Текст книги "Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 19

Глава 19

Марина

Я делаю маленький глоток зеленого чая, собираясь с мыслями. Чашка согревает озябшие пальцы, но внутри все равно дрожит тугая струна напряжения.

– Миша... я, собственно, по делу, – начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Отец действительно почти отошел от дел. Сейчас всем управляет Сергей. И... у меня есть сомнения насчет одного субподрядчика. Ты не мог бы по своим каналам проверить компанию «Монолит-Строй»? Я случайно услышала разговор мужа с их директором, неким Ильей. И мне показалось, что там... не все чисто. Сметы завышены, а материалы идут левые.

Миша слушает меня очень внимательно. Никаких усмешек, никакого снисхождения. Он достает телефон, делает короткую пометку в блокноте и кивает.

– «Монолит-Строй». Понял. Дай мне пару часов, я пробью их по базам и через своих ребят на объектах. Если они гонят брак или отмывают деньги, я это найду.

– Спасибо, – я с облегчением выдыхаю. Первая часть плана запущена.

Михаил откладывает телефон и скрещивает руки на столе. Его взгляд становится другим – цепким, глубоким и неожиданно мягким.

Он смотрит на меня так пристально, что мне кажется, слой моего идеального тонального крема сейчас просто осыплется, обнажив желтую, больную кожу.

– С подрядчиком я разберусь, Марин, – негромко произносит он. – А теперь скажи честно: как ты?

Его вопрос звучит так просто, но бьет в самую болевую точку.

– Нормально, – по привычке вру я, пытаясь улыбнуться. – Просто немного устала. А ты как? Как семья? Я слышала, ты женился пару лет назад?

Тень пробегает по его лицу:

– Женился. И развелся год назад. Мы оказались слишком разными. Я все время на стройках, в проектах, а ей хотелось праздника. Она уехала жить к морю, открыла там студию йоги. Так что я сейчас один. Живу работой.

– Понятно, – тихо отзываюсь я. – А я вот... не развелась.

Я смотрю на плавающую в чашке чаинку.

– Из-за родителей не развелась, – продолжаю я, и голос предательски дрожит. – И еще потому что...

«Потому что я все равно скоро умру», – вертится на языке.

Какая разница, замужем я или нет, если мне осталось немного? Но слова застревают в горле. Я не хочу его жалости. Я не хочу видеть, как в его теплых глазах появится тот самый скорбный, похоронный ужас, с которым на меня смотрит собственная мать. Я замолкаю и отворачиваюсь к окну.

Но Миша не обычный собеседник. Он мгновенно считывает мою тревогу. И вдруг протягивает руку через стол. Накрывает мои ледяные пальцы своей большой, горячей ладонью.

– Марина, – его голос звучит твердо, но так бережно, что у меня перехватывает дыхание. – Что происходит? Я же вижу, что ты на грани. Дело не только в подрядчике, да? Тебе плохо. И ты почему-то пытаешься справиться с этим в одиночку.

Его тепло пробивает мою броню. Всю мою железную выдержку, всю гордость, всю злость. Я поднимаю на него глаза, полные непролитых слез, и плотина рушится.

– Меня убивают, Миша, – шепчу я, и эти страшные слова впервые звучат вслух не в кабинете врача. – Мой собственный муж меня убивает.

Его пальцы вздрагивают, но он не отпускает мою руку. Наоборот, сжимает крепче.

– Рассказывай. Все. С самого начала.

И я рассказываю.

Слова льются сплошным потоком, я уже не могу остановиться. Я рассказываю про отказавшую почку и тяжелый диализ. Про сложность поиска донорской почки. Про Лилю, с которой Сергей спит в нашей постели. Про испорченное кружевное белье, выброшенное сегодня утром в мусорное ведро. Про маму, которую Сергей убедил в моем сумасшествии.

И, наконец, про самое страшное – про капсулы, набитые мелом и сахарной пудрой.

Миша слушает, не перебивая. Его лицо каменеет. Желваки ходят ходуном, а глаза темнеют от ярости.

Когда я замолкаю, над нашим столиком повисает звенящая тишина.

– Тварь, – наконец хрипло выдыхает он. – Какая же расчетливая, хладнокровная тварь.

Он отпускает мою руку, но только для того, чтобы достать телефон.

– Значит так, Марина. Больше ты в этой битве не одна, – его тон становится абсолютно деловым, жестким и собранным. – Забудь про неловкость. Я подниму все свои связи в ОБЭП и налоговой. Мы найдем счета, через которые Сергей выводит деньги твоего отца. Мы его прижмем.

Я смотрю на Мишу и чувствую, как с моих плеч спадает огромная, неподъемная глыба. Он мне поверил сразу, без оговорок и сомнений.

В груди снова болезненно колет – как же глупо я распорядилась своей жизнью когда-то.

Но сейчас этот человек сидит напротив меня, готовый защитить от любой напасти, и мне становится по-настоящему тепло.

Глава 20

Глава 20

Марина

– Что ты дальше собираешься делать? – настороженно смотрит на меня Миша. – Где остановишься?

– Вернусь домой, – пожимаю я плечами.

Миша молчит несколько секунд, переваривая услышанное. Я вижу, как напрягается линия его челюсти, как снова темнеют глаза. А потом он резко, одним движением отодвигает от себя пустую чашку из-под кофе. Звук фарфора, царапнувшего по стеклу столика, звучит неожиданно громко.

– Значит так, – серьезно, почти пугающе, произносит он. – Ты туда не вернешься.

Я вздрагиваю, выныривая из своего оцепенения.

– В смысле не вернусь? Миша, ты не понимаешь, мне нужно доиграть роль... Сергей скоро отвезет отца к нотариусу…

– Это ты не понимаешь! – он впервые повышает голос, подаваясь вперед. Люди за соседним столиком оборачиваются, но Мише плевать. Он смотрит на меня в упор. – Марина, ты пытаешься играть в шахматы с маньяком. Он подменил тебе лекарства. Ты это понимаешь? Это не корпоративный шпионаж, это покушение на убийство. Я не отпущу тебя обратно. Точка.

– Но как же фирма? Как папа? – я пытаюсь протестовать, но чувствую, как дрожат мои губы.

– Фирму мы спасем, – Миша достает бумажник, бросает на стол крупную купюру и встает. – Я прямо сейчас позвоню безопаснику твоего отца – Иваныча я знаю тысячу лет, он Сергею никогда не доверял. Мы перехватим их до нотариуса. А ты сейчас едешь со мной.

Он протягивает мне руку. Ту самую руку, которую я когда-то в школе не замечала. Широкую, надежную, теплую.

И я сдаюсь.

Вся моя выдержка, вся моя броня рассыпается в пыль от этого властного, но такого заботливого тона. Я вкладываю свои ледяные пальцы в его ладонь и позволяю увести себя.

Мы выходим из кафе на промозглую улицу. Ветер бросает в лицо колючий снег, но я почти не чувствую холода.

Миша открывает передо мной пассажирскую дверь своего массивного черного внедорожника, помогает сесть и бережно захлопывает дверь.

В салоне пахнет дорогой кожей, морозной свежестью и легким древесным парфюмом. Мотор мерно урчит, печка гонит теплый воздух мне в ноги. Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза.

– Едем ко мне в загородный комплекс, – говорит Миша, садясь за руль и выруливая на проспект. – Там закрытая территория, охрана на въезде. Сергей тебя там в жизни не найдет. А вот маме твоей надо позвонить. Придумать правдоподобное объяснение где ты. Сможешь?

Я киваю, глядя, как за окном мелькают серые городские многоэтажки, сменяясь заснеженными обочинами трассы. Мы уезжаем прочь от моего ядовитого дома, от лживого мужа, от предательницы-сестры.

С каждым километром, который отдаляет меня от города, я физически ощущаю, как спадает невыносимое напряжение.

Мышцы, которые месяцами были сжаты в комок от страха и боли, вдруг расслабляются. Меня накрывает такая чудовищная усталость, что я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.

Мне даже не верится, что больше мне не нужно быть сильной, чтобы выжить. Кто-то другой взял штурвал в свои руки.

Квартира Миши находится на верхнем этаже малоэтажного дома, затерянного в сосновом лесу.

Здесь очень тихо. Огромные панорамные окна выходят на заснеженные кроны деревьев. Просторная гостиная в темных, спокойных тонах, минимум мебели, камин у стены.

Это абсолютно мужское, чистое, безопасное пространство. Здесь нет ни Лили, ни ее едких духов, ни фальшивой заботы Сергея.

Миша помогает мне снять пальто.

– Иди в спальню, ложись, – мягко командует он. – Я сейчас сделаю тебе нормальный чай и начну звонить своим людям. У тебя с собой те лекарства, что дал врач?

– Да, – шепчу я, доставая из сумочки заветный блистер.

– Умница. Принимай их по графику. Ни о чем не думай. Я никому не дам тебя в обиду.

Я смотрю на него, стоящего посреди гостиной с телефоном в руке. Сильного, решительного, и такого настоящего.

Изможденная болезнью, преданная самыми близкими людьми, прямо сейчас я чувствую невыразимую благодарность к судьбе за то, что этот человек не забыл меня.

Я иду в спальню, ложусь поверх застеленной кровати, вдыхая запах чистого белья. Слезы облегчения катятся по вискам, впитываясь в подушку. За дверью слышен уверенный, низкий голос Миши, отдающего четкие приказы по телефону.

Закрываю глаза, и проваливаюсь в глубокий, спокойный сон без страха не проснуться.

Глава 21

Глава 21

Сергей

Я меряю шагами гостиную, и каждый мой шаг отдается в висках тяжелым молотом.

Часы на стене тикают невыносимо громко.

Два часа ночи. Три. Половина четвертого.

Марины нет.

Этого просто не может быть.

Марина – эта покорная, полуживая тень, которая едва доползала от кровати до ванной, – не вернулась домой.

Мой идеально выверенный механизм дал сбой, и этот скрежет ломающихся шестеренок сводит меня с ума.

Где она? В какую канаву она могла свалиться с ее-то анализами?

– Сереж... ну хватит уже ходить, у меня голова кружится, – Лиля сползает с дивана, кутаясь в шелковый халат.

Она сонная, расслабленная и абсолютно не понимает серьезности момента.

– Ну заночевала где-то, может, в больнице оставили. Нам же лучше. Не будем видеть ее рожу.

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Внутри все клокочет от ярости.

– Заткнись, Лиля! – рычу я так, что она вздрагивает и вжимает голову в плечи. – Ты ничего не понимаешь!

– Да чего ты орешь на меня? – ее лицо мгновенно кривится, глаза наливаются слезами. – Я-то тут при чем? Ты сам сказал, что она уже не соображает ничего!

– Пошла вон! – я указываю пальцем на дверь. – Вон отсюда!

Лиля всхлипывает про неблагодарного хама, хлопает дверью и уходит в гостевую.

Дура. Какая же она беспросветная дура.

Как я мог надеяться, что с ней будет проще,чем с Мариной?

С дураками всегда сложнее. Это правило я усвоил давным давно, и вот, пренебрег им на свою голову.

Я не могу сидеть на месте. Мне нужно знать, что происходит.

Выхожу из комнаты и почти бегом направляюсь к спальне тещи. Громко и настойчиво стучу в гостевую комнату, в которой она ночует, когда останавливается у нас.

Анна Петровна выходит через минуту, на ходу набрасывая кофту поверх халата. Она выглядит заспанной, но подозрительно спокойной.

– Сереженька? Что случилось? Почему ты не спишь?

– Где Марина, Анна Петровна? – я стараюсь контролировать голос, но он все равно срывается на хрип. – Ее нет в комнате. Ее телефон недоступен. Вы понимаете, что в ее состоянии это смертельно опасно?

Теща моргает, поправляет очки и вдруг слабо улыбается.

– Ах, ты про это... Мариша прислала мне сообщение пару часов назад. Написала, что заехала к подруге, побудет у нее пару дней. Хочет, говорит, проветриться, сменить обстановку.

У меня внутри все холодеет, а потом вспыхивает багровым пламенем.

– К какой подруге?! – ору я, забыв, что в соседней комнате спит тесть. – У нее нет никаких подруг! С тех пор как мы поженились, она ни с кем не общалась, я лично следил, чтобы ее окружение было... достойным!

Анна Петровна отшатывается от моего крика, ее лицо бледнеет, но в глазах появляется странное упрямство.

– Ну зачем ты так, Сережа... Мало ли, из старых, школьных или из университета. Она взрослая женщина. Ей полезно выйти из дома, а то она совсем зачахла в четырех стенах. Ей нужен свежий воздух.

– Свежий воздух?! – я хватаюсь за голову, чувствуя, как пульсирует жилка на лбу. – Она на диализе! Ей нужны лекарства, которые врач прописал! У какой именно подруги она? Имя? Адрес?!

– Марина не написала, – теща поджимает губы. – Сказала, что хочет покоя. Не кричи на меня, Сережа. Я утром у нее спрошу, когда она проснется. Иди спать.

Теща закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я стою в пустом коридоре, сжимая кулаки. Потому что понимаю, или теща или жена врет.

У Марины нет подруг.

Я выжег ее социальное поле каленым железом за эти годы. Она не могла просто уехать проветриться.

Это бунт.

Возвращаюсь в кабинет и хватаю телефон.

Сердце ухает в груди, когда я набираю номер Ильюхи.

– Все идет по одному месту, – без приветствия говорю я. – Мне нужно как можно скорее получить доверенность.

– Серый, не кипишуй, все будет нормуль, – сонно бормочет приятель. – Завтра все сделаем. Обещаю.

И кладет трубку.

А я продолжаю метаться по дому.

Если Марина сейчас у отца или у юристов – мне конец.

Завтрашний визит к нотариусу должен состояться любой ценой, даже если мне придется тащить старика в нотариальную контору на аркане.

Где ты, Марина? Куда ты спряталась, дрянь такая?

Чувствую, как липкий страх начинает просачиваться сквозь мою ярость.

Моя жизнь дала трещину, и из этой трещины несет могильным холодом. Ну, или бедностью. Что одно и то же.

В таком состоянии досыпать я не ложусь. Впрочем, за окном уже встает солнце. Пока я метался по дому от очередного финта, который выкинула женушка, наступило утро.

Подхожу к окну. Яркие солнечные лучи окончательно будят меня. И я понимаю, что у меня нет времени на панику. Действовать надо быстро.

Если Марина, скажем так, очнулась, значит, первый удар будет нацелен на отца. Виктор Викторович – мой главный актив и моя главная угроза.

То, что теща гостит у нас, мне только на руку.

Я сажусь в машину и мчусь домой к свекру. Это десять минут в пути, они пролетают как одно мгновение.

Помощница открывает мне дверь. И я стремительным шагом иду в одно единственное место, где может сейчас быть старый хрыч.

Без стука вхожу в его кабинет.

Дед сидит в кресле у окна, смотрит на заснеженный сад. Перед ним – раскрытая шахматная доска.

Он выглядит потерянным, его снедает тревога за дочь, и это его состояние мне снова на руку.

– Виктор Викторович, – я вхожу мягко, закрывая за собой дверь на защелку. – У меня плохие новости.

Дед вздрагивает, поворачивает ко мне осунувшееся лицо.

– Что? Марина? Ей хуже?

– Хуже, – я тяжело вздыхаю и сажусь напротив. – У нее начался острый психоз. Она обвинила всех нас в заговоре. И ушла ночью из дома. Я боюсь, что ее могут использовать конкуренты. Теперь звонят какие-то люди, представляются адвокатами... Папа, вы же понимаете, в таком состоянии она может подписать что угодно.

Вижу, как у тестя начинают дрожать руки. Старик слаб.

– Что же делать, Сережа? Нужно ее найти!

– Я уже ищу. Мои люди на ногах. Но сейчас главное – обезопасить вас и компанию. Вы должны быть вне зоны доступа, пока я не улажу этот скандал. Никаких звонков, никаких встреч.

Я протягиваю руку и как бы невзначай забираю его мобильный телефон, лежащий на столе.

– Я заберу это, Виктор Викторович. Вам нельзя нервничать, а сейчас начнут обрывать телефоны журналисты и эти лже-адвокаты. Я поставлю его на зарядку у себя.

– Но как же... – он пытается возразить, но я перебиваю его, мягко надавливая на плечо.

– Это для вашего блага. И для блага Марины. Я сейчас вызову охрану, они встанут у дверей дома. Никого не впускать и не выпускать. Это карантин, папа. Информационный карантин.

Выхожу из кабинета и запираю его на ключ снаружи. Сердце колотится в горле.

Иду в прихожую, нахожу домашний радиотелефон и просто вырываю шнур из розетки. Перерезаю его кухонными ножницами и швыряю в мусорное ведро.

Достаю телефон, набираю номер.

– Лиля! – командую я. – Слушай меня внимательно!

Она отзывается обиженным голосом, и я представляю, что ее глаза опухли от слез. Ну и ладно. Сама запрыгнула на меня, пусть теперь не жалуется.

– Чего тебе?

– Заткнись и слушай. Не подпускай мать к телефону. Если кто-то придет, тоже ее не выпускай. Скажи, что ей плохо, что она спит под лекарствами. Если увижу ее с телефоном в руках, нам конец. Поняла?

Лиля ахает то ли от нарисованных мной перспектив, то ли напуганная моей внезапной жестокостью. Она видит, что маска доброго зятя слетела с меня окончательно.

Сбрасываю наш разговор, и вызываю по телефону охранников как дома тестя, так и своего дома с Мариной.

– Никаких визитов. Никаких курьеров. Если появится Марина Викторовна – немедленно заблокируйте ее в машине и вызовите меня. Если потребуется можно применить силу. Она невменяема.

Иду в гостиную, сажусь на диван и смотрю на часы. Десять утра. До назначенного нотариусом времени осталось несколько часов.

Если я не смогу привезти туда тестя, я вызову нотариуса сюда. Своего, проверенного нотариуса, который подпишет бумаги, даже если Виктор Викторович будет в полуобмороке.

Теперь, когда я контролирую каждый вдох в этом доме, это должно сработать.

Где бы ты ни была, Марина, ты не сможешь достучаться до отца.

Но все равно мне надо быть готовым ко всему.

Достаю из ящика стола тяжелый кастет и верчу его в руках.

Глава 22

Глава 22

Лиля

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям, и мелко дрожу. В ушах до сих пор звенит рык Сергея: «Пошла вон!»

Как он смеет? Я же ради него терплю все это! Прячусь по углам, как приживалка, жду, пока он закончит играть в благородного мужа. А он обращается со мной, как с дворовой девкой.

К горлу подступает удушливый, горький ком обиды. Мне нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Чтобы кто-то сказал, что я ни в чем не виновата, что я просто хочу счастья.

Я толкаю дверь на кухню.

Мама сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем. Она выглядит постаревшей лет на десять: седые пряди выбились из прически, под глазами залегли темные тени. В воздухе тяжело пахнет корвалолом.

– Мам... – всхлипываю я, бросаясь к ней.

Я падаю на стул рядом, утыкаюсь лицом в ее теплое, мягкое плечо и начинаю рыдать. Искренне, навзрыд, жалея саму себя.

– Лилечка, девочка моя, ну что ты, что ты... – мама тут же отставляет чашку, обнимает меня, начинает гладить по волосам. Ее руки дрожат. – Испугалась Сережу? Он сейчас сам не свой, кричит... У него такой стресс, отец сильно сдал, компания на нем, Мариночка пропала.

– Мне так тяжело, мам! – вою я, цепляясь за ее кофту. – Я больше не могу в этом дурдоме! Почему я должна все это терпеть? Моя молодость проходит в этом склепе? Я тоже живая, я хочу жить!

Мама тяжело вздыхает, целует меня в макушку. В ее голосе звучит бесконечная усталость.

– Я понимаю, доченька. Мы все измучены. Но ты потерпи, родная. Пожалуйста. Тебе ли жаловаться? У тебя есть здоровье, впереди вся жизнь. А у Марины... ты же понимаешь. Мы должны думать о ее чувствах. Задвинуть свои обиды подальше и молиться, чтобы она нашлась. Ты и так кругом виновата перед ней, Лиля.

Я замираю. Слезы мгновенно высыхают, словно их выжгло паяльной лампой.

– Что? – я медленно поднимаю голову и смотрю в мамино лицо. – Что ты сказала?

– Я говорю, что ты должна быть благодарной, – мягко, но с укором продолжает мама, не замечая, как меняется мой взгляд. – Если бы не она, если бы не ее почка тогда... тебя бы с нами не было. Она пожертвовала своим здоровьем ради тебя, а теперь сама на диализе. Это твой долг, Лиля – терпеть все и быть рядом.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопается. Словно гнойник, который зрел годами, наконец-то прорвало.

– ХВАТИТ! – визжу я так, что мама вздрагивает и вжимается в спинку стула.

Я вскакиваю на ноги, отшвыривая свой стул. Он с грохотом падает на кафельный пол.

– Лиля! Ты с ума сошла?! – ахает мать, прижимая руки к груди.

– Это вы все сошли с ума со своей святой Мариной! – ору я, чувствуя, как лицо искажается от бешенства.

Я машу руками, мне не хватает воздуха.

– Я ненавижу ее! Ненавижу ее жертвенность! Думаешь, я просила ее об этом?! Думаешь, я хотела быть ей обязанной по гроб жизни?!

Да я вру. Я Марину подталкивала к этому жесту. Но что мне еще оставалось?

Я хватаю со стола сахарницу и со всей силы швыряю ее в стену. Фарфор разлетается на мелкие осколки, белый песок дождем осыпается на пол. Мама вскрикивает и закрывает лицо руками.

– Лиля, замолчи! Как ты смеешь так говорить про сестру!

– Смею! Еще как смею! – я нависаю над столом, брызгая слюной.

Мой голос срывается на хриплый, утробный визг.

– Она купила вас всех! Купила своей почкой! «Ах, Мариночка спасла сестру! Ах, Мариночка тянет бизнес! Ах, какая она идеальная!» Меня тошнит от нее! Она ходит по этому дому и смотрит на меня так, будто я должна ей ноги целовать! Да лучше бы я тогда сдохла, чем всю жизнь быть для вас вторым сортом на ее фоне!

– Господи, что ты несешь... – мама плачет, качая головой. Она смотрит на меня с абсолютным, первобытным ужасом. Как на чудовище.

А мне уже плевать. Тормоза сорваны. Я хочу сделать им всем так же больно, как больно мне.

– Она все у меня забрала! Всю мою жизнь превратила в отработку долга! Но теперь все, мамочка! Сказка кончилась! Ваша идеальная Марина – списанный материал! И скоро вы все поймете, что в этом доме есть только я! Я!

Пинаю упавший стул ногой, разворачиваюсь и вылетаю из кухни. В коридоре я врезаюсь плечом в дверной косяк, но даже не чувствую боли. Грудь ходит ходуном, перед глазами все плывет от ярости.

Пусть смотрит на меня с ужасом. Пусть. Я больше не собираюсь играть роль благодарной младшей сестренки. Я заберу у Марины все, и мне не будет стыдно.