Текст книги "Тёмная Жажда (СИ)"

Автор книги: Юлия Нежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25. Игры в поцелуи

Глава 25. Игры в поцелуи

«В играх чувств нет победителей. Есть только те, кто сгорает первым – и те, кто догорает следом» .

Дни тянулись один за другим, серые и однообразные. Джейсон не появлялся в академии. Я не спрашивала, где он, но все мне здесь напоминало о нем.

Он пришёл через неделю.

Хмурым, дождливым днём, прямо посреди лекции по истории кланов. Дверь распахнулась с грохотом, и Джей вошёл, даже не извинившись. Будто имел на это право. Будто мир должен был подстраиваться под него.

В классе никто не проронил ни слова. Даже учитель не прокомментировал. Просто кивнул, будто так и надо. Джейсон сел на своё обычное место, не глядя на меня.

Я невольно обернулась, наши глаза встретились. Он не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал. Только смотрел – холодно, отстранённо, будто была всего лишь пустым местом. Но к моему удовольствию: его лицо было чистым. Ни шрамов, ни синяков. Всё зажило.

С того дня он словно перестал замечать меня. Не подходил. Не говорил. Не прикасался. Держался так же отстранённо, холодно, с вечной маской безразличия. Будто ничего не случилось.

Это бесило. Злило. Сводило с ума.

Он просто исчез. А теперь вернулся и делал вид, что меня не существует. На какое-то время я даже поверила, что мне всё тогда показалось. Что только мои стены рухнули в тот вечер. А для него ничего не изменилось.

Но меня было не обмануть. Зверь внутри знал. Чувствовал его взгляд – тяжёлый, обжигающий. Джей думал, что мне нужно видеть, чтобы знать его желания. Но это было не так. Волоски на руках вставали дыбом, по позвоночнику пробегала тёплая волна каждый раз, когда его глаза втайне раздевали меня. Изучали. Пожирали. Даже когда я не смотрела в его сторону, моё тело знало, что он рядом.

И тогда решила: если Пейкерман хочет играть в это – я не против. Даже подыграю. Но заставлю его сломаться. Показать, кто я для него на самом деле.

План был до безобразия прост и до смешного клиширован: я начала проводить больше времени с Луцианом.

В первый день маска Джейсона даже не дрогнула. Он прошёл мимо, не глядя в мою сторону, будто бы была пустым местом. Я почувствовала укол разочарования.

На второй день мы с Луцианом выходили из здания, смеясь над чем-то, и нарочно коснулась его плеча, задержала ладонь на секунду дольше. Джейсон шёл навстречу. Я видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие учебник. Как напряглась челюсть. Он не остановился. Не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, но я почувствовала его взгляд – жёсткий, режущий.

На третий день я надела ту самую юбку. Короткую. Ту, что задиралась при каждом движении, оставляя до неприличиямало места для мужских фантазий. Джейсон увидел меня ещё в коридоре. Я почувствовала его взгляд на своих ногах, на бёдрах, на том, как ткань облегала каждую линию. Он замер на секунду, когда я проходила мимо, услышала, как он затаил дыхание.

Я зашла в класс. Он – следом. Но я не села на своё место. Прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине, и села рядом с Луцианом.

– Чудесно выглядишь, Джул, – сказал он, и в голосе мелькнула тёплая, искренняя нотка.

Я улыбнулась в ответ, но думала о другом. О том, кто сидел позади и чей взгляд прожигал мне затылок.

Начался урок. Я наклонилась к Луциану, касаясь его бедра своим, и прошептала на ухо:

– Поможешь мне с этим уравнением?

Я знала, как это выглядело со стороны. Как мои губы почти касались его уха, как моя рука легла на его плечо, как я подалась вперёд, позволяя юбке задраться ещё выше. Луциан замер, его пальцы сжались на ручке. Он сглотнул – я видела, как дёрнулся его кадык.

И в тот же миг за спиной раздался грохот. Джейсон резко поднялся, отодвинул стул так, что тот чуть не опрокинулся, и вышел из класса, громко хлопнув дверью.

Я не обернулась. Но улыбнулась.

Он сорвётся. Скоро. Я знала это.

Не врала себе: Луциан тоже был мне небезразличен. Тело откликалось на его присутствие. Что-то тянуло к нему, даже когда мысли были о Джейсоне.

Я убивала двух зайцев сразу: ждала, когда Джей сорвётся, и пыталась разобраться в себе.

Тем же днём мы сидели в столовой. Я пила чай, пальцы будто невзначай гладили руку Луциана, лежащую на столе. Он смотрел на меня с лёгкой, понимающей улыбкой. Я уже хотела убрать ладонь, но он перехватил моё запястье и наклонился ко мне.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? – спросил тихо.

Я попыталась прикинуться дурочкой, но, кажется, это не сработало:

– О чём ты?

– Если хочешь с кем-то поиграть, – его голос стал ниже, тягучим, как мёд, – делай это правильно.

Он придвинулся ближе, его рука скользнула по моей шее, пальцы зарылись в волосы у затылка, притягивая ближе. Я не успела ни вздохнуть, ни отстраниться – его губы накрыли мои. Жёстко. Властно. С языком, который ворвался в рот без спроса, глубоко, требовательно, будто он имел на это полное право. Поцелуй был долгим, сочным, с лёгким прикусом нижней губы, от которого по телу пробежала дрожь. Я чувствовала, как пальцы сжимают волосы, как наше дыхание смешивается, как он наклоняет меня назад, заставляя запрокинуть голову и подставиться под его губы полностью. Это было шоу. Он знал это. И я знала. Но от этого поцелуй не становился менее реальным.

Когда он оторвался, я была на грани. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось, а между ног пульсировала влажная тяжесть. Его губы почти касались уха, и он прошептал так тихо, что даже я едва расслышала:

– Он смотрит.

Я не обернулась. Но знала – Джейсон видит.

Луциан отстранился, улыбнулся и добавил, с лёгкой, почти насмешливой ноткой:

– Но, малышка, ты разбиваешь мне сердце. Тебе не кажется, что это слишком эгоистично с твоей стороны?

Я смутилась. Мне стало стыдно – не за то, что делала, а за то, как ловко он раскусил мой спектакль. Опустила глаза и машинально потянулась к кулону на шее.

– Да ладно, – сказал Луц, подмигивая. – Целоваться с тобой не так уж и плохо.

Я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает. Пальцы всё ещё сжимали амулет, когда он заметил это. Протянул руку, осторожно коснулся металла, вздрогнула —отзываясь волной тепла где-то в позвоночнике, будто кто-то провёл по оголённому нерву.

– Их семь, – удивлённо сказал Луц, разглядывая трещины.

Кивнула.

– Неделю назад я была в доме Пейкерманов. Ужин с Джереми был незабываемым.

Луциан коротко кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания, но он не стал расспрашивать. Его лицо стало серьёзным, когда вновь посмотрел на амулет.

– Он не выдержит долго, – сказал Луциан. – Когда он сломается… ты станешь той, кем должна была родиться.

– Или умру, – спокойно ответила я.

Отведённое время таяло. Но меня почему-то волновало другое. Я думала о поцелуе Луциана. О том, как Джейсон сбесился – волна его гнева ударила в спину, хотя я даже не обернулась. Я запуталась в своих чувствах больше, чем когда-либо. Хотела понять, кто из нас сломается первым. И боялась, что это буду я.

Джейсон.

Она сводит меня с ума.

Неделя. Грёбаную неделю я не видел её. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и считал секунды до того момента, когда смогу вернуться в академию. Но с такой рожей я не мог появиться на людях. Не мог показать слабость.

Я должен был притворяться. Должен был оставаться прежним. Холодным. Отстранённым. Его идеальным будущим альфой, который не чувствует ничего.

А потом я подслушал разговор отца по телефону.

Я замер в коридоре. Воздух застрял в лёгких.

«День рождения – идеальный момент. Я лично прослежу, чтобы она исчезла навсегда. Чем дольше отродье Андерсона остается в живых тебе больше проблем это принесёт».

Внутри меня всё оборвалось. Пальцы впились в стену. Я слышал, как трещит штукатурка.

Я прощал ему всё. Годы унижений. Побои. Мать, которую он превратил в тень. Моё детство, которого у меня никогда не было. Я терпел.

Но Джули? Нет.

Этого я не позволю.

Он хочет войны? Он её получит.

Но сначала – притвориться, что я послушался. Как всегда. Он не должен знать.

Поэтому в академии я снова стану прежним. Холодным. Равнодушным. Будто она – пустое место. Будто той ночи не было.

Я ненавидел себя за это. Но я должен был защитить её. Даже если для этого мне придётся делать ей больно. Даже если она возненавидит меня.

Но я никак не ожидал что эта маленькая чертовка сорвется с цепи.

Она начала играть. И делала это грязно.

Первый день.

Они стояли в коридоре. Она с ним. Луциан.

Она просто болтала. Смеялась. Щёки порозовели, глаза сверкали – чёрт, она была такой красивой, что у меня ныло в груди. Русые волосы падали на плечи, и я хотел зарыться в них лицом. Забыть. Вдохнуть.

А он стоял рядом.

Я знаю этого ублюдка столько лет, что вижу его насквозь. И клянусь – я читал его мысли. Видел, как похотливый взгляд скользит по её шее. Как он вдыхает её запах. Как сжимает челюсть, когда она смеётся.

Сука. Он хотел её. Я знал это. Чувствовал каждой костью.

Зверь рычал в груди. Её запах ударил в ноздри. Тот самый, от которого терял голову.

Она даже не обернулась.

Я прошёл мимо, сжав кулаки. Не остановился. Не повернул головы.

Но внутри всё горело. И я хотел разорвать его на части.

Второй день.

Она коснулась его.

Я видел, как её рука скользнула по его плечу. Вниз. К локтю. Задержалась. Намеренно. Медленно.

Сука.

Мы выходили из здания, она смеялась, запрокинув голову, и этот смех резал меня по живому. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Её губы изогнулись – лёгкая, почти невидимая улыбка.

Она хотела, чтобы я видел.

Я видел. И хотел рвать. Хотел схватить её за шкирку, утащить от этого грёбаного Ворона в тёмный угол. Прижать к стене. Трахать, пока она не забудет, как его зовут. Пока не вспомнит, чья она. Пока из её горла не вырвется только одно имя.

Моё.

Моя.

Но я не мог.

Прошёл мимо. Даже не взглянул. Сделал вид, что плевать. Что она для меня – ничто. Что внутри не разрывается от ярости.

Сука. Она знала. Знала, что я горю. Знала, что делала. И наслаждалась этим. Я чувствовал её удовлетворение через связь. Грёбаная дрянь.

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку – хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

– Вали, – прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы – собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел – её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал – только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту – она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это – не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!

Только представлять, как его глаза стекленеют у моих ног. Как я выдираю ему язык, которым он касался её рта. Как я сворачиваю его грёбаную шею и слушаю хруст позвонков. Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво. Как трахаю её прямо над его трупом, чтобы она чувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда, блядь, не забывала, чья она! Этому выблядку пизда, он труп, он просто не знает об этом!

Я должен уйти. Даже если это выжжет мне душу .Пока не разнёс эту грёбаную академию к хуям. Если останусь – убью его. Убью, и мне будет похер, мне насрать, мне всё равно, что будет со мной. Но отец уничтожит её. Она умрёт, сука! Она умрёт, и я не смогу этого пережить! Я сдохну без неё!

Мне нужно время. Нужно собрать доказательства против отца. Нужно найти способ защитить её.

Даже если я сойду с ума от того что она не рядом.

Если останусь – убью его. А отец уничтожит её.

Глава 26. Холод и ожидание

Глава 26. Холод и ожидание

«Ожидание – это не тишина. Это крик, который застрял в горле и не может вырваться наружу» .

Прошло две недели с того дня, как Джейсон перестал появляться в академии.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые я прожила на автомате, заставляя себя дышать, есть, говорить, улыбаться. Как будто ничего не изменилось. Как будто его отсутствие ничего не значило.

Но оно значило. Чёрт возьми, значило.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что ловила каждый шорох в коридорах, каждый скрип двери, каждый чужой шаг. За то, что сердце пропускало удар, когда мелькала тёмная фигура в конце коридора. За то, что разочарование обжигало изнутри, когда я понимала – это не он.

Его уход должен был стать победой. Он сорвался. Сбежал. Значит, я задела его достаточно глубоко, чтобы это сломало маску. Но вместо триумфа внутри зияла пустота. Холодная, липкая, высасывающая всё тепло.

Я тосковала без него.

И ненавидела себя за это.

Но жизнь не остановилась. Она шла своим чередом, затягивая в рутину уроков, тренировок и бесконечных попыток не думать о том, кто исчез, не попрощавшись.

Алхимия с Мерлином стала моим личным испытанием. Я всё ещё путала пропорции, котлы дымили черным цветом, отражая мое настроение. Зелья издевательски отказывались принимать нужную консистенцию.

Физкультура с Мясорубкой была пыткой другого вида. После каждой тренировки мышцы гудели, лёгкие горели, а ноги отказывались слушаться. Хотя, я безусловно стала намного сильнее и выносливее.

Я смотрела на себя в зеркало. И с каждым днём замечала всё больше изменений. Я всё ещё была собой – но будто бы более яркой, более совершенной версией. Губы стали пухлее, ярче, словно налитые соком, без единой трещинки и шелушения, что вечно мучили меня зимой. Волосы больше не путались и не лезли в глаза – они тяжело струились по плечам, блестящие, живые, без секущихся кончиков. Кожа на лице стала гладкой, ровной, ни единого изъяна, веснушки, прыщика.

Тело тоже менялось – пропорции становились точнее, будто кто-то невидимый подгонял каждую линию под идеал. Живот стал плоским, бёдра округлились, мышцы проступали чётче.

Я от всех в этой академии. Почти стала такой же —пугающе красивой.

А ещё я каждое утро пересчитывала трещины на амулете. Все еще семь. Я водила пальцем по металлу, ощущая каждую неровность, каждый скол.

Они не увеличивались, но и не исчезали. Словно «Сердце Ночи» застыло в ожидании чего-то. Наверное, дня моего рождения, когда всё пойдёт прахом. Или, может, того момента, когда я сама решу, кем хочу стать.

Мы сидели на скамейке в школьном парке. Голые ветви деревьев чертили по серому небу острые, ломанные линии. Воздух с каждым днём становился холоднее – уже не просто промозглая осень, а дыхание зимы, которое пробралось под одежду и оседало в костях.

Я натянула капюшон своей куртки, засунула озябшие руки в карманы, но холод всё равно находил лазейки, просачивался под ткань, касался кожи ледяными щупальцами. Посмотрела на свои руки – пальцы покраснели от холода. Дыхание вырывалось облачками пара, таяло в воздухе, унося с собой остатки тепла.

Приближалась зима. Неумолимо. Неотвратимо.

Как и день моего рождения. Обращение. И всё, что должно было случиться.

– Джули, – голос Элис вырвал меня из мыслей. Она сидела рядом, натянув до самого носа большой розовый шарф, и смотрела с беспокойством. – Ты слушаешь?

– Прости, – я тряхнула головой. – Задумалась. Что ты сказала?

Элис оглянулась по сторонам, хотя вокруг никого не было. Парк опустел – гулять в такую погоду желающих не было. Только ветер гонял по дорожкам сухие листья, собирая их в шуршащие кучи.

– Ты слышала новость? – её голос стал тише, почти заговорщицким. – Совет Семерых собирается в полном составе, не просто главы, но и все приближённые. Впервые за десять лет.

Я замерла. Холод вдруг стал острее, впиваясь в кожу, проникая под рёбра.

– Зачем? – спросила, хотя ответ был очевиден.

– Не знаю, – Элис пожала плечами, но в её глазах застыла тревога. – Говорят, что-то грядёт. Что-то большое.

Я смотрела, как по бесцветному небу медленно плывут белесые тучи, тяжело переваливаясь через верхушки голых деревьев. Ветки скрипели и стонали под напором ветра, где-то вдалеке хлопала крылья птиц, и этот звук разносился над пустыми аллеями, как предупреждение. Внутри всё сжалось, превратилось в ледяной ком.

Что-то грядёт.

Совет собирается.

Впервые за десять лет.

Случайность? Нет. Я знала, что это не так. Я была причиной. Они приедут за мной.

Страх. Я чувствовала, как он расползается внутри, как змея, обвивающая позвоночник тугими кольцами. Мои пальцы дрожали, но я не знала, от холода ли. Я заставляла себя дышать ровно, глубоко, но воздух застревал в горле, царапая изнутри.

– Джули? – Элис коснулась моего плеча. – Ты как?

Я посмотрела на неё. На встревоженное лицо. На смешной шарф.

– Всё нормально, – соврала я. – Просто… холодно.

Но внутри меня было холоднее. Я смотрела на своё дыхание, тающее в воздухе, и чувствовала, как время сжимается вокруг меня – словно удавка, которая затягивается с каждым днем все туже.

Домой я вернулась позже обычного. Вечер опустился на город рано – тяжёлые свинцовые тучи затянули небо, и воздух пах морозом.

Особняк тёти встретил меня темнотой и тишиной. В холле горела только одна лампа – тусклый жёлтый свет выхватывал из полумрака мраморные ступени лестницы, отражался в полированных поверхностях, не согревая. Где-то наверху тикали часы – мерно, неумолимо, как обратный отсчёт

Я прошла в кабинет Виктории. Дверь была приоткрыта. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и папками., откинувшись на спинку кресла, и смотрела в окно. Перед ней стоял бокал с красным вином, а рядом – наполовину пустая бутылка. Пальцы тёти лежали на столешнице неподвижно, как у статуи. Услышав мои шаги, вздрогнула и обернулась с виноватой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

– Джули, дорогая, – начала она. – У меня для тебя новости.

– Какие? – спросила я, останавливаясь в дверях.

– На твой день рождения… мы решили устроить небольшой праздник. Ну, не совсем небольшой, если честно.

Её голос эхом разнёсся по кабинету, ударился о высокий потолок и пропал. Тени от настольной лампы дрожали на стенах, и мне показалось – воздух в комнате стал гуще, тяжелее, будто эти слова поглотили кислород. Или это просто от того, что я перестала дышать.

– Пожалуй, лучше тебе сказать прямо что происходит.

Она вздохнула, взяла бокал в руки. Её пальцы, унизанные кольцами, дрожали.

– Приедет Совет. Они хотят… лицезреть твоё первое обращение.

Я замерла. Кровь отлила от лица.

– Что?

– На самом деле это большая честь, Джули, – продолжала виктория, но глаза бегали по сторонам. – Они хотят увидеть твоего зверя. Убедиться, что ты… что ты унаследовала силу отца.

– А если нет? – тихо спросила я. – Если я не окажусь медведем?

– Ты должна им быть, – сглотнула она. – Ради всех нас.

Она не сказала «иначе тебя убьют». Ей и не надо было. Я это и так знала.

Но внутри меня что-то взбунтовалось. Отчаяние? Шагнула вперёд, чувствуя, как ноги дрожат.

– Но это же просто день рождения, – голос сорвался, стал чужим, тонким, почти детским. – Я могу не пойти. Сбежать. Прямо сейчас. Собрать вещи и...

– Джули.

Тётя поднялась из-за стола. Медленно, будто каждое движение давалось ей с болью. Она обошла стол, остановилась напротив. Её лицо было бледным, серым, словно вся кровь отхлынула от него. В глазах —усталость. И та самая мёртвая пустота, которая появляется у людей, когда они перестают верить в чудо.

– Ты не можешь, Джули, – сказала Виктория, и голос её был ровным, безжизненным, как у человека, который давно перестал надеяться. – Ты не можешь бежать вечно. Они найдут тебя. Они всегда находят. Как и твоих родителей.

Она замолчала. В звенящей тишине я услышала то, что она не сказала вслух. Смерть не была наказанием. Она лишь была логичным финалом для тех, кто посмел бросить им вызов.