браком покончено, но теперь опять все меняется. Я должен убедить Марину, что люблю и ее тоже.

Иначе с нее станется вывалить все услышанное родителям. И если ее маман та еще дура, то отец ни разу не идиот.

Тесть, конечно, стареет, но за бизнес он мне глотку перегрызет, прежде чем я успею вывести активы.

И тут я понимаю, что сделал не так.

Мне нужно было ее приручить. Показать, что я жертва обстоятельств.

Мне надо было сказать иначе.

«Так сложилось, Мариш, любовь не выбирают, но ты все равно мне дороже всех».

Но я провалился. Она меня отшила так резко, что у меня до сих пор горит лицо, будто от пощечины.

Злюсь на себя за то, как топорно получилось.

Я привык, что женщины тают от одного моего взгляда.

В моей жизни их было много, и все они смотрели на меня снизу вверх. Я никогда никого не любил – это лишнее, любовь мешает соображать.

Я позволял им любить себя. А тут настоящая ненависть. Это так непривычно, что меня даже слегка знобит.

Вспоминаю Марину, как она стояла в коридоре.

Глаза у нее сверкали... чертовски красиво. Она и сейчас хороша. Даже с этой болезненной бледностью и тенями под глазами, в ней больше породы и огня, чем в десятке таких, как Лиля.

Жаль. Действительно жаль, что она так опростоволосилась.

Мы могли бы жить долго и счастливо, править этой империей Короленко вместе, если бы не ее фанатичная любовь к сестренке.

Сама ведь подставилась. Сама отдала почку, сама открыла дорогу Лиле.

А Лиля... Лиля тоже себе на уме. Я вижу, как она поглядывает на счета, как требует внимания. Она – хищник помельче меня, но зубы у нее тоже острые.

Я отлипаю от стены, смотрю куда забрел и иду в кабинет. Захлопываю за собой дверь и даже поворачиваю ключ в замке.

Хватит с меня неожиданностей.

И начинаю мерить шагами кабинет.

Пальцы непроизвольно барабанят по крышке стола. Нервы натянуты как струны.

Что делать дальше?

Если Марина не купилась на любовь, значит, нужно менять тактику. Мягкость не сработала – попробуем изоляцию.

Нужно сделать так, чтобы ее словам больше никто не верил. Нужно убедить тещу, что у Марины на фоне болезни начались галлюцинации, паранойя, и агрессия.

Токсины хлынули в кровь, бред в голову. Да, это единственный путь.

В груди неприятно колет. Я не привык проигрывать. И я не позволю умирающей женщине разрушить мою идеальную жизнь. Нужно действовать быстрее.

Прямо сейчас поговорить с тещей.

Выхожу из кабинета, и прислушиваюсь. В доме стоит тишина.

Нахожу Анну Петровну на кухне. Она протирает и без того чистую столешницу, ее движения суетливы, выдают тревогу.

Отличный момент. Самое время заронить в ней сомнения.

Я вхожу, тяжело опускаюсь на стул и роняю голову на руки. Издаю глубокий, полный страдания вздох.

– Сереженька? – теща тут же оборачивается. В ее голосе испуг. – Что случилось? Ты чего такой бледный?

Я медлю пару секунд, якобы собираясь с силами. Поднимаю на нее глаза – в них должна быть смесь боли, растерянности и бесконечной преданности.

– Анна Петровна... я просто не знаю, что делать, – мой голос ломается. – Я в тупике. Я так стараюсь, так хочу, чтобы ей было легче, а она...

– Кто? Марина? – она присаживается рядом, кладет свою пухлую ладонь на мою руку. – Обидела тебя?

– Если бы просто обидела, – я горько усмехаюсь, отводя взгляд. – Мне кажется... мне страшно это говорить, но мне кажется, болезнь бьет не только по почкам. Она бьет по голове.

Теща ахает, прижимая руку к губам.

– Что ты такое говоришь?

– Интоксикация, – шепотом произносу я страшное слово. – Я читал, что при таких запущенных случаях, когда диализ плохо переносится... токсины отравляют мозг. Начинается паранойя. Агрессия. Галлюцинации.

Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.

– Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она... – я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. – Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю... Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!

– Знаю, Сереженька, знаю! – скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. – Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.

– Дело не во мне, – я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. – Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила... странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.

Анна Петровна бледнеет.

– Господи... бедная девочка... Неужели у нее и вправду рассудок мутится?

– Боюсь, что так, – киваю я скорбно. – И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.

– Ох, Сережа, ты прав, – теща начинает нервно теребить фартук. – Отцу нельзя волноваться. Что же делать?

– Нам нужно быть снисходительными, – мягко наставляю я. – Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться – просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное – не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.

– Ты прав, сынок, – она всхлипывает. – Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.

Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.

– Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное – мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.

Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.

Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.

Теперь, что бы Марина ни сказала – это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.

Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.

Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.

Шах и мат, любимая женушка.

Глава 13

Глава 13

Марина

Проходит еще несколько дней.

Я физически ощущаю, как изменилась атмосфера в доме: мама смотрит на меня теперь не просто с жалостью, а с боязливой осторожностью, словно я бомба замедленного действия.

Сергей, видимо, отлично поработал, убеждая ее в моем безумии.

Поэтому, когда снова приходит время ехать на диализ, из дома я сбегаю почти с радостью.

Больничные стены сейчас кажутся мне роднее, чем своя комната, в которой я чувствую себя лишней.

В кабинете врача я сажусь на самый краешек стула. В руке судорожно сжимаю пакет с лекарствами. Пальцы сводит от напряжения, но я не решаюсь поставить его на стол.

Меня парализует дилемма. Если не случилось ошибки и я принимаю правильные дозировки лекарств, значит, Сергей прав.

Значит, я действительно сошла с ума, превратилась в злобную истеричку, придумывающую врагов.

А если нет... Тогда появляется большое поле для размышлений как случилось что лекарства не в той дозировке или вовсе не те.

Оба варианта мне не нравятся.

– Марина Викторовна? – голос Андрея Николаевича вырывает меня из оцепенения. Он звучит мягко, бархатно, без той строгости, что была в первую встречу.

Я вздрагиваю. Он не заполняет медкарту, не смотрит в монитор.

Он смотрит только на меня, и в его серых глазах – абсолютное внимание.

– Вы принесли ваши лекарства?

Я киваю, не в силах разжать челюсти. Медленно протягиваю руку и кладу на стол пакет. Флаконы ударяются о столешницу с сухим, пластмассовым звуком.

– Вот, – выдыхаю я, голос дрожит и срывается. – Утренние и вечерние. Я сама их покупала и сама раскладываю в таблетнице на неделю.

Андрей берет флакон, открывает его. Достает белую капсулу, крутит ее на свету, и хмурится. Потом достает другую, изучая маркировку.

Я сижу, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять предательский озноб, который бьет меня изнутри.

– Доктор... Андрей... – шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – Скажите честно... у меня едет крыша? Муж утверждает, что у меня интоксикация мозга. Что я агрессивная, что у меня паранойя... Может, он прав? Может, я просто неблагодарная тварь, которая от бессилия кидается на близких?

Слезы, которые я держала в себе все эти дни, вдруг прорывают плотину. Я больше не могу сдерживаться.

Я закрываю лицо ладонями, стыдясь своей слабости, и всхлипываю, как ребенок. Нельзя реветь в кабинете нефролога, нельзя... но я больше не могу.

Скрип стула. Шаги. И вдруг я чувствую тепло.

Андрей садится на кушетку рядом со мной, и настойчиво отводит руки от моего мокрого лица.

– Марина, посмотри на меня, – просит он.

Я смотрю сквозь пелену слез. Его лицо совсем близко. Я вижу каждую черточку, вижу не жалость, а искреннюю тревогу.

– Ты не сумасшедшая, Марина, – твердо говорит он, глядя мне прямо в душу. – Ты измученная, напуганная женщина, которая борется за жизнь. То, что ты чувствуешь – это не паранойя. Это инстинкт самосохранения. Твой организм кричит тебе об опасности, и ты его слышишь.

– Но если там обычные лекарства... – всхлипываю я.

– Даже если так, – перебивает он, – то, что происходит у тебя дома, то, как ты себя там чувствуешь – это ненормально. Человек не должен быть загнанным зверем в собственной семье.

Он берет мои ледяные ладони в свои – большие и горячие. Этот жест, такой простой и человеческий, рушит мою оборону окончательно. Меня начинает трясти.

– Мне так страшно, – признаюсь я шепотом, цепляясь за его пальцы, как утопающий. – Мне кажется, я одна против всех. Они ждут, когда я умру. Я мешаю им быть счастливыми.

– Ты не одна, – Андрей сжимает мои руки крепче, словно переливая в меня свою уверенность. – Слышишь? Теперь ты не одна. Прямо сейчас я отправлю все эти лекарства в лабораторию. Сделаем полный спектральный анализ. Мы во всем разберемся. Я тебе обещаю.

Он достает из кармана халата белоснежный платок, пахнущий мужским парфюмом, и вкладывает мне в ладонь.

– Вытри слезы. Тебе нельзя плакать.

Я вытираю глаза, чувствуя себя полной идиоткой, размазывающей тушь перед врачом. Но почему-то мне становится легче.

– Спасибо, – шепчу я.

Андрей ободряюще улыбается.

– Не за что. А теперь давай-ка проверим давление. И я налью тебе чаю. Настоящего, а не той бурды, что в автомате в коридоре.

Он встает, и мне вдруг становится холодно без его рук. Но внутри, где-то под ребрами, вместо липкого черного ужаса загорается робкая надежда, что мы найдем решение этого странного ребуса.