Текст книги "Секретная почта"
Автор книги: Йонас Довидайтис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
«Хочешь – лезь в окно, в двери – встречу тебя одинаково».
Молчанье и ожиданье истомили Даниэлюса. По плечам прошла легкая дрожь. Парень долго и жадно пил из ведра холодную воду. Посредине кухонного пола валялась чужая ушанка, какие-то обломки, у порога поблескивала кровавая лужица.
Полчаса спустя приковылял Тамошюс с пустым ягдташем, с ружьем на плече, печально помаргивая здоровым глазом. От дядюшки разило самогоном. На дворе мело, погода не годилась для охоты. Потому Тамошюс и выпил малость.
Но старик сразу встрепенулся, как только узнал о происшедшем. Опытный следопыт, Тамошюс установил, что рассыпанные кусочки железа – обломки пистолетного прицела. «Кабаний» заряд сбил целик, а потом попал куда надо.
– Сам своими руками отливал этот жакан. Вижу, Даниэлюс, братец ты мой… В хорошие руки попал «Людовик»!
Тамошюс по кровавому следу за ольховником обнаружил место – там лежал бандит и кто-то его перевязывал. Потом Вермахта тащили волоком. Часто останавливались передохнуть.
Брошенные вещи, кровь, извалянный снег – все говорило о том, что бешеный волк совершал свой последний путь.
Разбушевалась метель. Снег замел следы.
Не отыскался след и весной. Никто в округе больше не встречал Вермахта. Люди вздохнули с облегчением.
Почти десять лет спустя мне довелось побывать в отдаленном городке. Была устроена плановая охота с загонщиками. Тут я и познакомился с Тамошюсом, основательно постаревшим, но еще подвижным и крепким. А старик познакомил меня со своим зятем Даниэлюсом Кряуной, который по-прежнему пользовался «Людовиком», но уже с полным патронташем. Во время второго загона Кряуна подстрелил красавицу лису. В свою сумку он сунул лисицу так, как подобает опытному охотнику: головою вниз, чтобы кровью не испортить шкурки. А хвост – пышный, золотистый царский хвост лисы он выставил наружу. Когда Даниэлюс шагал, лисий хвост соблазнительно развевался, вызывая зависть у неудачливых участников охоты.
Тамошюс проворно ступал по тропинке, вытоптанной Даниэлюсом. Изредка ревниво поглядывал на вздувшуюся сумку зятя и, словно успокаивая себя, громко шептал:
– Кому же, как не маленькому Даниэлюсу… шубка будто на заказ. А теплая, а радость какая мальчонке…
ГАРМОНИЯ ДЖАЗА
Дяди и тетки я не видел, как выражаются поэты, с незапамятных времен. Правда, они приезжали на похороны отца, но что могло с тех пор сохраниться в памяти?
Я, растерянный шестилетний несмышленыш, стою возле гроба, все еще надеясь, что отец вот-вот приподнимет голову с набитой стружками подушечки, откроет запавшие глаза, пошевелит крепко сжатыми губами, рассмеется и заговорит.
День был серый, ветреный. Шептались старые клены, падали желтые листья… Мужики с лопатами подровняли бугор, положили на него венок из дубовых листьев и еловые ветки. Земля забрала отца.
На прощанье тетушка подарила мне отличные коричневые штанишки, а дядя – матросскую шапочку с лентой. В нашей деревне все это было тогда в диковинку. Бабушка наряжала меня в обновки только перед костелом. Ребята мне завидовали и даже не осмеливались дергать за ленточку бескозырки. Взрослые шептались за моей спиной:
– Это – сын Анзельмаса. Хоть и сирота, а далеко пойдет. Видал, как его родичи наряжают? У него дядя в Вильнюсе – сила!
Когда я научился царапать пером по бумаге, не сажая клякс, бабушка иной раз меня усаживала написать дяде и тете, поблагодарить за присылку двадцати рублей и посетовать, что, мол, крыша у нас прохудилась и картошка нынче, видно, будет очень дорогая.
Окончил я четыре класса, еще год-полтора проваландался в деревне. Потом бабушка собралась в дом престарелых, а я отправился к дяде – поговорить, за что мне браться. Так и соседи советовали.
Приехал я в Вильнюс поздно – уже ночью. Шел дождь. Из темноты сверкали желтые глаза автомобилей. Они пугали меня, и я слонялся по вокзалу как неприкаянный, не зная, куда идти…
В буфете продавала горячий чай седоватая женщина в белом халате. Я заплатил ей несколько копеек. Она стала расспрашивать, откуда я, дала мне даром к чаю еще и сухую булочку.
Узнав адрес дяди, буфетчица только руками развела:
– Промокнешь как лягушонок! Ведь это на другом конце города! И автобусы уже не ходят.
Она велела мне вынести два ведра ополосков и пообещала за это пустить переночевать.
Слово свое буфетчица сдержала. Жила она недалеко. Там в комнате спал еще ее сын, и так храпел, что не почуял ни зажженного света, ни наших шагов. Мне буфетчица постелила на полу. В окошко хлестал дождь, но от странного потолка, изогнутого как костельные своды, становилось тепло и уютно. Я скоро уснул и проснулся рано утром. Сын хозяйки, еще сонный, шел к умывальнику и споткнулся о мою ногу. Это был рослый парень с густыми светлыми волосами и длинной мускулистой шеей. Он зевнул, как жеребенок, показывая крупные и крепкие зубы, подставил шею под кран, утерся и напялил пропитанный маслом комбинезон.
Зашумел примус. Мать говорила с сыном, а я опять погрузился в пучину сладких снов.
Оставил я эту добрую женщину, когда город уже гудел от шума.
– Заходи – расскажешь, как устроился, – напутствовала меня буфетчица. – Мы вроде родственники. Мой Криступас с твоим дядей на одной фабрике. Только твой дядюшка – о-го-го-го! Ступай и не обижайся, что жестко было спать.
До дядиного дома я шел долго, не торопясь. Голова кружилась от множества синих, желтых, черных машин, от гудения моторов. А дома-то какие красивые, а улицы-то! Сердце колотилось от радостного волнения. После дождливой ночи ярко зеленели липы, в скверах было полно цветов.
Меня встретила тетушка и долго рассматривала близорукими глазами, поеживаясь в длинном одеянии, подол которого волочился по полу. Мне понравилась материя – по ней порхали зеленые и синие птички. Из большой комнаты в открытую дверь неслась приятная музыка. Такой я еще никогда не слыхивал. А когда тетушка двигалась, казалось, будто на ее халате под веселую музыку птички начинают махать крылышками.
– Ах, какая сегодня чудная гармония джаза! – радостно вздохнула тетушка. – Сказка! Мечта!..
Тетушка, слушая музыку, поводила плечами, словно собиралась вспорхнуть вместе с птичками своего халата. Она даже со мной не разговаривала, пока не кончилась передача. Когда в приемнике послышались слова на непонятном для меня наречии, тетушка еще раз вздохнула.
– Эльжбета! – позвала она женщину из кухни и велела поджарить грудинку с луком.
И вдруг лицо у тети исказилось, словно от зубной боли:
– И ты ночевал у незнакомых? На полу?..
Тетушка подскочила, подозрительно посмотрела на меня, двумя пальцами переворошила мои волосы.
– Перхоти как будто нет… – тетушка осторожно исследовала мою шевелюру, словно боясь, как бы оттуда не выпрыгнул какой-нибудь необыкновенный жучок. – Эльжбета! Завтракать – потом. А сейчас – ванну! Немедленно!
Повинуясь тетушке, я намылился душистым мылом, выкупался в беленькой ванне.
Вот пришел и дядя – коренастый, лицо крупное, красное, подбородок округлый, жирный, шея толстая.
– Запишем тебя в рабочий класс. Сейчас ведь он всем верховодит. Буржуям дали по шапке. А кроме того, – обернулся он к жене, – племянничек займет жилплощадь. Домоуправ не сможет придраться.
Эльжбета подала обед. Поджаренные куски индюшатины плавали в горячем красном соусе. Дядя пригласил отобедать какого-то костлявого, темноволосого гражданина с перекошенным лицом, которого почтительно называл товарищем юрисконсультом. Возле индейки появилась бутылка водки, сдобренная для вкуса стаканчиком коньяка.
– Чего стесняешься, сиротка? – обратилась ко мне тетушка, включив радио и вернувшись за стол. – Приучайся к вилке. Тыкай в тот кусок, который на тебя смотрит. Сам накладывай, не стесняйся!
Я погрузил вилку в птичью ножку. Язык прилип к нёбу – так было вкусно! На дне миски плавали черные сливы. Их я взял несколько штук.
Юрисконсульт тоже положил себе на тарелку солидный кусок. Они с дядей всё поднимали рюмочки, толковали об арбитраже, фасонном железе, вагонах.
Наелся я так, что даже глаза слипались. Юрисконсульт, допив кофе, простился и, шагая осторожно, как цапля, ушел.
Дядя развалился на диване. Утирая платком потные виски и потягивая минеральную воду, он говорил мне:
– Устрою тебя на фабрику, поговорю с отделом кадров. Найдем какую-нибудь штатную единицу. Учеником или даже чернорабочим. С первого же дня – зарплата!
Тетушка курила и крутила ручку приемника.
– Парню пальца в рот не клади! – обернулся к жене дядя. – Небось сегодня первым всадил вилку в индейку. Самый жирный кусище отхватил. Пока я собирался, мне остались рожки да ножки. А ему – хоть бы что. Уписывает, жир с подбородка течет. Так всегда и хватай, парень! В городе никому не давай спуску.
– Помолчите! – взволнованно крикнула тетушка. – Гармония джаза!
Комнату наполнили острые, быстрые, тревожные, торопливо-нежные звуки.
– Гармония джаза… – повторяла тетушка. – Разве есть что-нибудь удивительнее на свете?
После сытного обеда и минеральной воды дядя пыхтел, как кузнечный мех.
– Не храпи, дорогой, – попрекала его тетушка. – Когда я тебя приучу чувствовать хорошую музыку?
Вот так я и начал городскую жизнь. Дядя устроил меня на фабрику оцинкованной жести и эмалированной посуды. Причем – без особого труда. Он там замдиректора по снабжению. Его все слушаются, бегают к нему за советами, требуют материалов. А он только кричит да кричит в телефонную трубку, даже стены конторы дрожат.
Тетушка заведует дамской парикмахерской. Она – незлобивая, разговорчивая. Бывало, курица, купленная ею на базаре, перед тем как лишиться головы, снесет свежее, тепленькое яичко. Об этом необыкновенном подарке вскоре узнают соседи, знакомые, продавцы в магазинах – полгорода. Кроме того, тетушка очень верила в сны. У нее даже был истрепанный довоенный сонник.
И все-таки мне в этом доме было очень хорошо. Невзлюбила меня только толстая Эльжбета. Голос у нее – как у лесоруба: заорет, даже в ушах звенит. А кухарке было за что обижаться. У дяди – три комнаты, а при кухне – маленькая каморка с окошечком в потолке. В ней и проживала кухарка, развесив по стенам образа святых. Когда я вернулся с фабрики с выпачканными локтями, тетушка вселила меня в каморку, а Эльжбете пришлось, ставить на ночь раскладушку на кухне. За такое вторжение она, видно, и решила не прощать мне до последнего вздоха. Увидит меня – вздернет нос, отвернется и без конца брюзжит, будто от меня несет смолой и керосином и теперь этим запахом провоняет все жаркое.
Не хотелось мне попадаться на глаза этой брюзге, в особенности потому, что она ябедничала тетушке, всячески старалась меня выжить.
Нашел я и друзей, с кем скоротать вечерок. Отгадайте, кто был моим лучшим приятелем? Да Криступас! Сын той вокзальной буфетчицы – возле его кровати я спал первую ночь в Вильнюсе.
Встретились мы с ним на фабрике, при ваннах для эмали. Он был на четыре года старше меня – умница, изворотливый, смелый до нахальства.
– Недисциплинированный и неотесанный молокосос! – сказал в обеденный перерыв Криступас, ткнув меня в грудь. – Приходи после обеда в волейбол покидаться.
– Не умею.
– Потому и зовем. Научим!
Я пошел. Понравилось. Я и вообще-то был крепышом, а когда у меня мяч, никто меня с места не сдвинет.
– Не человек, а слон! – негодовал Криступас. – Черт знает, как толкаешься! Всем кости переломаешь. Разве так можно?
Но никто не спешил прогонять меня с площадки. Мы готовились к соревнованиям с мясокомбинатом. А там парни крепкие, рослые.
На встрече мы одержали победу. Я стал своим человеком.
Потом организовали группу и стали на досуге перекапывать землю под самыми окнами цеха. А в ней и ржавые куски железа, и витки проволоки, гнилые обрезки досок, в тени растут поганки, из-под разрытого хлама выползают испуганные дождевые черви…
Пришел мой дядя с туго набитым портфелем, перетянутым ремнями. Удивленно посмотрел:
– Вы что – золото ищете?
– Посадим цветы! – крикнули наши девушки. – Георгины, астры, гвоздику, ночные фиалки…
Дядя пожал плечами, улыбнулся.
– Чудесно! Украшайте жизнь, – сказал он, уходя. – А я фотографа вызову. Обнародуем в печати!
Посадили мы зелень, поставили две скамейки. Цветы вначале росли плоховато. То ли им пыль из цеха не понравилась, то ли семена попались негодные. Чуть-чуть зеленеют порыжевшие головки. Но Криступас не унывал. Едим мы в обед бутерброды. Глядит он на чахлые цветочки и говорит мне:
– С неба слоеные пироги не падают. Приведем садовника. Может, забыли про удобрение?
В это время во двор въехала платформа с известью. Правил фабричный шофер, смуглый кривоногий парень с оттопыренной губой. У него несколько дней назад чуть не отобрали права: шпарил куда-то без путевки.
А известь, привезенную для ремонта цеха, надо было выгружать прямо через окно. Кривоногий дал задний ход и, как ни в чем не бывало, вспахал колесом край цветника. А то и к окну не подъедешь. Вот разозлился Криступас! Во рту кусок – слова не выговорит, глаза навыкате.
– Вон из машины! – крикнул он наконец. – Разиня! Куда прешь?
– Подумаешь, – оранжерея! Сначала сопли утри! Из-за твоих дохлых стебельков ремонт останавливать? – Шофер выскочил из кабины и воинственно подбоченился. – Бери, таскай известь! Я не могу с машиной простаивать!
Криступас – горячий, порывистый – схватил шофера за грудки. Да и тот не робкого десятка. Вижу, Криступасу несдобровать. И я двинул шофера плечом. Тот еле-еле устоял на своих колченожках. Знаю – драться некрасиво, но злоба взяла. Понятно, подбежали товарищи, разняли, но на этом ссора не кончилась.
Обруганный шофер еще долго препирался, но потом отогнал машину, руками засыпал глубокую колею, на карачках поправил клумбу. Однако он не мог вернуть жизни смятым цветам. Так этот клочок и остался голый.
После описанной стычки мы с Криступасом еще больше сдружились. Ходили на танцы в торговый техникум, вместе пили пиво, бывали на катке. Только у меня вечный конфуз: пусто в кармане. Зарплату получаю, как все, да много дыр. Дядя говорит:
– И брюки мои таскаешь, и хлеб мой ешь. А разве бабке, которая тебя растила, не нужно каждый месяц кой-чего подкинуть? Кто поможет старому человеку, если не молодое поколение?
И правда… Ничего не скажешь.
Дядя ко мне относился неплохо. Предсказал, что я стану квалифицированным электромонтером. В следующем году пойду в вечернюю школу. Потом – в техникум. Получу отдельную комнату. Встречу девицу, которая будет только мне одному улыбаться.
А тетушка, слушая джаз, посмеивалась:
– Я тебе такой свадебный стол закачу, какого и у министров не бывает. А твоей красавице сделаем самую лучшую прическу. Только приведи ее к нам в салон.
Такие разговоры вгоняли меня в краску. Ведь девушки у меня еще никакой нет. Иной раз кажется – дядя с теткой просто меня разыгрывают, чтобы веселее провести вечер. Как только заведут эту шарманку, я – в каморку, шапку в охапку и в город, к Криступасу.
Эльжбета буравила меня злобным взглядом и шипела, как старая гусыня:
– Не хлопай дверьми! И поздно не припрись, – хоть волком вой на лестнице, не впущу!
Я с каждым днем становился смелее.
Мы с Криступасом, Циплюкасом, Бамберисом, Валаткой из котельной получили справки о состоянии здоровья и стали ходить в вечернюю школу. Долго ли мы там выдержим, еще не знаем. Но терять времени нельзя. А то потом придется локти кусать.
Все мы вчетвером – закадычные друзья. Что один задумает, то другие поддержат. А вожак у нас – Криступас. Кипучая голова! Чего он только не придумывает! Но однажды горячая головушка Криступаса накликала на меня несчастье.
Вздумалось Криступасу помогать охране фабрики. Это значит, что он зорко следит – кто что хочет спереть. А расхитители еще не перевелись. Таким Криступас и подставляет ножку. Обязанности, прямо сказать, не из приятных. Приходится и ссориться, на собраниях ругаться, в стенгазету пописывать. Иногда так даже и друзей лишишься.
Но Криступас только посмеивается:
– Опасность – для меня хлеб насущный. Люблю воришек за хвост хватать. Извиваются, как дождевые черви, да не увильнут!..
И вот мой лучший друг Криступас, сражаясь против беспорядка, в один прекрасный день впутал меня в неприятнейшую историю.
В тот ненастный вечер я работал во второй смене. Монтер вышел покурить. Я один-одинешенек. Посвистываю и вожусь – чищу керосином разобранный статор. Вдруг вбегает Криступас:
– Брось всё – и за мной!
– Что случилось?
– Сам увидишь!.. – Криступас бежал, только брызги из луж летели во все стороны.
Обогнув цех покрытий, котельную, мы очутились у склада. Под освещенным окном стоял грузовик. Прислонившись к кузову, кривоногий шофер курил и чего-то ждал.
– Вот! – воскликнул Криступас. – У него наряд на жесть! А под низом – ящики с гвоздями.
Отвисшая губа шофера опустилась еще ниже. Он швырнул окурок, тупо уставился на нас, будто его кто колом по башке огрел.
– Ах ты, курица облезлая! – крикнул Криступас, забираясь в кузов. – Альгис, смотри – гвозди! Будешь свидетелем! Я давно за ним приглядываю. Поймал наконец!..
Шофер сунул руки в карман и пробурчал сдавленным голосом:
– В сумасшедший дом вас надо…
Криступас злобно рассмеялся, спрыгнул с машины и приказал мне:
– Не отходи ни на шаг. Сейчас найду начальника охраны. А ты и не пытайся уезжать! – пригрозил он шоферу. – Никуда не денешься. И в пекле найду!
И мигом исчез во тьме.
Шофер словно проснулся. В руке у него блеснул французский ключ. Глаза засверкали, как у волка. Сейчас ударит! Я отскочил.
– Не смей! – и оглянулся: что бы мне схватить.
Но колченогий передумал. Прыгнул в кабину. Рванул руль. Загудел стартер.
Забыв всякую осторожность, я тоже бросился к кабине:
– Ни с места! Ворюга!
Я был готов ответить на удар ударом, хотя и не знал, удастся ли справиться с таким ловким коротышкой.
Шофер трясся как в лихорадке. Вдруг нагнулся совсем близко к моему лицу. Я думал – плюнет мне сейчас в глаза.
– Отойди! – сипел кривоногий… – Не меня… Дядю родного за руку схватил! Понимаешь, – дядю!
Я отпустил дверцу. Машина помчалась через двор.
Раздались крики:
– Стой! Держи! Закрывай ворота! Не пропускай!
Подоспели Криступас и еще несколько человек.
От ветра стучали доски забора, гнулись старые высокие клены. К моему лицу прилип мокрый лист. Я со злостью смахнул его. Было ужасно неприятно – будто я упал в помойку…
В этот вечер я крался в дядину квартиру, как кошка. Рассчитывал, что все уже легли, мне удастся прошмыгнуть в каморку, забрать пожитки и уйти. Но тетушка читала потрепанный роман. Радио разносило жалобы скрипки. Ужин для меня стоял на столе. Я тихо примостился на краешке стула, не чувствуя ни малейшего аппетита. Тетушка затараторила: им дали участок в самом лучшем районе, будут строить дом, сегодня она говорила с архитектором, тот обещал самый лучший проект…
У дверей позвонили. Я почувствовал озноб. Вошел дядя. Я уткнулся в тарелку с простоквашей.
Тетушка нежно заворковала мужу:
– Ты сегодня так рано убежал… Не успела тебе даже сон рассказать! Так интересно: мне приснились корова и свинья. Корову, кажется, зарезали, и ты влез в ее шкуру… А я шла мимо, и у двери хрюкала свинья…
– Вот эта свинья! – завопил дядюшка, показывая на меня. – Вон из моего дома!
От его крика закачалась люстра. Я бросился в каморку и наскочил на Эльжбету, которая за дверью подслушивала семейные тайны. Кажется, поставил ей немалую шишку на лбу.
– Свои же всегда и предают! – причитал дядя, мечась по комнате как подстреленный зверь.
– Давно я барыне говорила! Зачем только этого поганца на порог пустили, – прикладывая ко лбу мокрую тряпку, бубнила Эльжбета.
Все мое добро поместилось под мышкой. Как-то не верилось, что дядя на дорожку не даст мне тумака.
Когда я уже выскользнул за дверь, он словно очухался.
– Оставайся ночевать! – снова рявкнул он. – Может, чего еще придумаем! Возьмешь назад свои показания…
Я засвистел какую-то «джазовую гармонию». Пусть знают, что я кое-чему у них научился. Перескакивая сразу через две-три ступеньки, я спускался вниз.
Не терпелось примчаться к Криступасу. Там под сводчатым потолком, верно, найдется местечко и для меня.
КИЛОМЕТРОВЫЙ СТОЛБ «147»
Много дней, а иногда ночей провожу я за рулем, устремив взгляд на ленту шоссе. Мои ноги редко шагают по земле, и жизнь идет на резиновых колесах. Вдоль и поперек изъездил я Литву. Все километровые столбы мне хорошо знакомы. Когда рядом нет пассажира и мне скучно, я говорю с дорожными знаками.
Припоминаю столбы, мимо которых вскоре после войны, болезненно покряхтывая, проносилась моя старая трофейная таратайка. Будто издеваясь надо мной, она обычно испускала свой последний вздох в осеннее ненастье или когда пальцы начинал пощипывать мороз. Не было случая, чтобы она портилась, когда я проезжал мимо колхозных девушек, теребящих лен, или около прозрачной речушки, или возле сельской избы-читальни, новый пол которой из еловых досок звенел как хрусталь от веселого топота.
Всегда карбюратор выходил из строя, покрышка лопалась, ремень вентилятора рвался в какой-нибудь непролазной дыре – на болоте возле перелеска, в сумерки, вдали от человеческого жилья… Я был молодой парень и с лица ничего, и ревнивая старушка, по-видимому, мстила мне, уводя подальше от людей и их общества.
Помню я также дорогой для меня километровый столб, следом за которым показывался коричневый домик закусочной сельпо с завешенным куском белой марли кухонным окошком… Там поджидала меня самая красивая, самая милая девушка… Правда, теперь она уж не такая милая, частенько меня ругает, хоть по-прежнему самая близкая.
Помню я и те километровые столбы, возле которых разбивались, сталкивались и переворачивались мои дружки шоферы. Чего только не случается на больших проезжих трактах!
А вот и километровый столб «147»! При виде его меня и теперь в дрожь бросает. Да, и пережил я минуточку!
Ездил я в ту пору уже не на трофейной старушке. Первым в нашем гараже получил я новехонькую четырехтонку. Сам секретарь вручил мне ключ. За руль новых машин у нас в первую очередь сажали тех водителей, имена которых долгое время не сходили с Доски почета.
Любят говорить: «Чувствую себя как на седьмом небе…» Есть ли такое многоэтажное здание человеческого счастья, не знаю. Однако мне в ту пору так везло, что каждый мог позавидовать. С Альдоной я уже поцеловался и мы договорились решительно обо всем. Свадьбу собирались сыграть сразу же, как она возьмет отпуск. В предместье Паневежиса я снял комнатку, купил широченную кровать, белый буфетик, а портной уже скроил синий бостоновый костюм. Я привыкал носить твердые крахмальные воротнички, учился завязывать галстук. Признаться, мне все эти атрибуты элегантности ни к чему были. Воротник рубашки я застегивал лишь с наступлением зимы. Но Альдона приказала: именно так, а не иначе надо принаряжаться к свадьбе. Разве будешь ей перечить? Она была девушка молодая, но с характером. Она даже придумала было, что целоваться можно только после свадьбы. Тогда все позволено… Но как оказалось, у нас была горячая кровь, а не ключевая водица.
Шли последние дни мая. Отцветали сады. Зеленые лужайки были запорошены опавшим яблоневым цветом.
Всю дорогу в открытое окошко кабины доносился не только дурманящий запах цветов, а и шепот Альдоны. Рядом со мной сидел бывший саксофонист, человек с синим, как слива, носом, в пестрой куртке, застегнутой до подбородка. В годы гитлеровской оккупации его жена держала небольшую чайную. Там он играл на своем саксофоне, заманивая клиентов отведать тушеной капусты и жиденького пивца. Но вскоре они повесили замок на двери чайной и бежали туда, где процветает частная инициатива. Где-то около Куршенай к беглецам присоединился бывший бургомистр. Однажды утром бедный саксофонист, протерев глаза, не нашел своего саксофона, полосатых визитных брюк и жены со всем капиталом чайной. Ретировался и бургомистр со своей клетчатой дорожной котомкой. Все это потрясло столь нагло обманутого музыканта. Он вначале расплакался, потом вырезал березовую палочку и, перейдя вброд Венту, вернулся на родину. Ныне он экспедитор, персона весьма серьезная и до глубины души ненавидит женщин. Зовут его странно – Орион. Так окрестили родители, ибо он появился на свет поздней осенью, в ту пору, когда на небе ярко сверкает это созвездие.
Мне пришлось много путешествовать с Орионом. Мы развозили сахарный песок сельским потребителям. Экспедитор был откровенен со мной, и я отвечал ему тем же. Он совсем не радовался моей дружбе с Альдоной. Изо дня в день Орион твердил, что я все равно разочаруюсь в семейной жизни и обязательно захочу покончить с собой.
– Человече! Любовь – это могила. И ты по своей воле в нее лезешь? – спрашивал меня Орион, удивленно потряхивая жиденькой козлиной бородкой.
Но Орион не мог убедить меня отказаться от будущего несчастья. Я упрямо готовился к семейной жизни. Экспедитор только плечами пожимал, по-видимому примирившись с таким ходом событий. Все же время от времени он не забывал меня инструктировать:
– Ты не спускай с жены глаз ни на минуту. Кругом подлецов сколько угодно… Они быстренько твой дом помойной ямой сделают… И в гостях следи за женой. Станет ей весело, знай: запахло опасностью. Ты ей пальтишко на плечи и уводи оттуда. Будь всегда строг. А то в три ручья плакать придется.
Потом, о чем-то задумавшись, Орион долго глядел на просторы полей, на одетые в серебристую зелень березы, на белые стайки облаков.
Лицо его было грустным и вялым, а губы дрожали. Казалось, вот-вот расплачется. Жалел я этого неудачника, сердце которого оставалось глухим к радостям жизни. Иногда хотелось сказать ему доброе ободряющее слово. Но он вдруг приходил в себя, вздыхал и изрекал:
– У всех баб совесть как сажа… Что баба, что черт – все едино!
Тогда я злился, и доброе слово застревало в горле… Как смеет он так гадко думать о моей ласточке, об Альдоне!
Однажды мы подъехали к большой старой деревне. Избы тонули в тени столетних кленов. Ветви придорожной рябины забарабанили о кузов машины.
– Здесь люди издавна знают секрет приготовления вкусного пива, – оживившись, сказал Орион. – Давай остановимся и попросим налить нам полведра. Эх, пивцо, пивцо, оно на радость нам дано! Все едино: настоящей жизни нет – давай хоть выпьем!
Я отрицательно покачал головой. Хоть я вообще и не большой трезвенник, однако сегодня пить не хотелось. Всего лишь шесть километров до районного центра. Надо будет остановиться около закусочной. Альдона, конечно, встретит меня, ведь она работает на кухне поваром. Только не подумайте, что моя Альдона – это толстенная кухонная девка, от которой за километр разит чесноком и рыбой… Моя Альдона совсем молоденькая, худенькая, русоволосая девушка, недавно окончившая техникум. В искусстве приготовления вкусных обедов она смыслит не меньше, чем инженер в высшей математике. У Альдоны есть диплом, а половина трудовой книжки заполнена благодарностями. И если она заметит, что от меня пахнет пивом, а я сижу за рулем, тогда моя песенка спета… Она строже и неумолимее автоинспектора. Однажды я с ней даже повздорил. «Любить не буду, никогда не поцелую, дружба врозь, если ты хотя пять граммов выпьешь в дороге. А теперь в первый и в последний раз прощаю». Она бы выполнила свою угрозу. Альдона – девушка на загляденье, красавица. Многие шоферы с нее глаз не сводят, подарки ей возят, умоляют, чтобы она их приняла. Слов нет, конкуренты очень серьезные. Вот я и тороплюсь увезти ее отсюда. И горжусь, что ее выбор пал на меня из всех проезжающих мимо закусочной. Да неужели я дурак? Из-за глотка пива я не стану рисковать своей судьбой, ссориться с любимой.
Орион глубоко вздохнул.
– Человече! – подняв палец, произнес он, будто пастырь в нагорной проповеди. – Ты потворствуешь женщинам… С закрытыми глазами ты приближаешься на край пропасти…
Но я так и не успел ему ответить.
Крутой дорожный поворот скрывался за густо разросшимся кустарником. Вдруг перед нами сверкнул велосипед, мелькнуло яркое платьице, на мгновенье глянули расширенные от ужаса глаза… Девочка-подросток вынырнула подле самой машины. Она беспечно катила посреди дороги, по-видимому, во второй или, может быть, в третий раз в жизни усевшись на велосипед. За ней бежало несколько ребят.
Я резко повернул машину к обочине. Одно колесо скользнуло в ров. Что есть сил налег на тормоза. Но все было напрасно. Девочка появилась слишком близко, слишком внезапно.
В то же мгновенье велосипед ударился о крыло машины и, жалобно звякнув, рухнул набок. Бежавшие вслед за ним дети прыснули во все стороны, как встревоженная стая воробышков.
Я остановил машину, насмерть перепуганный. От толчка девочка полетела в ров, наполненный ржавой водою. Плюхнувшись туда, она так и осталась лежать с неподвижно раскрытыми глазами, безжизненно устремленными на плывущие по небу облака.
– Ты не виноват! – заорал Орион. – Гони что есть сил…
Машинально открыв дверцу, я молча глядел на девочку. Холод сковал меня. Кто-то из мальчишек вдруг взвизгнул:
– Жибуте убили! Велосипед поломали! Жибуте убили!..
Орион глянул на девочку и с горечью произнес:
– А ведь она и в самом деле мертвая. Беги или не беги, все едино: тюрьма обеспечена…
Эти слова заставили меня вздрогнуть и очнуться. Я выскочил из машины, подбежал и нагнулся над девочкой. На ее загоревшей ножке виднелась ссадина, из которой струйкой стекала кровь. Личико было бледное. Головка наполовину погрузилась в тину, и в полураскрытые губы вливалась ржавая вода. Опасаясь, что девочка может задохнуться, я приподнял ее.
В деревне послышались крики.
Итак, все кончено. Миновали чудесные весенние дни. Разбились мечты.
Молча и осуждающе глядел на меня Орион.
Вдруг оцепенение и страх сменились во мне внутренним протестом. Ведь я же не виноват!
Девочка была неосторожна, она сама попала под грузовую машину. Водитель не в силах избежать катастрофы, когда сам велосипедист бросается под колеса…
Я нагнулся и осторожно поднял девочку. Она была легка как перышко. Взобравшись в кабину, я завел мотор и двинулся в путь.
Позади послышался дикий, душераздирающий крик:
– Гляньте, убили, а теперь увозят ее… Стой! Стой! Стой!
Я увеличил скорость. Орион, трясущимися руками поддерживая девочку, не мог вымолвить ни слова. Только бормотал:
– Ну, знаешь… Ну, знаешь… Это неслыханно…
С бешеной скоростью мчались навстречу телеграфные столбы, березы.
Через несколько минут вдали мелькнула усадьба лесничего, а за ней коричневый домик закусочной сельпо. Белая марля на окошке слегка всколыхнулась, потом все смешалось в сером тумане. Мне почудилось, что девушка, стоящая у дровяного склада, помахала рукой. Но я не осмелился еще раз взглянуть и проверить. Неужели это была Альдона?
