Текст книги "Секретная почта"
Автор книги: Йонас Довидайтис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Перед ним стоял брат – неуклюжий, с худощавым лицом, запавшими холодными глазами. В руках у него была коса. Невдалеке фыркала лошадь.
Людвикас хотел что-то сказать, но его пожелтевшие щеки лишь чуть-чуть шевельнулись, жалкая улыбка пробежала по его восковым губам.
– Иначе и не могло быть… – произнес брат ни сердито, ни грустно. – Немец тебя не убил, так дерево чуть-чуть… Не в грудь ли попало?
Людвикас удивлялся брату, Стяпонас был вспыльчивым, нервным, часто ругался. В доме было его слово свято. Не смей рта раскрыть и противоречить! Теперь же он был какой-то подавленный и усталый. Словно за эти несколько месяцев его кровь остыла.
– Эх, дитё ты, дитё… – только и проговорил он и, отвернувшись, стал махать косою.
Сталь сверкала в высокой траве. По резким взмахам Стяпонаса Людвикас понял: брат злится и очень беспокоится.
Людвикас не понимал, почему брат косит в лесу траву, и ему казалось, что это все сон, что Стяпонас только померещился… Здесь не он сам, а только его тень…
Но брат был живым, настоящим, а не привидением. Он остановился передохнуть, утер ладонью блестящее от пота лицо и, поморщившись, будто у него болел зуб, спросил:
– А где остальные твои товарищи?
Людвикас только повел плечами.
– Скрываешь?.. – кисло произнес брат. – Всю подноготную знаю… Видел… Скрывай не скрывай – все знаю…
Он набросал в телегу свеженакошенной травы, разровнял.
– Лезь, вояка… – не то со злобой, не то с горечью приказал он. – Не шевелишься? Бомбой ноги раздробило? Ну покажи…
Людвикасу стало горько. Брат все такой же злой, недовольный, строгий. Он прошептал с яростью:
– Я тебя не просил!.. Оставь меня здесь! Иди, откуда пришел…
Удивленный Стяпонас только присвистнул:
– А бока не пролежишь ли от такого Лежания здесь? Крест себе еще до смерти ставишь, упрямишься… Говорить по-человечески разучился… – И, ухватив Людвикаса за подмышки, потащил к повозке… – Лежи и молчи, пока еще с душой не расстался…
Людвикасу хотелось обнять брата, сказать что-нибудь ласковое, но он утонул в траве и закрыл глаза. Осока колола ему лицо, лезла в рот, голова кружилась от запаха подлесника. Брат бросил на него еще большую охапку травы.
– Не шевелись, не стони… – учил он Людвикаса. – А то наохаешь мне тюрьму…
Он еще бросил несколько больших охапок травы, оправил ее, чтобы не было видно ног и плеч. Какие-то жучки жужжали и гудели в траве, лезли за ворот. Людвикасу хотелось чихать и кашлять, его душило тепло.
– А ты сто тут делаешь? – услышал Людвикас голос Чичириса. – Не наше ли деревсо собираешься украсть?
Брат отрезал нежданному гостю:
– А, это твоих рук дело? Хорошо, что нос сунул, а то я бы и сосенку увез…
– И не смей… – погрозил Чичирис. – И припер зе ты за травой в такую чащу. Будто возле деревни нет?
– Завтра на базар поеду… Может, наберу воз… – оправдывался брат. По его голосу Людвикас понял – неприятна эта встреча Стяпонасу.
– Я залезу на воз и притопсу травуску… – предложил свои услуги Чичирис. – Хоросо?
– Но-о! – сейчас же стегнул лошадь кнутом Стяпонас. – И так сойдет! А ты чего зря слоняешься? Вези свою сосну. Давеча я лесника видел. Пошел к Волчьему рву… Может и сюда завернуть…
– О, господи бозе… – испугался Чичирис. – Этот Блазайтис – сёрт, а не селовек!.. Как баба расхворался. Не идет сегодня в лес, и всё… Погубит он меня…
Еще некоторое время Чичирис плелся рядом, ухватившись за грядку телеги, и все болтал. А потом свернул на вырубку – видно, решил зайти к браконьеру Ненюсу. Может, уговорит того помочь вывезти краденое дерево?
«Куда меня Стяпонас везет?» – думал Людвикас. Ноги опять заболели, но боль была терпимой. Когда человек не одинок – и помирать легче, а не только болеть.
А Стяпонас, идя возле воза, все подробно обдумывал. Он с братом почти не говорил, только изредка, стукнув кнутовищем по грядке, справлялся:
– Жив еще ты?..
Из травы отзывался глухой, слабый, но довольно веселый голос:
– Бывало и похуже…
Воз остановился. Брат снял сверху траву, и Людвикас увидел колодезный журавель, обросшую зеленым мхом крышу гумна, гнездо аиста, услышал трескотню флюгера на колышке над хатой. Родной дом!
– Но они нагрянут сюда и найдут меня… – прошептал в испуге Людвикас.
– Молчи! – предупредил его брат.
У гумна лежала груда камней. Стяпонас давно мечтал построить новый дом, запасался материалом. Как только Блажайтис сообщил, что в лесу лежит брат, еле живой, – не показывая, что спешит или взволнован, ничего не сказав даже семье, Стяпонас вытащил из-под навеса деревянный ящик, тот, в котором он возил на базар бекон, велел жене его вымыть горячей водой. Потом снял часть камней, поставил ящик в самую середину груды. И опять обложил камнями. Затем перетащил отсюда собачью будку и цепь привязал по-другому.
Когда стемнело, Людвикас, уже умытый и накормленный, перевязанный чистыми холстяными бинтами, очутился в этом ящике… Стяпонас завалил его камнями.
– Если собака начнет лаять, – учил он брата, – лежи и ни звука… Значит, чужаки на усадьбе…
– Спасибо, Стяпонас… – прошептал Людвикас. – Не забуду…
– Барином ты в лесу стал… – грубо ответил старший брат. – Вежливый какой… Разве это милостыня или благодеяние? Ведь одного отца дети, как мне помнится… Ну, лежи, – может, лекарства добудем…
Людвикас крепко спал всю ночь, проснулся только утром. Шел дождь. Вода сочилась через щели, было сыро. Пробирала дрожь.
Невестка, маленькая, живая бабенка, кормила его как можно лучше: варила суп из курицы, жарила яичницу с ветчиной, приносила только что сбитое масло, ломоть хлеба с медом.
– Холодно здесь и сыро, солдатик ты наш… – говорила она. – Ты побольше ешь – все теплее будет…
В местечке у аптекаря работала кухаркой дальняя родственница невестки. Невестка наконец уговорила помочь им. Та стала союзницей, сама не зная, кому помогает. И Людвикас получал лекарства: порошки – принимать каждые два часа, бурую горькую жидкость – по столовой ложке три раза в день, и еще лекарства, помогут или повредят – никто достоверно не знал… Выбирая лекарства, кухарка сама невинно спрашивала провизора, доктора и фельдшера, что делать, если человек лежит в жару, если нога гноится, если крови много утекло…
Людвикас, лежа в ящике под камнями, очень ослаб. Проснувшись, он слышал, как шлепают рядом лягушки. Иногда они заползали ему на руку или прыгали на горячее лицо. Его одежда провоняла плесенью, гниловатой сыростью, прокисшим потом.
Через неделю ранним утром явилась полиция.
Собака отчаянно лаяла, неистовствовала на цепи. Людвикас припал ко дну ящика и тихо лежал. Маленькая щель в камнях была его единственным окошком.
Полицейские окружили хату. Они обыскали всюду, отодрали доски пола, лазили в печку, обшарили чердак, хлев, дровяник, гумно и клеть, истыкали штыками землю в цветнике, вдоль и поперек исходили ржаное поле.
Между ними вертелся и старик Чичирис. Он якобы зашел за рубанком и, как лисичка, крадучись, брел по саду, огороду.
Начальник полицейского участка Ряпшис и гестаповец, закончив обыск, сели на груду камней. Людвикас слышал каждое их слово.
Ряпшис оправдывался – сведения достоверные. Вот человек, тот босоногий старик, нередко видел жену Пакальнишкиса в аптеке, хотя дома у них никто не болеет…
Немец приказал выставить засаду. Пусть несколько ночей караулят за изгородью огорода.
Когда нежданные гости убрались, Стяпонас пришел посидеть на груду камней и выкурить трубку. Услышав, что Людвикас узнал, он взбеленился.
– Ах ты, старая падаль!.. От Чичириса всегда разит гнилью. Видно, придется ему косточки пересчитать. Или же язык вырвать… – А уходя, ободрил брата: – Держись, Людвикас… Нам ничего не осталось… Или все погибнем, или вернем себе счастье…
Ах, как хотелось Людвикасу в этот момент обнять своего угрюмого старшего брата и крикнуть: «Стяпонас! Теперь мне не стыдно было бы привести в этот дом Алоизаса Вимбараса!»
Залаяла собака. Тропинкой мимо капустного поля плелся в усадьбу почему-то унылый Чичирис.
– Осень рад, соседуска, сто нисего и никого не насли…
– Видишь? – показал Стяпонас Чичирису старый развесистый у клети вяз.
– Визу, а сто тут такого?
– На нем тебя повесят… Прямо за твой длинный язык… А теперь беги отсюда не оборачиваясь – сейчас возьму дубину, кости тебе почесать…
– Озверели люди!.. – пискнул в испуге Чичирис и сейчас же дал драла из усадьбы. – Содом и Гоморра в святой Литве! – кому-то угрожая, размахивал он кулачком.
Вечером у забора усадьбы Стяпонаса показались два парня в зеленых маскировочных плащах. Они держались поодаль, избегали встреч с людьми, курили сигареты, пряча их в горсти.
Три дня Людвикас голодал в своем укрытии.
Прошло еще немного времени. Ноги у Людвикаса немного зажили. Он мог уже вставать и ночью даже ходил по саду…
Стяпонас собрался увезти брата. Взял мешки, набил их мякиной, с вечера смазал дегтем колеса. На рассвете Людвикас лег ничком в повозку. Стяпонас наложил на него мешки с мякиной и, перекрестившись, сев на передке, тронул вожжами лошадь. Не спеша проезжал он деревню, спокойно здороваясь с соседями.
У развалившегося забора Чичирис что-то тесал.
– На мельнису? – осведомился старик.
– На мельницу… – ответил Стяпонас, хлестнув лошадку кнутом. – Но-о!..
– Вкусный будет хлебес, хотя твоя розь была плоховата… – прошамкал Чичирис. – И на базаре будесь?
– И на базаре…
– Стобы немного попоззе – я бы тозе с тобой поехал…
– Доберешься и пешком, не ахти какой барин…
Повозка покатилась под гору, колеса загромыхали по мосту.
Стяпонас остановился, как они договорились, у Волчьего рва.
– Ну, прощай, Людвикас… – как-то тихо и грустно сказал Стяпонас, оглядывая похудевшего брата, который довольно ловко выбрался из повозки и перекинул автомат через плечо. – Бросил ты плуг, что с тобой поделаешь… – продолжал брат. – Как-нибудь и один справлюсь, пока не вернешься. На страду толоку созову… Мать, дети помогут… Только не лазь ты там вслепую! Если даешь кому-нибудь по загривку, то уж так, чтобы самому вдвое больше не получить…
Садясь в повозку, Стяпонас еще раз посмотрел на брата, словно хотел запомнить его, потом опустил голову и, не глядя в глаза, спросил:
– А куда идти – тропинки хорошо знаешь? Один опять не останешься?
– Да уж… – произнес Людвикас и как-то необычно заморгал. Не желая показать своего волнения, он помахал рукой, повернулся и быстро зашагал в сторону леса.
Людвикас искал глазами далекое, забытое дупло.
Сохранился ли на старом месте секретный почтовый ящик?
ПОЕЗДКА НА ЗМЕИНОЕ БОЛОТО
Я сидел в маленькой провинциальной чайной и ел норвежскую селедку с горячей картошкой, запивая жиденьким каунасским пивом. Отворилась дверь. Вошел хорошо сложенный, сурового вида путник. В темно-синем комбинезоне, в кожаном шлеме, в очках мотоциклиста. За плечами у него был брезентовый рюкзак. Громко стучали подбитые подковами каблуки.
Все с любопытством посмотрели на вошедшего. В этом отдаленном местечке незнакомым интересуется каждый.
Незнакомец приподнял очки. Тут я его узнал. Прораб-мелиоратор Гелгаудас, с которым я недавно встретился в Каунасе и сыграл партию на бильярде. Хорошо катает белые шары!..
– Куда едете?
– К реке Скряудупис, за Змеиным болотом. Наш участок!..
Я обрадовался. И мне в ту сторону. Жду не дождусь грузовика мелиораторов.
– Подвезу, – сказал Гелгаудас, нагибаясь над тарелкой с горячей фасолью.
– Может, бутылочку вина? – предложил я своему попутчику.
– Нет. Сам правлю машиной. А кроме того – рабочее время.
Через несколько минут я удобно устроился на заднем седле мотоцикла. Гелгаудас прикрыл лицо очками, и мы рванулись с места.
Мотоцикл понесся по извилистой проселочной дороге. Мимо проплывал старый лес.
Пятнадцать лет назад мне приходилось бывать в этих местах. Помню заваленные снегом трясины Змеиного болота, скованную льдом реку Скряудупис, унылый, таинственный лес. Наша поездка тогда была странной, наугад, без дороги. Морозным зимним вечером мы заблудились в лесу и поехали, ломая автомобильными колесами сухой ледок лужиц. Напрасно развертывали карту. Кругом – никаких усадеб. А мороз крепчал, наступала темнота, вокруг был незнакомый и дремучий лес.
Лишь в полночь мы увидели маленькие, как волчьи глаза, первые огоньки селения Райстине. Остановили нас солдаты. Офицер повел в жарко натопленную избу. Долго и с удивлением он смотрел на наши лица и документы.
– И вы проехали этой дорогой? Только что, ночью? Благодарите свою звезду!
– Что же случилось?
– Разве не видели на обочине обломков грузовой машины?
– Да, заметили какую-то кучу железного лома, но ведь через Литву прокатилась война – мало ли осталось разбитых и поврежденных машин? Кто их сосчитает!
– Там лежит наш грузовик с печеной картошкой. Вчера утром заброшенные немцами диверсанты сожгли его, а шофера убили. Диверсанты разгуливают по окрестности, которую вы, товарищи корреспонденты, только что проехали.
По спинам у нас пробежали мурашки.
Офицер закончил:
– Диверсанты окружены. Никуда не уйдут. Они теперь там, при дороге, скучились… Но ненадолго…
Как это все было давно. Пятнадцать лет!
Мотоцикл несколько раз подпрыгнул, налетев на корни, и мотор заглох. Он храпел, покашливал, трещал, наконец совсем умолк. Гелгаудас повернулся ко мне, виновато посмотрел и горько усмехнулся. Но тотчас же, полный решимости, принялся хлопотать вокруг машины, что-то отвертывал, закручивал, разбирал. Куча разных железок быстро росла на постланном куске брезента. Я посмеивался: что водитель разберет мотор, а потом соберет – полтора.
Ремонт затянулся. Я лежал на постели из зеленого мха. Слушал, как ветер шуршит в ветвях деревьев. Груды белых облаков накрывали старый лес. Торжественно и величественно дышала природа. Сколько она видела запутанных человеческих судеб, сколько горя, обмана, ненависти и крови…
Разве так легко убежать от прошлого? Взять хотя бы жителей Райстине, которых я встретил тогда… Давно это было, пятнадцать лет назад…
– Где волостное начальство? – спросили мы офицера. – Нам нужно его найти.
– Парторга вы не встретите. Его убили и сунули под лед Скряудуписа. Мы нашли только его планшетку, лужицу крови и простреленную шапку… Весною, может быть, река отдаст труп.
– А председатель?
– Где он ночует, и не знаю. Каждую ночь в другом месте. Завтра, должно быть, придет… Встретитесь!
Мы сидели за столом из еловых досок. Мерцала коптилка, мы делали пометки в своих записных книжках. Кое-что нам рассказывал хозяин хаты, крестьянин лет пятидесяти, с высоким лбом, с зачесанными кверху светлыми волосами. Не ложился спать и старичок с редкой седой бородкой, большими, водянистыми и слезящимися от дыма коптилки глазами. Он внимательно слушал нас, иногда вставляя:
– Мне девяносто три… Честь была бы для всей деревни, если дотяну до сотни… Но страшные теперь времена… Вряд ли выдержу.
– Не понимаю… – не обращая внимания на старичка, говорил хозяин. – За что они нашего парторга? Сердце разрывается. Человек вернулся из России… Храбро воевал, руки лишился… Мог остаться в городе. А он на наше Змеиное болото пришел. О хлебе, о канавах осушительных, о школе, то и дело толковал. А ему за это – пуля в затылок. И под лед.
– Кто же убил?
Крестьянин пожал плечами:
– Разве порядочный человек поднимет руку? Кое-кто видел здесь Куприйонаса… Сорок гектаров, мельница, лавка в Райстине. Только ему одному разговоры о новом поперек горла были. Он как букашек давил раньше бедняков… Всем своим детям дал в городе образование, а нашим приходилось довольствоваться лягушечьим кваканьем в болотах. Наши полоски дерюгой прикроешь. Всю зиму дети в хате сидят, обуться не во что. А Куприйонас даже на водочный склад за товаром в санях ездил, с бубенцами. Как перед ксендзом со святыми дарами, звякал колокольчик в честь его мошны…
Увидев, что я стал что-то записывать, крестьянин махнул рукой:
– Не пиши. Фамилии, милый, боже сохрани, не упоминай. Придет – убьет. Зубы у Куприйонаса как у хорька. А ведь хочется и нам дожить до новых времен, еще кое-что увидеть своими глазами, как парторг высказывал, – вечная ему память. Угробили его разбойники… И за что?
– За вас. И за детей, которые не имеют во что обуться и не ходят в школу.
Девяностотрехлетний старик перекрестился, а его сын подпер рукою подбородок и глубоко задумался.
За стенами избы в верхушках деревьев выл ветер, крылья сосен бились о ставни. Небо мешалось с землей, оплакивая незнакомого мне однорукого человека, проливавшего кровь за родину, отважно бившего гитлеровцев, вернувшегося в родную деревню с любовью к людям… И вот этой ночью он где-то лежит подо льдом реки Скряудупис… За веру в живого человека и его счастье, за щедрое, для других раскрытое сердце ему заплатили пулей из немецкого пистолета… Может, убийца и перекрестился перед тем, как идти в засаду. Или даже исповедался после того, как черная прорубь проглотила труп… И просил у неба благословения, чтобы жернова его собственной мельницы шумели, чтобы его сыновья и дочери поднимались по ступеням науки с приданым, выгодными сделками, прибыльными покупками-продажами, чтобы глубоко и удобно уселись они в казенные кресла.
А человек подо льдом уплывает дальше, а может быть, где и зацепился за водяные заросли и лишь весною выплывет. Тогда он поглядит, каковы его родные места, что делает простой человек, упорно ли он защищает свое счастье.
Его глаза, хоть и безжизненные, увидят.
Его сердце, хоть и мертвое, забьется.
Его рука, хоть и окоченевшая, поднимется, приветствуя родную землю.
А может быть, он и не умер?
На следующий день около полудня пришел и председатель волостного исполкома в сером полупальто с порванным рукавом. Впалые глаза под черными густыми бровями блестели тревогой. Он снял обшитую заячьим мехом шапку, сел за тот же стол, что и мы, и хмуро улыбнулся. Следом за ним вошла вислоухая собака и легла под столом.
– В нехорошее время вы приехали, – сказал председатель. Голос у него был грубый, глухой – как у простуженного человека.
– Стреляют?
– Стреляют, сволочи… – ответил он и уставился на чисто вымытую столешницу.
Нижняя губа у него дрожала. Он был сам не свой.
Землю они уже поделили. Распределили плуги и лесоматериал, дали безземельным коров, лошадей, телеги. Не забыли про семена на весну. А вчера в саду школы собрали толоку и обвязали фруктовые деревья. Много осенью посажено новых деревцев. И у большака молодежь садила… Советскими деревьями их назвала.
– Деревья – это жизнь, – сказал наш новый знакомый. – Прохвосты их ломают, а мы садим… А деревья любить нас научил Таурагис, здешний учитель. «Деревья – это жизнь, – говорил он. – Всех побегов не переломаешь».
Хозяин избы встал и куда-то вышел.
Таурагис… Видно, дорога моему собеседнику эта фамилия.
Таурагис устроил в Райстине школу. А кругом был земельный голод – крестьяне утопали в болоте, где лишь кулики прыгали с кочки на кочку. Все говорили о парцелляции имения. К каждому участку протягивались жадные, стосковавшиеся по хлебу руки. Но имения никто не делил. Только для школы была отрезана полоска. Таурагис собрал толоку и насадил прекраснейший фруктовый сад. Деревца укоренились. А летом, когда Таурагис был в отпуску, крестьяне ночью вырубили сад. Мол, земля должна хлеб рожать, хлеба не хватает. Вернулся Таурагис – а там лишь кладбище черных кольев. Оплакивал учитель свой сад. Но он не покинул деревни, все начал сызнова.
– Вы темные как ночь… – говорил Таурагис. – Но я вас люблю… И никуда не пойду, останусь здесь. Буду тянуть лямку с вами до своей могилы. Все мы можем ошибаться…
– Тогда я еще ученическую куртку носил, сам сажал эти деревца… И Таурагиса помню, словно он сейчас за этим столом сидит… – сказал председатель.
– А где этот учитель? Жив еще? – спросил я.
– Разве тогда долго могли жить те, которые думали не о себе, а о других? Скончался он в тюрьме. Засудили за коммунизм. Дожил до сорока и умер в арестантской одежде. Положили его в некрашеный гроб и похоронили где-то на кладбище без надписи… Приезжайте весною… Цветут, шелестят деревья. И словно живые говорят – никто нас не уничтожит… Одно падет, другое встанет.
– А теперь вам трудно? – напрямик спросил я председателя.
– Нужно… – ответил он коротко и серьезно. – Моего предшественника убили. Может быть, и для меня черный день настанет. А нужно! Бросить всё и уйти не имеем права.
Прощаясь, председатель крепко пожал мне руку, посмотрел на меня глубокими глазами из-под густых бровей. До сих пор не забыть этого взгляда! Мне показалось, что я вижу и огорчение, и вызов, и небывалую решимость.
Может быть, мы все такие, когда нам грозит смертельная опасность?
Вернулся хозяин. Он рассказал, что с самого утра жители ужасно взволнованы. Вчера, по дороге из школы, исчез сын председателя. Председатель – вдовец, жена умерла при родах, единственной его радостью был шустрый и способный мальчик. Пареньку было двенадцать лет. Первый ученик в классе. И вот пропал бесследно…
Старичок слез с печи, он очень удивлялся, что отец пропавшего мальчика только что был здесь, беседовал со мною и ни словом не обмолвился о своем несчастье.
– Ну и скрытный… – прошептал старик. – А он мог первым сказать нам о своем горе, своей боли…
– А может, волки? – произнес мой попутчик фотограф. – Под Мажейкяй растерзали они девочку… Только весною, когда снег растаял, нашли ее деревянный ранец-короб и кожаные туфли.
– Волки, да не той породы… Почтальон издали видел… Какой-то мальчик шел между двумя вооруженными. Еле-еле ноги передвигал… В лес повели. Аминь!
И крестьянин, даже не сняв ушанки, бросился к ведру и жадно стал пить холодную воду.
Старик прошептал:
– Ах, господи, да чистое светопреставление! Не прожить мне столько, сколько положено…
Вот как встретили нас пятнадцать лет тому назад Райстине и леса вокруг Змеиного болота.
Позже дороги завели меня в другие места Литвы. Слыхал я много других запутанных, страшных историй. Но часто мне вспоминался человек, с которым я говорил про сад, деревья и новые их ростки… А потом до меня дошла весть о том, чего мне так не хотелось бы услышать. Председатель Райстинского исполкома – храбрый защитник обездоленных – принял последний бой. Гранатой ему оторвало ногу. Лежа в озере собственной крови, он стрелял до последнего патрона. Труп его бандиты привязали к лошади, долго тащили по дороге и лишь на рассвете бросили на перекрестке.
Но разве погибла новая Литва?
– По коням! – весело крикнул Гелгаудас, починив мотоцикл. Пучком мха чистил он свои запачканные маслом руки.
Наша «лошадка» мчалась по извилистой лесной тропе. Из орешника выскочила тонконогая серна, прыгнула наперерез дороги и, одурманенная страхом, вытянув шею, понеслась во всю прыть через валежник.
– Эй! Эй! Эй!.. – весело крикнул водитель. – Куда бежишь, красавица?
Сквозь чащу мелькнул просвет. Показалась поляна с кривыми и чахлыми ольхами, с широкими простынями зеленых папоротников.
Узкая лесная тропа исчезла, вливаясь в дорогу, которую проторили тракторные гусеницы и шины грузовиков. В дорожных ямах были навалены ветки, гравий и сухие комья глины.
Могучие лемехи, как ножами, вырезали глубокие рвы, подняли насыпи, топкое болото превратилось в сухую, потрескавшуюся землю, кое-где заваленную сухими ветками и грудами пней.
За березняком громыхали машины. Их железные шапки то исчезали, то опять появлялись. Казалось, невидимые руки поднимают их и приветствуют нас.
Гелгаудас остановился, поднял очки и весело окинул взглядом залитую солнцем, расцвеченную зелеными лоскутами, изборожденную каналами равнину.
– Змеиное болото! – произнес он торжественно. – Земля хлеба, кукурузы и пастбищ. Босыми ногами можно ходить. Ни одной змеи!
Я не вытерпел и рассказал ему, кого здесь встречал, видал, что слыхал пятнадцать лет тому назад.
Гелгаудас вдруг побледнел. На его здоровом, загорелом лице выступил пот. Он смотрел на меня влажными глазами, с выражением испуга и боли.
– Это был мой отец… – сказал он тихо. – А мальчик, которого увели в лес, в это приболотье, – я сам… Садитесь!
Ничего больше не объясняя, он повез меня, одурелого от удивления, дальше, по осушенному болоту. Остановились мы около березняка, который, словно островок, сохранился в пустоши. Гелгаудас соскочил с мотоцикла. И побежал к березняку.
– Которое из этих деревьев – не помню. Но это здесь… – сказал он твердо, – у одной из этих берез – они тогда были маленькие… А тайное логово сына Куприйонаса находилось на том холме. Их было четверо. Четверо взрослых. Один из них – немец-десантник. Они долго расспрашивали меня про школу и учителя, про отца, а потом, сгрудившись, долго шептались. Баварец непременно хотел видеть рядом со мной и отца. Но как до отца доберешься? Они даже поругались. Солдаты в белых плащах и с лыжами уже окружали банду. За Змеиным болотом слышалась пальба. Бандитам приходилось спешить. Куприйонас сказал:
– Такие безгрешные попадают прямо в царство небесное. Помолись, мальчик. Полетишь, как ангелочек… Все ангелы белые, а ты красный.
Меня подвели к этим березам. Куприйонас, немец и еще какой-то парень – у него в кармане вместе с пригоршней патронов были молитвенник и четки.
– Нагни, Юргутис, березу… – велел Куприйонас парню.
Тот, стиснув зубы, стоял в стороне.
– Живее, живее… Только выбери гибкую…
Сгорбившись парень поплелся по снегу к березам. Ногой он лягнул ствол – снег посыпался. Потом вдруг обернулся, приподнял автомат, и сквозь сыплющиеся хлопья полетели молнии выстрелов. Куприйонаса он уложил наповал, а баварец еще некоторое время корчился и целовал землю, на которую попал в помощь родичам Куприйонасов.
– Беги, мальчуган! – воскликнул парень. – Шпарь и не оборачивайся…
Позади грянул взрыв гранаты, а впереди я слышал стрельбу. Под ногами хлюпали «окошки» Змеиного болота. Как я выкарабкался, сам не знаю… Помню – солдаты завернули меня в палатку, положили на лыжи и тащили до местечка. Тот парень шел рядом.
…Возле нас тихо шелестели березы. Высокие, раскидистые, красивые. По валу, который опоясывал пустошь, медленно шел экскаватор. Он казался маленьким, как черный жучок, в этих широких, красноватых болотах, расцвеченных ярко-зелеными лоскутами.
Далеко, на другом краю, среди аира стояло несколько журавлей. Подняв клювы, они наблюдали, как медленно движется машина.
Было тихо. Жарко. Самый полдень.
