Текст книги "Тёмная Жажда (СИ)"

Автор книги: Юлия Нежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 27. Обнаженная правда

Глава 27. Обнаженная правда

«Когда кожа становится холстом, а чужие пальцы – кистью, каждое прикосновение говорит правду. И эту правду нельзя стереть, даже если слова были ложью» .

Ночь тянулась бесконечно.

Я ворочалась с боку на бок, сбивая простыни, и никак не могла найти положение, в котором мысли перестали бы метаться в голове, как пойманные в клетку птицы. Совет. Их лица, которые я видела лишь мельком, но уже запомнила – жёсткие, оценивающие, злые. Джейсон. Почему я вообще думала о нём? Открыла телефон, пролистала его ленту в соцсетях – ничего нового. Те же фото, те же подписи. Пустота. Будто он специально стера себя из этого мира.

Недовольно откинула телефон на кровать. Не спалось.

Звук входящего сообщения.

«Приезжай».

Я не спросила, зачем. Не уточнила, что случилось. Просто встала, накинула пальто поверх первого попавшегося платья, схватила ключи. И уже через минуту сидела за рулём, вдавливая педаль газа в пол.

Ночной город мелькал за окнами, расплываясь в цветные полосы фонарей. В машине было тихо, только гул мотора да моё собственное дыхание. И странное чувство облегчения. Потому что даже если бы я осталась дома – я всё равно не сомкнула бы глаз до утра. А так... так я хотя бы двигалась. Делала хоть что-то.

Я даже не злилась, что он поднял меня среди ночи. Наоборот – внутри разрасталась странная радость.

Когда остановилась у знакомого здания, в груди разлилась странная тягучая тяжесть – смесь предвкушения и тревоги, от которой перехватывало дыхание.

Сегодня ночью «Энчант» мерцал в темноте, как драгоценный камень. Витражные окна горели призрачным синим светом, и даже с улицы было слышно – кафе дышало. Магия ночи пульсировала в его стенах, как живая.

А потом я увидела Ингрид.

Она стояла у лестницы. Ингрид не улыбнулась – она лишь чуть наклонила голову, давая знак.

– Он ждёт, – сказала женщина, когда я подошла. Голос её был ровным, лишённым эмоций. – Сегодня в своей комнате. Второй этаж, первая дверь налево.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Еще ни разу не поднималась туда.

Поднялась по скрипучим деревянным ступеням и толкнула дверь.

Я ожидала холодного места – безликого, пустого, как и его образ, который он так тщательно выстраивал при посторонних. Но комната оказалась совсем не такой.

Я замерла на пороге. Здесь было тесно от вещей: повсюду лежали книги, старые фолианты в кожаных переплётах соседствовали с современными томами; на полках теснились странные статуэтки – звери из дерева и камня, маленькие фигурки драконов, волков и птиц. В углу стояли рамки с фотографиями. Всё это источало тепло и жизнь, словно хозяин комнаты жил здесь веками, собирая каждый предмет с особой любовью.

Я не удержалась и взяла одну из рамок.

На меня смотрела красивая женщина – молодая, с распущенными волосами, запрокинувшая голову в звонком смехе. Её глаза сияли, а на щеках играл румянец. В этом снимке было столько света, что я невольно улыбнулась.

– Кто она? Такая красивая, – выдохнула я, не оборачиваясь.

Луц стоял у стола. В ответ на мой вопрос его голос дрогнул.

– Мама, – сказал он. И это короткое слово прозвучало с таким надломом, будто он произносил его впервые за много лет.

Я поставила рамку на место и перевела взгляд на стол. Там стояла чаша из тёмного камня, внутри мерцала какая-то густая жидкость, отдающая слабым голубоватым свечением. Рядом лежала кисть с мягким, пушистым ворсом. Подошла. Взяла её в руки и провела по щетине. Такая мягкая будто я гладила живого зверька.

Подняла глаза на Луца.

– Ты уже знаешь? – спросила я тихо.

– О том, что совет придет? —он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Я надеялся, твоя тётя сможет их отговорить.

Луц шагнул ближе и заглянул мне в глаза. Я заметила: сегодня он снова другой. На первом уроке он был жестоким, почти безжалостным, потом – нежным, утещая касался меня так осторожно, будто я хрустальная. На втором он смеялся, сыпал шутками, а затем в нём вдруг проснулась агрессия, готовая испепелить всё вокруг. Сейчас же он был обеспокоен – глубокая морщина залегла между бровей, и в глазах мерцала тревога. Мне было даже интересно, какую же свою грань он покажет в конце. Чем больше я узнавала его, тем более сложным и многогранным он становился. Его характер был похож на луковицу: под каждым слоем скрывался новый, неожиданный слой. И кажется я хотела готова почистить ее дойдя до самой сердцевины, даже если от неё будут течь слёзы.

– Ты знаешь, что произойдет на церемонии? – спросил Луц.

– Обращение, – сказала я, чувствуя, как что боюсь этого. – Они увидят моего зверя.

– И не только.

Свечи, расставленные по комнате, отражались в его глазах, делая их почти прозрачными, как вода в горном ручье. Он смотрел на меня прямо и серьёзно.

– Ты будешь стоять перед ними без одежды, Джули, – его слова упали как камни, тяжёлые и неумолимые. – Так проводят ритуал первого обращения. Нагота – часть традиции. Она показывает, что у тебя нет оружия. Что ты открыта перед кланами, которые принимают нового члена.

В глазах Луца не было насмешки или желания смутить меня – только горькая правда и тень вины за то, что он не может этого изменить.

Перевела дыхание, пытаясь переварить услышанное. Мои пальцы всё ещё сжимали мягкую кисть, и я машинально провела ею по своей ладони, словно ища опору в этом прикосновении.

– Но почему же Виктория мне не сказала? – вырвалось вопрос. Голос прозвучал резче, чем я планировала, но в нём сквозила горечь обиды. – Она могла бы предупредить. Хоть как-то. За эти дни...

Луц опустил голову, проводя пальцем по краю каменной чаши. Свечи дёрнулись от его движения, и тени заметались по стенам.

– Наверное, она думала, что обращение пройдёт в кругу семьи, – сказал он негромко. – Только ваши, без посторонних глаз. Виктория всегда пыталась оградить тебя от лишнего.

Тишина повисла в комнате. Слышно было только потрескивание свечей и моё собственное дыхание.

– Я хочу, чтобы ты сейчас, здесь, в безопасности, почувствовала то, что будешь на церемонии, – сказал Луциан. – Уязвимость. Страх. Стыд. Чтобы на обращении ты могла это контролировать.

– Как ты предлагаешь это сделать? – спросила я.

– Разденься, – сказал он. – Полностью.

От его слов щёки вспыхнули огнём, выдавая моё смущение и злость одновременно.

– Да ты издеваешься!? Ни за что.

Он шагнул ближе и провёл пальцами по моим волосам – медленно, почти невесомо. Затем его взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, спустился к скуле, и он коснулся её большим пальцем, чуть надавив.

– Ты ведь видишь, как меняешься, стала ещё прекраснее? – сказал он с придыханием.

Я сглотнула. Его близость лишала воздуха. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, видела, как расширяются его зрачки, впитывая каждый мой вздох.

– Так почему же в тебе всё ещё так много от человека? – Его голос стал тише, глубже, и от него по моей спине побежали мурашки, сворачиваясь в узел где-то внизу живота. – Это просто тело, Джули. Выбор за тобой. Я не буду заставлять.

Он ждал.

Верила ли я, что для нас обоих это просто нагота? И это ничего не значит? И не заставит гореть от желания? Нет, конечно. Я чувствовала, как воздух между нами накаляется, как его взгляд прожигает кожу даже сквозь ткань, как он проникает под неё, гладит, ласкает, оставляет следы там, где его руки ещё не касались.

Но я глубоко вздохнула. И начала расстёгивать пуговицы.

Одна. Другая. Третья.

Мои пальцы слегка дрожали, и я видела, как его глаза следят за каждым моим движением. Он не отводил взгляда – и от этого дрожь становилась сильнее, превращаясь в сладкую истому, которая разливалась у меня между ног. Пуговицы поддавались одна за другой, и я медленно, почти вызывающе, спустила ткань с плеч. Она скользнула по коже, задержалась на локтях, лаская меня напоследок, а затем упала на пол мягким шёпотом ткани.

Воздух коснулся кожи – прохладный, почти ледяной. Я чувствовала себя обнажённой. Беззащитной. И до безумия возбуждённой от того, как он смотрел на меня.

Я провела ладонями по своей шее, спускаясь к груди, будто пытаясь согреть себя, но на самом деле – оттягивая момент, дразня его, позволяя видеть. Мои пальцы нащупали застёжку лифчика и расстегнули её. Ткань упала, зрачок Луциуса расширился, уже видимая ранее чёрная тьма показалась вновь. Его глаза горели мглой. Я видела, как сжались его челюсти, как напряглись пальцы, сжимающие край стола, как судорожно вздымается грудь.

Я не шевелилась, позволяя ему медленно разглядеть всё. Каждый изгиб. Каждую линию. Он ласкал взглядом мою шею, спустился по ключицам, по груди, по животу, ниже, туда, где кружево уже намокло от моего собственного жара.

Его дыхание стало тяжелее.

Я медленно провела ладонью по животу, зацепляя резинку трусов, не отводя взгляда от Луциуса.

– Стоп, – его рык. – Трусы можешь оставить.

Я замерла. Поняла. Он делает это не для меня. Он останавливает себя. Я видела дикий голод в его глазах. Он боялся. Боялся, что не сдержится. И от этого осознания внутри меня вспыхнуло острое, почти болезненное удовольствие.

Луциус резко развернулся к столу, схватил кисть и опустил её в чашу с тёмной жидкостью. Та мерцала в свете свечей – густая, почти чёрная, с редкими серебристыми искрами. Но он передумал и швырнул кисть обратно на стол.

– На ритуале первого обращения, – сказал Луц, и голос его звучал ровно, но с надрывом, с хрипотцой, которая заставляла моё тело отзываться каждой клеткой, – члены Совета будут наносить тебе на тело руны. Их руки будут везде. На твоей груди. На спине. На животе. Ты должна будешь стоять и не двигаться.

Я смотрела на него. Видела, как он пытается взять себя в руки, но напряжение в теле его выдавало.

Я кивнула. Тихо. Почти незаметно. И шагнула к нему сама – навстречу.

Он погрузил пальцы в чашу. Мы были так близко. Слишком близко. Жар его тела. Жестокое дыхание. Жилка на шее. Блеск влажных губ.

– Кто из глав? – спросила я, пытаясь отвлечься от этой жгучей близости.

– Не знаю, – ответил он глухо, – но руны, которые они нанесут, помогут зверю выйти наружу менее болезненно.

Последняя секунда до начала – и его пальцы наконец прикоснулись к ключице. Такие холодные, но по коже пробежал разряд, заставивший вздрогнуть. Амулет на моей груди нагрелся, будто отзываясь. Соски тут же затвердели от воздуха и его близости, низ живота сжался в тугой узел.

– Первая руна, – низко, утробно сказал он. – Руна защиты. Её ставят на сердце, чтобы зверь не разорвал его, вырываясь в первый раз.

Он начал выводить знак. Медленно. Аккуратно. Жидкость на кончиках его пальцев была тёплой. Мягкой. Густой. Живой. Как будто он вплавлял в мою кожу частичку себя. Он рисовал изгибы, круги, линии, и каждый штрих отдавался во мне мягкой вибрацией, спускающейся всё ниже, к самому центру моего желания.

Я вздохнула, запрокидывая голову.

– Что это за чувство? – прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Моя сила, – ответил Луциан, не поднимая глаз. Его палец продолжал скользить по коже, выводя замысловатые узоры, каждое движение словно поцелуй. – Те, кто будут писать на тебе руны на церемонии, могут вкладывать в них частичку себя. Чтобы помочь.

Его пальцы скользнули ниже – к ложбинке между грудей, к солнечному сплетению. Я выгнулась ему навстречу, не в силах сдерживаться. Тепло стало сильнее, глубже. Чувствовала, как оно проникает под кожу, растекается по венам, смешивается с моей кровью, пульсирует в такт стуку в висках.

– Вторая. Руна принятия. Чтобы зверь и человек слились воедино.

Его движения были плавными, почти гипнотическими. Каждое прикосновение – как вопрос. Каждое движение – как ответ.

– Сейчас эти руны напитаны моей силой, – продолжал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая заставляла моё тело плавиться. – Моей.

Я вздрогнула. В этом коротком слове я впервые услышала не просто желание, не просто страсть – собственничество. Глухое, животное, первобытное. Будто он не просто вкладывал свою силу – он метил меня. Как свою.

Я закрыла глаза. Тепло растекалось по груди, по животу, по спине. Мягкое. Успокаивающее. И одновременно обжигающее. Зверь внутри меня зашевелился. Не от страха – от удовольствия. Он тёрся о мои рёбра, сворачивался клубком у самого сердца, мурлыкал где-то в глубине сознания. Его пальцы продолжали рисовать руны груди, на рёбрах, спускались к животу, и я чувствовала, как влага собирается у меня между ног, как кружево становится мокрым от собственного желания.

Он писал, и я уже не спрашивала, что именно. Он не говорил. Я просто наслаждалась этими ощущениями – тонула в нём, горела, плавилась, исчезала.

Это был танец чувственности. Медленный яд, убивающий здравый смысл.

Он опустился передо мной на колени. Его руки скользнули по моим бёдрам, и влажная линия поползла от талии вниз. Он писал выверенно, выводя сложные узоры на ягодицах. Длинная линия с поперечинами спустилась по всей ноге – от бедра до колена, от колена до щиколотки. А потом снова поднялись выше, к внутренней стороне бедра, и я едва сдержала стон, чувствуя, как он почти касается того места, где хотела его больше всего.

– Теперь спина, – слышу хриплый приказ.

Он встал резко, разворачивая меня сам.

– Руна защиты, – глухой полустон сорвался с его губ, а его пальцы уже выводили линии.

Линии тянулись вниз, тёплая краска собиралась в изгибах позвоночника. Он сделал мазок под лопаткой, провёл большим пальцем вдоль хребта. Я вздрогнула. Луц замер, ощутив это. Его руки остановились на мгновение. Я издала звук – похожий на хнык, мольбу. И он взорвался.

Губы.

Тёплые. Мягкие. Осторожные вначале – и всё более жадные. Поцелуй на лопатке. Потом на позвоночнике. Потом ниже – туда, где его пальцы только что рисовали. Я хотела этого. Я ждала этого. Горячие поцелуи посыпались на мою спину. Он покрывал её ими, словно пытался запечатать каждый нанесённый символ своим дыханием. От его губ по коже разбегались искры, спускались вниз. Я буквально мурлыкала, запрокидывая голову, чувствуя, как его руки скользят по моим бокам, сжимают меня, притягивают к себе.

Он резко развернул меня обратно. Я уже открыла губы, ожидая поцелуя, но он не коснулся моего рта. Вместо этого его губы скользнули по шее – влажные, обжигающие, оставляющие за собой дорожку из огня. Он целовал ключицы, спускаясь к яремной впадине.

Медленно, мучительно медленно, он прокладывал дорожку по моей груди – и когда губы коснулись соска, я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Умелый язык обвёл его, дразня, лаская, посасывая, заставляя меня забыть, как дышать. Влага между моих ног стала невыносимой.

Он спустился ниже. Поцелуи на животе, у самого пупка, и я сжимала его плечи, вплетая пальцы в его волосы. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией где-то глубоко внутри, растекалось теплом по венам, заставляло мои бёдра сжиматься от нетерпения. Пульсация в теле нарастала, становилась невыносимой, требовала разрядки. Я чувствовала, как мир сужается до одной точки.

– Луц... – простонала я, и мой голос сорвался на хрип.

Он опустился на колени передо мной, и его губы коснулись тонкого кружева между моих ног. Я задохнулась от ощущения – мир взорвался искрами, всё тело свело судорогой наслаждения, Но где-то на краю сознания, сквозь этот туман желания, пробилась мысль:это неправильно. Не сейчас. Не так...Джей… Это имя обожгло сознание, отрезвляя.

– Луц, нет... – выдохнула я в полубреду. – Пожалуйста... не надо...

Он замер. Пальцы впились в бёдра – до боли. Дыхание сбилось. Рывок к себе. Стоп. Снова рывок – и снова стоп. Сжал челюсти. Разжал. Сжал опять. Боролся.

– Что ты творишь, Джул... – произнес чужой голос. Зверь. Он говорил со мной.

Он отшатнулся. Резко. С силой. Словно отрывал себя от меня – по кускам, по мышцам, по клеткам. Дёрнулся назад, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Капли пота на лбу. Желваки на скулах ходили ходуном.

Мы оба дышал тяжело – хрипло, сбивчиво, надрывно. Нам потребовалось несколько минут чтобы мир перестал раскачиваться перед глазами.

– Прости, – произнёс он напряжённо, сквозь зубы. – Я... не должен был.

Я чувствовала, как моё тело всё ещё пульсирует от его прикосновений, кожа горит там, где его губы оставили свои огненые следы.

Луц, не говоря ни слова, протянул мне зеркало в серебряной оправе на ножке.

Я взяла его ватными руками. Поднесла к груди.

И замерла.

Там, где ещё минуту назад была чистая, бледная кожа, теперь горели символы. Тёмные, почти чёрные, отливающие серебром в отблеске свечей. Они вились от ключиц к грудине, от грудины к животу, обвивали рёбра, словно древние письмена. Они оплетали мои бёдра, спускались по ногам, покрывали спину – там, где его губы оставили свою влажную дорожку.

И они пульсировали. В такт моему сердцу. Но не только. Они пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала это – чужой ритм, вплетённый в мою кожу, в саму кровь. Он бился внутри, и казалось, теперь я обнажена не только телом, но и душой. Он был во мне. Частичка силы, его сути,– и я не знала, пугает меня это или наполняет до краёв.

Я провела пальцем по одной из линий. Краска не смазалась.

– Не бойся. Их видим только мы, – понял мои мысли Луц.

Подняла на него глаза.

– Это не просто украшения, Джули, – сказал он, и голос его был ровным, уверенным. – Это требуется для того, чтобы ты выжила.

Но что-то в его словах резануло слух. Какая-то фальшь, какая-то излишняя гладкость фразы, будто он заучил её и теперь повторял. Слишком быстро отвёл взгляд, слишком плавно прозвучал речь.

Я отогнала это ощущение. Не хотела быть параноиком. Не сейчас. Сейчас я просто стояла перед ним, в одних кружевных трусах, с горящими рунами на теле, и чувствовала, как они пульсируют в такт двум сердцам.

Его. И моему.

Глава 28. Правда и ярость

Глава 28. Правда и ярость

Тот, кто обрезает крылья другим, сам однажды упадёт

Я не спал тогда. И не спал потом.

Первые несколько дней – просто пьянство. Бутылка за бутылкой. Хотел забыть. Столовую. Их поцелуй. Как она таяла в его руках. Как она отвечала.

Не забыл.

Ни хера.

Я не ездил в особняк. Сидел в своей квартире. Опустошал запасы. Не знаю, сколько нужно было выпить, чтобы заглушить эту грёбаную ярость. Чтобы превратить её в тоску. В эту липкую, высасывающую тоску по ней.

Но это случилось.

Потом я просто лежал на полу. Смотрел в потолок. Думал. Что делать. Как вернуть. Как заставить её смотреть только на меня.

Я начал действовать.

Аккуратно. Спрашивал об отце то тут, то там. Встречался с людьми, с которыми не стоило связываться. До дрожи боялся, что он узнает. Но я был осторожен. Всегда был осторожен рядом с ним.

Потом снова квартира. Два дня. Две ночи. Бутылка. Потолок. И вдруг – оно.

Воспоминание.

Отец. Кабинет. Этот тошнотворный запах воска для дерева. Он часто избивал меня там. Среди своей драгоценной мебели из красного дерева. Полированные столы. Тяжёлые шторы. Картины в золочёных рамах. И этот запах. Сладковатый. Въедающийся в память.

А потом – другое.

Я был совсем маленьким. Мать, ещё не такая сломленная. Пьяная в стельку. Сидела на полу в коридоре. Плакала. Прошептала цифры. Четыре цифры. Просила запомнить.

Я не понимал зачем. Я просто видел, как она дрожит. Как размазывается тушь по её щекам. Я боялся за неё.

Она проговорилась случайно. Или не случайно. После того, как отец в очередной раз поднял на неё руку. Она пила тогда особенно много.

И я, как она хотела, запомнил на всю жизнь.

Вдруг понял. Код. Код от его сейфа. Там, где он хранит всё. Все свои секреты.

Но что, если…

Я набрал номер матери. Как бы невзначай узнал: сегодня их нет в городе. Совет. Закрытое заседание. Отец уехал. Особняк пуст.

Момент настал.

Особняк Пейкерманов встретил меня тишиной. Тяжёлой. Давящей. Как свинцовое одеяло.

Я прошёл по коридору мимо портретов предков. Они смотрели на меня. Холодные. Надменные. Мёртвые. Я никогда не чувствовал связи с ними.

Запах в доме – кожаная мебель, полированный мрамор, отцовский одеколон. Острый. Цитрусовый. Шипящий в носу. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о каждом ударе. О каждом «ты ничтожество».

Кабинет отца. Восточное крыло. Дверь из чёрного дуба. Тяжёлая. Бронзовые ручки. Холодят пальцы, даже когда в доме тепло. Я толкнул её.

Он думал, сюда никто не войдёт без его дозволения.

Ошибался.

Кабинет большой. Высокие потолки. Панорамное окно на сад. Вечернее солнце окрашивает комнату в кроваво-красные тона.

На стене – «Падение Икара». Полотно в золочёной раме. Мальчик с восковыми крыльями падает в море. Отец любил эту картину. Любил смотреть и улыбаться. Я никогда не понимал почему.

Теперь знаю.

Он считал себя тем, кто обрезает крылья. Тем, кто решает, кому лететь, а кому упасть.

Я отодвинул картину.

Сейф блеснул сталью в полумраке. Старый. Массивный. Электронный замок.

Пальцы дрожат. Набираю цифры. 1-9-8-7. Год вступления Джереми в Совет. Он праздновал эту дату каждый год. Словно день рождения. Словно начало своей настоящей жизни. Идеальной. Безупречной. Свободной от всех, кто ему мешал.

Замок щёлкнул.

Я открыл дверцу.

И чуть не задохнулся.

Папки. Десятки папок. Аккуратные. Подписанные. Разложенные по алфавиту. Красные. Синие. Чёрные. В зависимости от степени важности. Некоторые перевязаны бечёвкой. Некоторые запечатаны сургучом.

Я вытащил первую наугад.

И сам удивился своей везучести.

«Луциан. Семейное дело». Красная папка.

Внутри – фотографии. Счастливые лица. Улыбки. Дети. Женщина с длинными серебряными волосами. Я узнал в ней черты Луциана. Мужчина с такими же серебряными глазами. И маленький мальчик. Смотрит в камеру с таким спокойствием, что у меня мурашки по коже.

Луциан. Каким он был до того, как всё рухнуло.

Дальше – документы. Приказ об уничтожении. Подпись отца. Крупная. Размашистая. Без единой помарки. Он подписал его так же, как подписывал контракты на поставку редких минералов.

Я сжал бумагу. Она хрустнула. В горле пересохло. Сглотнул – вязкую, горькую слюну. Ладони вспотели. Бумага в пальцах намокла. Сердце колотится где-то в горле. Мешает дышать.

Я покопался дальше. Много фамилий. Знакомых и нет. Все – разрушенные жизни. Уничтоженные кланы. Сломанные судьбы. Всё, что отец стёр с лица земли. Чтобы возвыситься самому.

Потом – папка. Синяя. «Андерсон. Ликвидация».

Фотографии. Её родителей. Свадебное фото. Он в тёмном костюме. Она в белом платье. Оба счастливые. Не знающие, что их уже приговорили. Её мать – светловолосая, с мягкими чертами лица. Её отец – крупный, широкоплечий, с добрыми глазами. Смотрит на жену с таким теплом, что у меня защемило в груди.

Джули похожа на них. Внутренним светом. Тем, как смотрит на мир. С вызовом. И с какой-то… бесконечной верой.

Отчёт о «нападении стаи». Свидетельства «случайных прохожих». Которых не существовало. И в самом низу – подписанный приказ.

Не просто «нападение». Конкретный заказ. С подписью отца. С печатью Совета. С фабрикованными доказательствами. Детальными. Циничными. Отвратительными.

Я перевернул страницу.

И всё стало ещё хуже.

«Объект: Андерсон, Джулия. Дата рождения: 31 декабря. Статус: подтверждённый перевёртыш».

Графики. Результаты анализов. Откуда у них это всё? Они следили за ней. С самого рождения.

«Мать: кролик (травоядная). Отец: медведь (хищник). Союз: запрещённый. Ребёнок: подлежит ликвидации при обнаружении».

Я перечитал этот абзац три раза. Четыре. Пять.

Перевёртыш.

Она – доказанный перевёртыш.

Та, кого я… то, что я…

В голове – взрыв. Её сила. Её приказы, которым я не мог сопротивляться. Её амулет. Слишком старый. Слишком живой. Я не знал, что с ним что-то не так.

Был прав. Спустя еще пару страниц нахожу его описание. «Сердце Ночи». Создан семьёй Найт. Подавляет силу перевёртыша. Маскирует истинную природу. При повреждении – риск разоблачения.

Вот что её сдерживало. И Совет это знал. Как и Луциан. Не мог не знать – ведь его сделали его родители.

А потом я нашёл папку с моим именем.

«Объект: Пейкерман, Джейсон. Статус: наследник клана Медведей. Куратор: Джереми Пейкерман».

Отчёт № 47. Дата: 12.09.

«Объект демонстрирует хорошие зачатки силы. Физические показатели выше среднего. Скорость реакции, выносливость, болевой порог – в пределах допустимых значений для будущего альфы. При должном воспитании способен превратиться в сильного лидера.

Однако объект проявляет устойчивую непокорность. Многолетние подавления, систематические физические и психологические воздействия со стороны куратора приносят слабые плоды. Воля субъекта не сломлена. Напротив – наблюдается обратная реакция: упрямство, скрытность, попытки самостоятельного принятия решений».

Отчёт № 52. Дата: 03.10.

«Объект демонстрирует признаки эмоциональной привязанности к объекту Андерсон, Джулия (см. дело № 7-А/Л). Наблюдается устойчивая фиксация. Субъект теряет концентрацию при её присутствии, демонстрирует повышенную агрессию в отношении других особей мужского пола, контактирующих с Андерсон.

Рекомендовано: усилить наблюдение. Рассмотреть возможность временной изоляции объекта Андерсон для предотвращения дальнейшего влияния на Пейкермана-младшего».

Отчёт № 58. Дата: 17.10.

«В случае дальнейших проблем с объектом Пейкерман, Джейсон – включая, но не ограничиваясь: открытое неповиновение Совету, отказ от исполнения прямых приказов куратора, попытки контакта с враждебными элементами (Найт, Луциан; Андерсон, Джулия) – объект подлежит немедленной ликвидации.

Приоритет клана превышает ценность отдельной особи.

Подпись: Джереми Пейкерман. Печать Совета Семерых».

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам.

Ликвидация. Они собирались меня убить, если я не оправдаю ожиданий. Если стану «проблемой». Отец знал. Отец одобрил. Я был для него не сыном – проектом. Инструментом. Который можно выбросить, если сломается.

Или если посмеет полюбить ту, кого нельзя.

Я скопировал всё. Каждый грёбаный документ. Каждую подпись. Каждую дату. Потратил почти час. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Спрятал копии во внутренний карман. Ближе к сердцу. Чтобы чувствовать. Чтобы помнить.

Потом поставил картину на место. Запер сейф. Проверил три раза. Вышел.

Коридор тянулся бесконечно. Шаги гулко отдавались от мраморных стен. Я остановился перед портретом отца. Смотрел ему в глаза. Холодные. Надменные. Мёртвые.

– Ты проиграешь, – сказал я вслух. Голос не дрогнул.

Портрет не ответил. Он ещё не знает. Думает, что всё под контролем. Что я снова согнусь. Прогнусь.

Не дождётся.

Джейсона

Ночь. Тьма. Холод. Запах дождя и прелой листвы.

Я вдохнул – первый раз за много часов. Лёгкие обожгло.

В кармане – бумаги. Весят больше, чем вся моя жизнь.

Я не поехал домой. Не мог. Там – потолок, бутылка и её лицо. Нет, на хер.

Машина сама привезла к её особняку. Тело знало дорогу.

Сорок минут. Лес – чёрная стена. Дождь. Дворники скрипят по нервам.

Ворота. Свет на втором этаже. Её комната. Она не спит.

Дверь открыл Роберт, старый хрыч. Сонный, но с достоинством.

– Мистер Пейкерман, не лучшее время...

– Мне её видеть.

Из-за двери – Виктория. Шаль, ледяные глаза, внутри – тепло. Я знаю. Я видел, как она смотрит на Джули.

– Её нет. Она уехала.

Я сжал кулаки. Внутри взорвался свинец.

– Куда?

Виктория блеснула глазами в полумраке.

– «Энчант».

Я развернулся. Ни слова. На хер слова.

Слишком много энергии кипело внутри. Слишком много ярости требовало выхода. Она жгла изнутри, выжигала лёгкие, сворачивала кишки в узел. Машина взревела. Понеслась к Старому городу. Стрелка спидометра зашкаливает. Двигатель воет на пределе, захлёбывается, но я жму ещё сильнее. Газ в пол. На хер скорость. На хер правила. На хер всё, кроме одного: успеть.

Влетаю на парковку. Тормозу в последний момент. Шины визжат, дым идёт, запах горелой резины – и хуй с ним. Выхожу, даже не заглушив двигатель. Пусть стоит. Пусть сгорит. Плевать.

Внутри – пипец. Народу – как говна в выгребной яме. Грёбаный аншлаг. Музыка долбит так, что кости трясутся. Басы в груди, в голове, в каждой клетке. Дым. Пот. Алкоголь. Всё смешалось в одну вонючую кашу.

Я пробиваюсь сквозь толпу. Я знаю, где его комната.

Ингрид.

Выскочила откуда-то. Увидела меня – и застыла, как вкопанная. Её глаза – бешеные, расширенные. Страх. Или вина. Похуй. Она не остановила меня.

Лестница. Второй этаж. Коридор. Дверь. Ебаная дверь из чёртова дерева, за которой ОН. С НЕЙ.

Я не помнил, как ударил. Ногой. Плечом. Всем телом. На хер аккуратность. На хер тишину.

Полотно треснуло с оглушительным хрустом. Замок вырвало с мясом. Дверь слетела с петель и врезалась в стену. Грохот – как выстрел. Тишина на секунду – даже музыка заглохла, хотя это просто у меня в ушах заложило от ярости. Или я оглох. Или мне похер.

Меня встретил тёплый свет свечей. Запах полыни и шалфея. И запах ЕЁ. И ЕГО. Смешались. Впитались друг в друга. В её волосах, в её коже, в каждой хуевой поре. Я почувствовал это – и внутри всё оборвалось. Сорвалось с катушек. Пошло по пизде.

И она.

Стояла посреди комнаты. Почти раздетая. Только кружево. Кожа бледная, светится в полумраке. И на ней – тёмные символы. Расплываются. Впитываются. Я не понимал, что это. Да и похер. Я вижу только одно: он касался её. Там, где не смел.

Напряжение искрит между ними. Воздух густой, как смола. Я чувствую это за секунду до того, как вижу. Их дыхание – сбитое, тяжёлое. Их близость – тошнит от неё. Слишком близко. Слишком, блядь, близко.

Его руки. Я вижу его руки. Они касаются её. Они ещё касаются. Прямо сейчас. Медленно убирает, потому что я ворвался. Но я знаю. Я, блядь, знаю, что секунду назад они были там. Рисовали эти грёбаные символы на её коже. Скользили по ней. Оставляли свои метки. Прикасались там, где только я имел право. Где никто, блядь, не смеет.

Я просто схожу с ума. На хер этот грёбаный мир. На хер реальность. На хер всё, что было до. И всё, что будет после.

Мир исчез.

Осталась только она. И он. И эта пропасть между нами, которую я должен перепрыгнуть. Или сжечь. Или похоронить в ней его грёбаный труп.

Пусть всё идёт на хуй.

Я шагнул вперёд. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Когти уже вышли – я даже не заметил, когда. Они режут кожу, кровь капает на пол, тёплая, липкая, но боли нет. Никакой. Совсем. Только ярость. Только одно желание. Одно грёбаное, животное, первобытное желание, которое выжигает всё остальное.

УБИТЬ.