Текст книги "Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ)"
Автор книги: Юлия Обручева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава 5
Глава 5
Марина
Мама смотрит на меня огромными глазами, а потом кивает, словно все поняла. И тянет меня на кухню.
Открывает шкафчик, гремит посудой.
– Вот, выпей, – она ставит передо мной стакан с мутной, резко пахнущей валерьянкой жидкостью. – Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать, Мариночка.
Я смотрю на дрожащую гладь воды в стакане.
– Пей, кому говорю, – настойчиво повторяет она, поднося стакан к моим губам, как маленькой. – Ну что теперь слезы лить? Поздно плакать, дочка. Слезами горю не поможешь.
Я делаю глоток. Горечь обжигает горло, но она ничто по сравнению с той отравой, которую вливает мне в уши мама.
– Надо смириться, – продолжает мама, присаживаясь напротив и заглядывая мне в глаза своим водянистым, все понимающим взглядом. – Жить ту жизнь, которая есть. Другой у нас не будет.
Жить ту жизнь, которая есть?
Я хочу рассмеяться ей в лицо, но сил нет даже на улыбку. Эта жизнь – не моя. Это жалкий огрызок, черновик, который скомкали и бросили в урну.
Я ведь мечтала совсем о другом. Я видела себя мамой.
Помню, как мы с Сережей, еще в самом начале, выбирали имена. Я хотела девочку. Хотела заплетать ей косички, покупать платья, водить на танцы.
Я хотела быть любимой женой, хранительницей очага, а не обузой с инвалидностью первой группы.
Но я не успела.
Сначала пришла беда к Лиле. Волчанка. Страшное, хищное слово, которое ворвалось в наш дом и начало пожирать мою сестру изнутри. Когда врачи наконец поставили диагноз, было поздно – ее почки отказали. Она угасала на глазах.
Мы искали донора. Мы подняли все связи, продали часть активов, влезли в долги.
Но наша проклятая редкая группа крови с отрицательным резусом ставила крест на каждой надежде. Один за другим потенциальные доноры отсеивались. Лиля умирала.
Я не думала ни секунды.
– Возьмите мою, – сказала я врачу тогда, в холодном коридоре клиники. – Мы сестры. Я подойду.
Я молилась, чтобы подошла. Я так хотела ее спасти. И я подошла.
У нас оказалась идеальная совместимость. Я ложилась на операционный стол счастливой, уверенной, что дарю жизнь родному человеку.
Кто же знал, что я ложусь, чтобы отдать свою жизнь целиком?
Что это было мне так и не сказали.
Возможно, просто роковая случайность.
А может, врачебная ошибка, грязный инструмент или слабый иммунитет?
Никто так и не дал внятного ответа. Инфекция, занесенная во время операции, набросилась на мою единственную оставшуюся почку, как голодный зверь. Сепсис. Реанимация. Месяцы кошмара.
Лиля расцвела, получив мой орган. А я вышла из больницы руиной. Вторая почка сморщилась и умерла.
Теперь я прикована к аппарату искусственной почки. Три раза в неделю я лежу под гудящей машиной, пока из меня выкачивают кровь, очищают ее и заливают обратно. Я живу от диализа до диализа.
О детях врачи сказали забыть сразу. Мой организм не выдержит и месяца беременности.
– Мам, – тихо говорю я, отставляя стакан. – Я ведь хотела детей. Я хотела семью.
Мама вздыхает, поправляя салфетку на столе.
– Ну, хотела... Мало ли чего мы хотим, Мариша. Значит, не судьба. Значит, твоя миссия в другом. Ты сестру спасла. Это подвиг. А дети... Лиля вот родит, будешь нянчить.
Меня словно током бьет. Нянчить детей, рожденных моим мужем от моей сестры?
У меня внутри еще теплится крохотная, почти призрачная надежда. Что однажды раздастся звонок, и мне скажут: «Нашелся донор».
Что случится чудо, и для моей редкой крови найдется пара. Но я знаю статистику. Шанс исчезающе мал. Люди ждут годами и умирают в очереди.
Я смотрю на маму. Она сидит передо мной, спокойная, по-житейски мудрая. Она думает, что утешает меня.
– Ты, главное, не злись на них, – доверительно шепчет она, кивая на стену. – Злоба, она разъедает. Прими это как данность. Сереже нужен наследник, а Лилечке нужно женское счастье. А тебе... тебе нужен покой. Мы с папой тебя не бросим, будешь жить с нами, если здесь невмоготу станет.
Ее слова падают камнями. Это не утешение, а безразличие к моей боли. Для них я уже умерла.
Им просто удобно, чтобы я молчала. Чтобы я смирилась и доживала свой век тихо, не мешая их младшей, любимой дочери строить счастье на костях моей судьбы.
– Вы меня не слышите, – шепчу я, чувствуя, как по лицу снова текут соленые слезы. – Вы просто хотите, чтобы я не мешала.
– Ну что ты выдумываешь, глупенькая, – мама гладит меня по руке, и это прикосновение обжигает холодом. – Допивай капли. Тебе надо поспать.
И я понимаю, что я совсем одна в этом полном людей доме.
Глава 6
Глава 6
Лиля
Сережа хотел закончить наши нежности и подготовиться к разговору с моими родителями. Но я решила, что это лишнее.
Мама и папа все прекрасно понимают и зря он волнуется, что они воспримут наши отношения в штыки.
Поэтому я снова увлекла его в постель. И второй раунд мне понравился даже больше, чем первый.
Теперь, отдышавшись и чуть отдохнув, я провожу кончиками пальцев по его груди, очерчивая каждую мышцу, каждый изгиб.
Сергей лежит с закрытыми глазами, его дыхание ровное и спокойное.
Мой. Теперь он окончательно и бесповоротно мой.
За стеной слышен шум воды. И гудение пылесоса, и тихий голос мамы.
Прислушиваюсь к нему и улыбаюсь, вспоминая, как мы с сестрой росли.
Марина всегда была гордостью семьи. Золотая медалистка, папина надежда, «мозг» в юбке. Она сидела с отцом над отчетами, пока я красила ногти и листала журналы.
Я видела, как горели глаза отца, когда Марина предлагала очередную бизнес-идею. А на меня смотрели как на милый, но бесполезный цветок.
Лилечка, ты у нас для красоты, всегда говорила мама.
Как же я ненавидела это ее снисхождение.
И я научилась притворяться. Играть роль любящей, восторженной сестренки, которая смотрит на умную Марину снизу вверх.
«Ты такая молодец, Мариш!», – говорила я ей время от времени.
«Как у тебя это получается?» – восторженно ахала глядя на ее проекты.
Я знала, что лесть – лучший способ усыпить бдительность и заставить полюбить меня. Марина таяла. Она верила, что я искренне восхищаюсь ею. Она и подумать не могла, что каждый ее успех – это царапина на моем самолюбии.
А потом пришла болезнь.
Волчанка стала моим проклятием, но она же стала моим козырем.
Впервые в жизни в фокус в нашей семье сместился. Папа перестал говорить о бизнесе, мама забыла о Марининых успехах.
Все завертелось вокруг меня.
Я увидела страх в их глазах. И любовь. Острую, болезненную любовь, которой мне так не хватало.
И я быстро поняла правила игры. Чем хуже мне было, тем больше меня любили.
И я играла.
Я не просто болела – я страдала показательно.
Я делала большие, полные слез глаза, когда Марина приходила ко мне в палату здоровая, румяная, после очередных переговоров.
Я видела, как ее съедает вина за то, что она живет, а я угасаю.
Я взращивала эту вину в ней, как садовник растит редкий цветок.
Я шептала ей: «Как жаль, что я не увижу, как растут твои дети...», «Ты проживешь жизнь за нас двоих, сестренка...».
Я знала, что она не выдержит. У Марины всегда был комплекс спасателя. Я просто нажала на нужную кнопку, и она сама предложила мне почку. Мне даже просить не пришлось.
– О чем думаешь, котенок? – хриплый голос Сережи вырывает меня из воспоминаний. Он приоткрыл один глаз и смотрит на меня с ленивой усмешкой.
– О справедливости, – мурлычу я, наклоняясь к его лицу. – О том, как все встало на свои места.
Сергей перехватывает мою руку и целует ладонь.
Я смотрю на него и чувствую торжество.
Марина думала, что у нее все схвачено. Бизнес с папой, идеальный муж...
Я помню их свадьбу. Я смотрела на Сережу и думала: «Слишком хорош для этой зануды». Он ведь красивый, яркий, и тоже хищник, как и я.
Ему нужен драйв, нужна игра, а не постное лицо Марины и разговоры о логистике.
Я решила, что заберу его. Не сразу. Постепенно.
Сначала просто флирт, случайные прикосновения, взгляды на семейных ужинах.
Я видела, как он реагирует. Марина была слишком занята работой и своим здоровьем, чтобы заметить искры между нами.
Из искры разгорелось пламя. И теперь я забрала у нее все.
Ее здоровье теперь мое – ее почка работает как часы, даря мне ту энергию, которой у нее больше нет.
Ее родители теперь больше мои, чем ее – ведь я «хрупкая», я роду им будущего внука, меня надо беречь.
И ее муж... Самый сладкий трофей.
– О чем ты задумалась? – шепчет Сережа, запуская руку в мои волосы.
– Почему спрашиваешь? – улыбаюсь вдыхая терпкий запах его кожи.
– Ты такая красивая, и выглядишь хитрой, прямо как лисичка, – обжигает он горячим дыханием и я приподнимаю бровь. Неужели снова готов на подвиг?
– Я не хитрая, наоборот, я слишком простая для своей семьи, – я касаюсь губами его шеи.
– Для меня ты самая-самая, солнце, – он притягивает меня к себе, и я чувствую его силу.
Кладу голову ему на плечо и слушаю, как за стеной стихает вода. По рваным шагам догадываюсь, что это Марина вышла из душа. Сейчас она поплетется на кухню пить свои таблетки. А я лежу в теплой постели с мужчиной, которого она любила больше жизни.
Я победила, сестренка.
Ты отдала мне часть себя, чтобы я жила. И я живу. Твоей жизнью. И она мне чертовски нравится.
Глава 7
Глава 7
Марина
Чемодан раскрытой пастью лежит на полу. Я швыряю в него вещи как попало: свитера вперемешку с нижним бельем, упаковки лекарств, зарядки.
Руки трясутся так, что я дважды роняю флакон с антисептиком.
Мне плевать. Главное – уйти. Вырваться из этого склепа, где даже стены кричат о предательстве.
– Марина, остановись! Что ты делаешь? – мама влетает в комнату, хватает меня за руку, которой я пытаюсь застегнуть молнию. Ее глаза полны паники. – Куда ты пойдешь на ночь глядя?
– К вам, – огрызаюсь я, не глядя на нее. – Или в гостиницу. Под мост. Куда угодно, лишь бы не видеть их рожи.
– Опомнись! – она дергает меня сильнее, разворачивая к себе. – Какая гостиница? У тебя послезавтра диализ в восемь утра! Тебе нужно набраться сил и отдохнуть к этому времени.
Я замираю. В ее словах есть железная логика.
Мой организм сейчас – это хрустальная ваза, которая треснула. Любая лишняя нагрузка может стать последней.
– Мне все равно, – шепчу я, но уже не так уверенно. – Я не могу здесь дышать, мам. Ты понимаешь? Они там... вместе. В моей спальне. А я должна спать за стенкой?
Мама меняется в лице. Паника сменяется выражением мученической мольбы. Она гладит меня по плечу, заглядывает в глаза тем самым взглядом, которому я никогда не могла отказать.
– Мариночка, доченька... Это твой дом. Ты не должна никуда уходить. Это они пусть... ладно, не будем об этом. Послушай меня. Я прошу тебя не только ради себя.
Мама переводит дыхание, скорбно смотрит мне в глаза:
– Я прошу ради Лили.
У меня отвисает челюсть. Воздух со свистом покидает легкие.
– Ради Лили? – переспрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает истерический смех. – Ты просишь меня остаться ради той, которая только что растоптала мою жизнь?
– Она безответственная, Мариш! Ты же знаешь ее! – мама начинает тараторить, сжимая мои холодные пальцы в своих горячих ладонях. – Ей всего тридцать. Ветер в голове. Ей нельзя забывать принимать таблетки. Раньше я контролировала, чтобы она не пропускала прием.
Мама делает паузу, чтобы перевести дух, и наносит решающий удар:
– У нее сейчас иммунитет на нуле. Сережа за этим следить не будет, он мужик, ему не до этого. А ты во всем этом разбираешься. Кто, если не ты, проследит за ней?
Я смотрю на маму и не верю своим ушам.
Мир окончательно сошел с ума. Она предлагает мне стать сиделкой для любовницы моего мужа.
Она предлагает мне беречь здоровье сестры, чтобы та могла спокойно вынашивать ребенка от моего мужчины.
– Ты хочешь, чтобы я следила, как она пьет таблетки, чтобы моя почка в ней работала исправно и давала ей силы спать с моим мужем? – чеканю я каждое слово.
Мама морщится, словно я сказала непристойность.
– Я хочу, чтобы твоя жертва не была напрасной, Марина! – восклицает она со слезами на глазах. – Если почка откажет, Лилю снова ждет диализ, а потом она умрет. Ты этого хочешь? После всего, что ты для нее сделала?
Мама тяжело, с надрывом вздыхает.
– Ты отдала ей орган, так помоги ей его сохранить! Будь мудрее, будь старшей сестрой. Ну пожалуйста… Пока Лилька жила с нами, я ее контролировала. Но я не смогу ездить сюда по два раза в день, у отца давление...
Мама щурится пытаясь скрыть слезы, но они ручьем льются из глаз.
И я понимаю, что она до смерти боится за Лилю. За свою любимую, непутевую младшую дочь.
А за меня она тревожится? За мою душу, которую сейчас выворачивают наизнанку?
– Кто, если не ты... – всхлипывает мама.
Смотрю на полусобранный чемодан. На свои слабые руки с синими венами.
Я знаю этот взгляд матери. Она не выпустит меня отсюда. Она ляжет костьми, но заставит меня служить семье.
В груди печет так сильно, что кажется, сердце вот-вот остановится. Но я киваю. Медленно, обреченно, как приговоренный на эшафоте.
– Хорошо, – мой голос звучит глухо, словно из-под воды. – Я останусь и прослежу за ее лекарствами, как следила раньше. Когда она жила с вами.
Мама бросается мне на шею, обнимает, душит своей любовью.
– Спасибо, родная! Я знала, что у тебя золотое сердце. Ты святая, Мариночка, просто святая.
Я стою, опустив руки, и смотрю в стену. Я не святая, мама. Я просто тряпка, о которую вы все так удобно вытираете ноги.
Я останусь.
Я буду следить, чтобы Лиля жила. Но кто проследит за тем, чтобы я не умерла от боли?
Глава 8
Глава 8
Лиля
Телефон звонит резко. Сергей морщится, и тянется к тумбочке.
– Да… – отвечает он нехотя.
Я вижу, как он сначала слушает вполуха, почти равнодушно. Потом его брови медленно сходятся, плечи напрягаются, взгляд становится стеклянным. Понимаю, что он уже не со мной.
– Подожди… что значит сейчас?.. – его голос срывается на шепот. – Нет, я понял.
Повисает тишина.
Он завершает разговор, но пальцы все еще сжимают телефон. Я приподнимаюсь на локтях.
– Сереж?..
Он смотрит на меня так, словно пытается запомнить. Выражение лица уже чужое. Только в глазах мелькает паника, которую он не дает мне увидеть до конца.
– Мне нужно уйти, – говорит он слишком спокойно.
Его мнимое спокойствие мне не нравится.
– Что случилось?
– Потом объясню.
Он наклоняется, торопливо целует меня. Его губы холодные. На секунду он задерживается, будто хочет что-то сказать, и не говорит. Просто встает, хватает сумку, и через мгновение хлопает дверь спальни.
Я еще чувствую тепло его поцелуя, когда в коридоре раздается тихий, уверенный стук каблуков.
Дверь в комнату открывается без стука, и я злюсь. Проходной двор, а не спальня.
Мама входит так, будто все это время стояла за дверью и ждала именно этой секунды.
Она останавливается у кровати и пристально смотрит на меня.
– Ушел? – спрашивает она.
Я медлю.
– Да… ему срочно позвонили.
Ее губы едва заметно изгибаются. Не улыбка. Скорее, подтверждение собственных ожиданий.
– Дочка, нам надо серьезно поговорить, – произносит она.
У меня холодеют пальцы. Сердце начинает биться быстрее.
– О чем?
Мама не отвечает сразу. Она подходит ближе, садится на край кровати – слишком близко, так что я чувствую запах ее духов. Простоватый цветочный, без намека на мою любимую сладость.
Я встаю, беру одежду и торопливо одеваюсь.
Мама тоже встает, подходит ко мне и поправляет воротник моей блузки, словно мне пять лет и я собралась в детский сад.
Ее руки теплые, но меня от них знобит. В ее голосе звучит та самая просительная, ноющая интонация, от которой у меня сводит зубы.
– Лилечка, ну имей совесть, – шепчет она, косясь на закрытую дверь, за которой только что скрылся Сергей. – Не висни ты на Сереже при ней. Ну зачем ты ее дразнишь? Ей и так больно.
Я привычно киваю. Делаю вид, что я послушная дочь, которая просто оступилась по большой любви.
– Я понимаю, мам, – говорю я, опустив глаза в пол. – Просто мы так любим друг друга, что не можем сдержаться.
– Сдерживайтесь, – строго говорит мама. – Вы же в ее доме. Будь терпимее, дочка. Марина сейчас на грани. Ты же помнишь, через что она прошла ради тебя? Она пожертвовала собой, своим здоровьем. Если бы не она, мы бы сейчас не разговаривали. Ты должна быть ей благодарна по гроб жизни.
Эти слова взрываются у меня в голове, как петарда.
Благодарна? Опять? Снова эта песня о Святой Марине?
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но лицо держу. На нем – маска смирения. А внутри меня бушует пожар.
Я думала, что победила.
Думала, что когда заболела, стала самой слабой и несчастной, родители наконец-то переключились на меня. Что я стала главной.
Ведь меня так жалели, надо мной так тряслись!
Но я ошиблась.
Я вижу это в маминых глазах. В них нет того обожания, которое я хочу видеть.
Там тревога... за Марину.
Даже сейчас, когда я могу подарить им внука, она все равно любит ее больше.
В спальню возвращается Сережа. Он расслаблен, руки в карманах, на губах легкая улыбка. Он не видит бури, которая сейчас разнесет меня изнутри.
Мама тут же переключается на него.
– Сережа, – она берет его за руку, заглядывая в глаза снизу вверх. – Я тебя очень прошу. Не обижайте Марину. Ей сейчас нужен покой. Мы с отцом надеемся на твою порядочность. Пожалуйста, будь с ней мягче. Терпимее.
Я затаила дыхание. Сейчас он ей скажет. Скажет, что Марина нас достала.
Но Сережа лишь сокрушенно качает головой. Его лицо принимает выражение глубокой скорби и понимания.
– Ну что вы, Анна Петровна, – его голос бархатный, успокаивающий. – Конечно. Я все понимаю. Мы с Лилей будем вести себя тише воды, ниже травы. Марине нужен уход, и мы все сделаем. Не волнуйтесь.
Он даже слегка кланяется ей.
Лицемер.
Гениальный лицемер.
Мама выдыхает с облегчением. Она гладит его по рукаву, потом снова смотрит на меня.
– Вот и умницы. Ладно, я побежала, отец ждет. Лиля, не забудь принять лекарства и выпить витамины.
Как только за ней закрывается дверь, я срываюсь с места. Хватаю диванную подушку и со всей силы швыряю ее в стену, рядом с головой Сергея.
– Ты слышал?! – шиплю я, и мой голос срывается на визг. – Ты слышал, что она несла? Будь благодарна! Будь терпимее!
Сережа ловит подушку на отскоке и спокойно кладет ее на место.
– Лиль, успокойся. Это просто слова.
– Нет, это не просто слова! – меня трясет. – Они все равно любят ее больше! Снова носятся с ней, как с писаной торбой! А я?! Я что, на курорте была, пока подыхала от волчанки?! Почему меня никто не жалеет так, как ее?!
Подхожу к нему вплотную, тыча пальцем ему в грудь.
– Я этого не потерплю, Сережа. Я не буду жить в тени это святой инвалидки в собственном доме. Если они думают, что я буду кланяться ей в ноги за эту чертову почку, они ошибаются.
– Тише, – он перехватывает мою руку, но я вырываюсь.
– Я отомщу ей, – шепчу я, и слезы злости наконец брызжут из глаз. – Я сделаю так, чтобы они поняли, что дочь у них одна. Я! И внук у них будет только от меня! Я вытравлю ее отсюда, Сережа. Чего бы мне это ни стоило. Как она смеет быть любимой, когда у нее ничего не осталось?!
Сережа смотрит на меня, и в его глазах я вижу не страх, а одобрение. Ему нравится моя ярость.
– Вот это уже разговор, – усмехается он. – Только давай без истерик при маме. Мы свое возьмем, Лилечка. Мы все возьмем.
Глава 9
Глава 9
Марина
Каждый день этого проклятого месяца похож на пытку раскаленным железом.
Я живу в тумане. Вязком, сером тумане, который пахнет приторными духами Лили.
Мне стремительно становится хуже.
Раньше на следующий день после диализа я чувствовала прилив сил, могла ходить, даже улыбаться. Сейчас я выползаю из центра диализа уже разбитой. Меня тошнит постоянно. Кожа зудит так, что хочется содрать ее ногтями до мяса. Ноги отекли, превратились в бесформенные колоды.
Врач хмурится, глядя на анализы.
– Странно, Марина Викторовна, очень странно. Креатинин растет, мочевина зашкаливает. Вы точно соблюдаете диету? Принимаете препараты?
Я киваю. Конечно, я принимаю лекарства.
Возможно, все дело в моей сестре и муже.
Они даже не пытаются скрываться.
Я захожу на кухню выпить воды, и натыкаюсь на них. Лиля сидит у него на коленях, кормит его виноградом, смеется, запрокидывая голову. Сергей что-то шепчет ей на ухо, и его рука скользит под ее халат.
Они замирают, когда видят меня. Но в их глазах нет стыда. Только досада.
Словно я – назойливая муха.
– Марин, ну постучала бы, – лениво тянет Лиля, не слезая с его колен.
Я разворачиваюсь и ухожу, не выпив воды. В горле ком.
Понимаю, что я не могу так больше.
К черту мамины просьбы. К черту обещания присмотреть за сестрой.
Жить так слишком унизительно. Я должна снять хоть какую-то конуру и съехать, лишь бы не видеть их.
С этой мыслью я бреду по коридору к своей комнате. Но проходя мимо кабинета отца, который теперь полностью оккупировал Сергей, я слышу голос мужа из-за приоткрытой двери.
– Да не парься ты, Ильюха, – голос Сергея звучит тихо, но уверенно. – Дед ничего не заметит. Он сейчас вообще не в себе от горя.
Я прижимаюсь к стене, стараясь не дышать. Сердце колотится в висках.
О ком он? Об отце?
– Короче, слушай сюда. Заказ на поставку арматуры перекинь на мою фирму-прокладку. Да, на ту самую, которую мы в прошлом месяце открыли. Оформим как субподряд. Маржа осядет у нас, а Короленко получит крохи.
Меня бросает в жар. Он говорит об одном из самых крупных контрактов отца! Это миллионы. Это репутация, которую папа строил десятилетиями.
– Да брось, – смеется Сергей в трубку. – Маринка? Ой, не смеши. Она овощ. Ей сейчас не до дебета с кредитом, ей бы до туалета дойти. Она ничего не поймет. А дед подпишет все, что я ему подсуну. Он мне доверяет как сыну.
Минута тишины, во время которой я слышу бормотание собеседника мужа.
– Да, на днях генеральная доверенность будет у меня в кармане, – смеется Сергей. – Уломал старого хрыча, осталось свозить его к нотариусу.
Снова бормотание собеседника.
– Не боись, не передумает. Я его так обработал, что он спешит вручить в мои руки свою империю.
Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать.
Сергей нагло и цинично обворовывает моего отца, пользуясь тем, что я больна, а папа стареет и теряет хватку.
Отец ведь правда сдал за последний год. Он верит Сергею безоговорочно.
Осторожно заглядываю в щель между дверью и косяком.
Сергей сидит в папином кресле, закинув ноги на стол. Рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, рукава закатаны, обнажая сильные, загорелые предплечья. Солнечный луч падает на его профиль, подсвечивая волевой подбородок, густые ресницы, чувственные губы, которые сейчас кривятся в ухмылке.
Господи, какой же он красивый.
Даже сейчас, слыша, как он продает мою семью, я не могу оторвать от него взгляда.
Внутри, сквозь ненависть и страх за отца, поднимается тягучая, болезненная волна. Я помню эти руки на своем теле. Помню этот голос, шепчущий мне слова любви.
А еще я понимаю, что во всем, что случилось есть моя вина. Я стала слишком скучной, и слишком больной.
«Красивые мужики – они все такие», – проносится в голове предательская мысль. – Им нужны здоровые, веселые. Им нужен праздник. А я стала проблемой».
Сергей смеется чему-то, что ему ответили в трубку, и этот низкий, бархатный смех вибрирует у меня в груди, вызывая почти физическую боль.
– Ладно, бывай. Вечером перетрем детали. И смотри, чтобы комар носа не подточил.
Он кладет трубку и потягивается, играя мышцами.
На ватных ногах я отступаю в тень коридора.
Я должна рассказать отцу.
Я обязана.
Но... поверит ли он мне?
Ведь я действительно напоминаю овощ. Вдруг папа решит, что это бред от интоксикации?
Тут в глубине души, в самом темном ее углу, вспыхивает еще один страх.
Если я расскажу, и мне поверят, то Сергея я больше никогда не увижу.
Я презираю себя за эту мысль. Презираю, но не могу думать ни о чем другом.
