Текст книги "Перст указующий"

Автор книги: Йен Пирс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Я возмущенно потряс головой.

– Нет, тут другое – я это чувствую, – сказал я. – Почему он с такой охотой поверил, что мой отец, его лучший друг, повинен в подобном преступлении? Что ему сказали? Кто сказал?

– Может быть, тебе следует спросить у него?

– Именно это я и намерен сделать, когда буду готов. Но сначала я должен кое-что уладить.

Сару Бланди я встретил поздно в тот же вечер после долгого ожидания. Сначала я намеревался посетить ее лачугу, но потом подумал, что против матери с дочерью вместе мне не устоять, и потому простоял в проулке добрый час, прежде чем она вышла из двери.

Не скрою, когда я приблизился к ней, сердце у меня колотилось, а ожидание ввергло меня в скверное расположение духа.

– Мисс Бланди, – сказал я, подходя к ней со спины.

Она стремительно обернулась и попятилась, а ее глаза тотчас запылали злобной ненавистью.

– Не подходи! – крикнула она, и ее рот безобразно оскалился.

– Я должен поговорить с вами.

– Мне нечего сказать тебе, а тебе – мне. Теперь оставь меня в покое.

– Не могу. Я должен поговорить с вами. Прошу вас, выслушайте меня.

Она покачала головой и повернулась, чтобы продолжить свой путь. Как ни омерзительно мне было, я обогнал ее, остановился перед ней и принял самое умоляющее выражение, какое только мог.

– Мисс Бланди, молю вас. Выслушайте меня.

Быть может, выражение моего лица было более убедительным, чем я полагал, так как она остановилась и с вызывающим взглядом, в котором я с радостью заметил и некоторый страх, сказала:

– Ну? Я слушаю. Говори, а потом оставь меня в покое.

Я глубоко вздохнул и лишь тогда принудил себя произнести:

– Я пришел испросить у вас прощения.

– Что?

– Я пришел испросить у вас прощения, – повторил я. – Приношу свои извинения.

Но она молчала.

– Вы принимаете мои извинения?

– А для чего?

– Нет, вы должны их принять. Я настаиваю.

– А если я откажусь?

– Не откажетесь! Вы не можете отказаться!

– Могу, и очень просто.

– Почему? – вскричал я. – Да как ты смеешь разговаривать со мной таким образом? Я пришел сюда как джентльмен, хотя у меня не было в том никакой нужды, и унизился, признав, что виноват, а ты смеешь мне отказать?

– Возможно, ты родился джентльменом; и в этом твоя беда. Но я не знаю никого, чьи поступки были бы более низкими. Ты надругался надо мной, хотя я не давала тебе никакого повода. Затем ты распустил про меня гнусные и злокозненные слухи, так что я лишилась места, а на улицах мне кричат оскорбительные слова, называют шлюхой. Ты отнял у меня доброе имя, а взамен предлагаешь только свое извинение, бессмысленное и совсем не искреннее. Если бы ты чувствовал свою вину всей душой, я бы сразу его приняла, но это не так.

– А ты откуда знаешь?

– Я вижу твою душу, – сказала она, и ее голос вдруг понизился до шепота, от которого у меня кровь застыла в жилах. – Я знаю, что она такое и какова она. Мне дано слышать, как она шипит в ночи, и ощущать вкус ее холода днем. Я вижу, как она горит, и соприкасаюсь с ее ненавистью.

Нуждался ли я – да и кто угодно другой – в более откровенном признании? Хладнокровие, с каким она доказала свою колдовскую силу, очень меня испугало, и я постарался ощутить раскаяние, как она требовала. Но в одном она была права, никакого раскаяния я не испытывал, и ее демоны дали ей увидеть это.

– Ты заставляешь меня страдать, – сказал я в отчаянии – Довольно!

– Как бы ты ни страдал, это меньше того, чего ты заслуживаешь, пока не переменишься по-настоящему.

Она улыбнулась, и у меня перехватило дыхание от выражения ее лица. Ибо оно подтвердило все, чего я страшился. Более безоговорочного признания своей вины не слышал ни один суд, и мне оставалось только пожалеть, что вокруг не было ни единого свидетеля. Девка увидела, что я догадался, так как задрала лицо и захохотала.

– Оставь меня в покое, Джек Престкотт, не то тебе будет еще хуже. Ты не можешь разделать того, что сделал, слишком поздно, но Господь карает тех, кто грешит и не кается.

– Ты смеешь говорить о Господе? Да как ты можешь хотя бы поминать Его имя? – вскричал я в ужасе от такого богохульства. – Кто ты для Него? Говори о своем господине, ты, блудная ведьма!

Тут же ее глаза потемнели от неистовой злобы, она шагнула вперед, ударила меня по лицу, ухватила за запястье и притянула мое лицо к своему.

– Никогда не смей, – прошипела она черным голосом, более похожим на голос какого-нибудь ее колдовского прислужника, чем на ее собственный, – никогда не смей разговаривать со мной так.

Потом она оттолкнула меня, грудь у нее вздымалась от ярости, и я тоже еле переводил дух после неожиданного на меня нападения. Затем, уставив на меня угрожающий палец, она ушла, оставив меня дрожать посреди пустого переулка.

Не прошло и часа, как меня скрутила жестокая боль во внутренностях, так что я скорчился на полу, и меня столь сильно рвало, что я даже не мог застонать от боли. Она возобновила свои нападения!

Об этом деле я говорить с Томасом не мог, на его помощь тут надеяться было нельзя. Сомневаюсь, что он вообще верил в духов; и уж конечно, полагал, что единственный подобающий способ защиты от них – это молитва. Но я-то знал, что одних молитв тут мало. Мне спешно требовалась контрмагия, а обрести ее надежды не было никакой. Что я мог сделать? Нагнать Бланди и учтиво попросить ее помочиться в сосуд, которым меня снабдил Грейторекс? Навряд ли бы я преуспел, равно у меня не было никакого желания вломиться в ее лачугу в поисках того, через что она, по убеждению ирландца, накладывала на меня свои чары.

Тут мне следует особо указать, что мой пересказ разговора с Бланди точен во всех подробностях; да и как же иначе, если каждое ее слово навсегда врезалось мне в память? Упоминаю я про это потому, что он содержит подтверждение всего, что было мне уже известно, и оправдание того, что произошло затем. Для сомнений или неверных истолкований места нет: она пригрозила мне худшим, как еще могла она вредить мне, чем через колдовство? Мне не требуется ни приводить свои доводы или что-то доказывать: она сама добровольно, когда ее никто не принуждал, призналась в этом и незамедлительно исполнила свою угрозу. С этого мгновения я уже твердо знал, что вступил в бой, который завершится гибелью либо ее, либо моей. Я говорю это без обиняков, чтобы стало ясно, что у меня не было выбора в моих действиях. Я был загнан в угол.

Вместо Томаса я пошел повидать доктора Грова, так как знал, что он все еще хранит веру в экзорцизм. Как-то, когда мне было пятнадцать лет, он прочел нам целую проповедь об этом, услышав про колдовство в Клинтоне неподалеку. Он сурово предостерег нас от игр с дьяволом и в тот же вечер весьма нежданно и милосердно помолился с нами о душах тех, кого подозревали в сговоре с силами тьмы. Он объяснил нам, что непобедимость Господа легко отразит происки Сатаны, если к ней искренне воззовут те, кто предал себя в руки Его; и пуритан он порицает еще и за то, что, отвергая обряд экзорцизма, они не только принижают священнослужителей в глазах простонародья (которое продолжает верить в духов, что бы там ни говорили их пастыри), но и отказываются от важного оружия в нескончаемой борьбе.

Я не видел его почти три года, если не считать того раза, когда, идучи по Главной улице, заметил его вдалеке, и был весьма удивлен, когда теперь увидел его вблизи. Судьба обошлась с ним милостиво. Мне помнился исхудалый человек в потрепанной одежде, висевшей на нем, как на вешалке, и со скорбным выражением лица. Теперь же передо мной был толстяк, который, очевидно, старался наверстать потерянное время во всем, что касалось еды и питья. Мне нравился Томас, и я желал ему всяческого добра, но почувствовал, что он ошибается, полагая, будто Гров не годится в пастыри Истон-Парвы. Я прямо-таки увидел, как после отличного обеда и бутылочки вина он вперевалку шествует в церковь, чтобы прочитать проповедь своим прихожанам о добродетели, именуемой умеренностью. И они будут любить его, так как всем нравится, когда по складу характера человек соответствует месту, которое отвела ему жизнь. Приход, почувствовал я, будет более счастлив под духовным управлением Грова, нежели Томаса, пусть над ним и будет меньше витать грозный страх Божьих кар.

– Я рад, что нахожу вас в добром здравии, доктор, – сказал я, когда он впустил меня в комнату, так же уставленную книгами и так же заваленную бумагами, как когда-то его комната в Комптон-Уинейтсе.

– А как же, Джек, а как же! – воскликнул он. – Мне ведь больше не нужно учить сопляков вроде тебя. А с Божьего соизволения так очень скоро и никого учить больше не понадобится.

– Поздравляю вас с избавлением от кабалы, – ответил я, а он кивнул, приглашая меня убрать стопку книг со стула и сесть. – Такое улучшение вашего положения должно быть вам по вкусу. Из семейного капеллана в члены факультета Нового колледжа – большой шаг для вас. Хотя мы и благодарим Господа за ваши прежние невзгоды. Иначе как мы могли бы обзавестись столь ученым наставником?

Гров крякнул, довольный комплиментом, но и подозревая, что я над ним подшучиваю.

– Да, это поистине большое повышение, – сказал он. – Хотя я весьма благодарен сэру Уильяму за его доброту. Не прими он меня в свой дом, я бы умер с голоду. Не самое счастливое время для меня, как, полагаю, вам известно. Впрочем, оно оказалось несчастливым и для вас. Уповаю, жизнь студента вам более по нраву.

– Да, вполне, благодарю вас. То есть была. Но сейчас я попал в большую беду и должен просить вашей помощи.

Такой прямой ответ, казалось, встревожил Грова, он с участием осведомился, в чем было дело. И я рассказал ему все.

– И кто эта ведьма?

– Девка по имени Сара Бланди. Вижу, вам известно это имя.

Едва я ее назвал, Гров потемнел и насупился, и я подумал не лучше ли мне было бы промолчать. Однако я поступил верно!

– Недавно она причинила мне большое огорчение. Великое огорчение.

– А, да, – сказал я неопределенно. – Я слышал кое-какие клеветы.

– Неужели? Могу я спросить, от кого?

– Пустое. Всего лишь сплетни за кружкой пива. Некий Вуд. Я тотчас сказал ему, что его слова постыдны. Еще немного, и я закатил бы ему пощечину, если сказать правду.

Гров снова крякнул, потом поблагодарил меня за мою доброту.

– Мало кто дал бы такой достойный отпор, – коротко сказал он.

– Но, как видите, – продолжал я развивать достигнутое, – она опасна, с какой стороны ни взглянуть. Все, что она ни делает, чревато бедами.

– Астрология подтверждает колдовство?

Я кивнул:

– На Грейторекса я полагаюсь не вполне, однако он неколебимо убежден в том, что на меня было наложено заклятие и что сила ее очень велика. Кроме нее, наложить заклятие просто некому: насколько мне известно, ни у кого другого нет причин питать ко мне вражду.

– Вы подвергались нападениям в голове и в нутре, так? А еще животных, и вам были сонные видения?

– Несколько раз. Именно так.

– Но если не ошибаюсь, вы страдали головными болями еще в детстве? Или память мне изменяет?

– Головные боли бывают у всех, – сказал я. – И не думаю, что мои были такими уж сильными.

Гров кивнул.

– Я чувствую, что ваша душа в треволнениях, Джек, – продолжал он мягко. – И это меня огорчает, ведь вы были беспечным ребенком, хотя своенравным и непокорным. Скажите, что вас гнетет? Почему на вашем лице застыл гнев?

– Я же проклят!

– Но кроме того? Вы ведь знаете, что дело не только в этом.

– И мне нужно вам объяснять? Вам не могут не быть известны бедствия, обрушившиеся на нашу семью. Ведь вы прожили у сэра Уильяма Комптона достаточно долго.

– Вы имеете в виду вашего батюшку?

– Разумеется. И особенно меня гнетет то, что члены моей семьи и особенно моя мать, желают забыть обо всем, что произошло. Память о моем отце очернена этим обвинением, и никто, кроме меня, словно не видит надобности вступиться за него.

Мне кажется, я неверно судил о Грове, так как по-детски страшился встречи с ним, словно опасаясь, что прошедших лет как бы не было вовсе и он вновь возьмет в руки розги; к счастью, он более видел во мне взрослого, нежели я чувствовал себя таким. Вместо того чтобы указывать, как мне следует себя вести, или выговаривать мне, или давать советы, которые я не желал выслушивать, он вообще почти ничего не говорил, а только слушал меня, пока мы сидели в его комнате, где все больше сгущались сумерки, и даже не встали зажечь свечу с наступлением вечера. Правду сказать, я даже не представлял себе, сколько бедствий меня поразило, пока не перечислил их тогда в Новом колледже.

Быть может, столь молчаливым Грова сделала его религия, так как, не будучи папистом, он все-таки веровал в исповедь и втайне отпускал грехи тем, кто искренне этого искал и на чье молчание он мог положиться. Мне даже пришло в голову, что захоти я, то мог бы в эту самую минуту навсегда положить конец его надеждам и обеспечить Томасу желанный приход. Достаточно было бы улестить его, чтобы он меня исповедал, а затем донести на него надлежащим властям, как на тайного католика. Тогда бы его сочли слишком опасным и не поручили бы его заботам приход.

Но я так не поступил, и, возможно, это было ошибкой. Я подумал, что Томас молод, и в свое время для него найдется новый вакантный приход. Юности (как я знаю ныне) естественно быть торопливой, однако честолюбивые желания легко должны умеряться смирением, а пылкость – почтительностью к старшим. Тогда я, разумеется, так не считал, однако льщу себя мыслью, что решение пощадить Грова, которого я с такой легкостью мог бы выставить на позор, не было нашептано своекорыстием.

Да, конечно, маленькая толика своекорыстия за этим крылась, как я не премину открыть. Правду сказать, позднее я дивился таинственным путям Провидения, которое направило меня к Грову, ибо мои бедствия привели меня к спасению и превратили гнетущее меня заклятие в орудие моего успеха. Поистине дивно, как Господь берет зло и обращает его в благо и использует тварь, вроде Бланди, дабы открыть сокровенную цель, прямо противоположную замышлявшейся погибели. Я верую, что теперь, когда великих пророков миновал, именно подобные случаи являют нам истинные чудеса.

Ибо Гров вновь начал обучать меня замечательному способу доказательств «за» и «против», и никогда еще я не получал урока прекраснее. Да если бы мои университетские наставники были столь же искусны, так, возможно, я более прилежно взялся бы за изучение юриспруденции, так как благодаря Грову я понял, пусть мимолетно, каким пьянящим может быть построение аргументов. В прошлом он ограничивал свои наставления фактами и беспощадно вбивал в нас правила грамматики и все такое прочее. Теперь я был мужчиной и вступил в возраст, когда начинают мыслить логически (высокий дар, ниспосланный Богом только мужчине, тогда как детям, животным и женщинам по воле Бога в нем отказано), и он, поучая меня, обходился со мной, как с таковым. Он мудро применял диалектику ритора для исследования аргументов; он не копался в фактах, которые слишком болезненно отзывались в моей душе, и сосредоточился на моем изложении их, чтобы заставить меня осмыслить их по-новому.

Он указал (его доводы были слишком сложны, чтобы я точно сумел запомнить все стадии его рассуждений, а потому тут я излагаю то, что он говорил, лишь в общих очертаниях), что я представил argumentum in tres partes.[29]29
  Здесь: рассказ в трех частях (лат. ).


[Закрыть] Это правильно по форме, сказал он. Однако отсутствует решение проблемы, что означает неполноту в развитии, а следовательно, и в логике. (Написав это, я понял, что, видимо, был на уроках внимательнее, чем мне казалось, так как номенклатура схоластов всплывает в моей памяти с удивительной легкостью.) Так, primum partum[30]30
  Первая часть (лат. ).


[Закрыть] заключала несчастье с моим отцом. Secundum[31]31
  Вторая (лат. ).


[Закрыть] заключала мою бедность, так как меня лишили моего наследства. Tertium[32]32
  Третья (лат. ).


[Закрыть] заключала заклятие, на меня наложенное. Задача логика, указал он, состоит в решении проблемы и объединении частей в единое положение, которое затем может быть выделено и подвергнуто исследованию.

– А посему, – сказал он, – рассмотрите все заново. Возьмите первую и вторую части своего аргументума. Какие общие нити их связывают?

– Мой батюшка, – сказал я, – обвиненный и лишившийся своей земли.

Гров кивнул, довольный, что я помню основы логики и оказался готов изложить элементы положенным образом.

– Затем я, как страдающий сын. Затем сэр Уильям Комптон, управляющий нашим имением и товарищ моего отца по Запечатленному Узлу. Больше пока мне ничего на ум не приходит.

Гров наклонил голову.

– Недурно, – сказал он. – Но вы должны взглянуть глубже, ибо утверждали, что без обвинения – первая часть – ваша земля не была бы потеряна – вторая часть. Разве не так?

– Да, так.

– Ну а это прямая причинность или косвенная?

– Я что-то не понял.

– Вы постулируете второстепенный случай и исходите из того, что второе явилось косвенным следствием первого, но не исследовали возможности, не была ли связь обратной. Разумеется, вы не можете утверждать, что потеря земли вызвала опорочивание вашего отца, ибо это невозможно по времени и, следовательно, абсурд. Однако вы могли бы заключить, что предположительная потеря земли привела к обвинениям, а они, в свою очередь, стали причиной ее действительной потери: идея отчуждения породила реальность через посредство обвинений.

Я уставился на него в ошеломлении, так как его слова попали точно в цель: он выразил вслух подозрение, грызущее меня с той ночи, которую я провел в кабинете моего дяди. Возможно ли, что все обстояло именно так? Возможно ли, что обвинения, погубившие моего отца, были всего лишь порождением алчности?

– Вы говорите…

– Я ничего не говорю, – сказал доктор Гров. – А лишь указываю, что вам следует тщательнее обдумывать свои аргументы.

– Вы меня обманываете, – сказал я. – Вы, очевидно, знаете об этом деле что-то, чего не знаю я. Вы бы не направили мои мысли в это русло, если бы у вас не было на то веской причины. Я хорошо вас знаю, доктор. И ваши рассуждения, кроме того, подразумевают, что мне следует взвесить и другую возможность.

– Какую же?

– Такую, что звеном, соединяющим обвинение с отчуждением, была действительная виновность моего отца.

Гров просиял.

– Превосходно, молодой человек. Я весьма вами доволен. Вы мыслите с беспристрастностью истинного логика. Но не найдете ли вы еще чего-то? Мы, полагаю, можем исключить случайность несчастья – обычный довод атеистов.

Я размышлял долго и старательно, так как был доволен, что мной довольны, и хотел заслужить новые похвалы; на уроках они редко доставались на мою долю, и я испытал непривычную теплую радость.

– Нет, – сказал я наконец. – Это две главные категории, которые необходимо рассмотреть. Все остальное подчиняется двум альтернативным положениям. – Я немного помолчал. – У меня нет желания умалить возвышенность этой беседы, однако самые веские аргументы требуют фактов, как балласта. И у меня нет сомнений: рано или поздно вы укажете на их отсутствие в важнейших построениях.

– Вы начинаете говорить как адвокат, сударь, – заметил Гров, – а не как философ.

– Однако к этому случаю закон вполне приложим. Логика может продвинуть нас лишь на столько-то. И должен существовать способ сопоставить два указанные предположения – виновен мой отец или нет. А достичь этого с помощью одной лишь метафизики невозможно. Поэтому расскажите мне. Вам ведь известны какие-то обстоятельства.

– Ничего подобного, – ответил он. – Тут я должен вас разочаровать. Я видел вашего батюшку всего один раз, и хотя нашел его красивым и крепким человеком, но этого мало, чтобы судить его или хотя бы составить мнение о нем. И об обвинениях против него я услышал совершенно случайно, когда невольно подслушал, как сэр Уильям сказал своей супруге, что считает своим долгом сообщить известное ему.

– Что? – вскричал я, с такой яростью наклонившись в кресле, что, мне кажется, Гров перепугался. – Что вы слышали?

Гров посмотрел на меня с видом искреннего недоумения.

– Но ведь вы же, конечно, должны это знать? – сказал он. – Что сэр Уильям был тем, кто первым выступил с этими обвинениями? Вы же в то время жили в его доме. И должны были что-то слышать о происшедшем.

– Ни единого слова. А когда это случилось?

Он покачал головой:

– В начале тысяча шестьсот шестидесятого года, если не ошибаюсь. С большей точностью я вспомнить не могу.

– Что же произошло?

– Я в библиотеке искал нужный мне том, так как сэр Уильям разрешил мне свободно пользоваться книгами, пока я жил там. Библиотека не из лучших, но мне она представлялась маленьким оазисом в пустыне, и я часто пил там. Вы, разумеется, помните эту комнату. Она почти всеми окнами выходит на восток, но в глубине образует угол, где помещался кабинет, в котором сэр Уильям занимался делами имения. Я никогда его там не тревожил, так как, занимаясь денежными расчетами, он всегда приходил в неистовый гнев – слишком уж болезненно они напоминали ему, в какую нищету он впал. Все домашние еще много часов после этого остерегались попадаться ему на глаза. Однако в тот раз его супруга нарушила это правило, и вот почему я сейчас могу вам что-то рассказать. Видел я очень мало, а слышал далеко не все, однако дверь оставалась чуть приоткрытой, и в щель я увидел, что благородная дама стоит на коленях перед супругом и умоляет его тщательно обдумать то, что он собирается сделать.

«Мое решение принято, – ответил он вовсе не сердито, хотя и не привык отчитываться в своих поступках. – Мое доверие обманули, мою жизнь продали. Даже вообразить трудно, что человек мог так поступить, а что это сделал друг, и вовсе нестерпимо. Оставить это безнаказанным нельзя».

«Но ты уверен? – спросила миледи. – Нельзя в заблуждении бросить подобное обвинение такому человеку, как сэр Джеймс, вот уже двадцать лет твоему другу, чьего сына ты воспитывал почти как собственного. И ты должен помнить, что он непременно… что он должен будет вызвать тебя. И побежденным окажешься ты».

«Я не буду с ним драться, – ответил сэр Уильям, на этот раз с мягкостью, видя, как встревожена его супруга. – Я признаю, что оружием владею хуже. Но у меня нет ни малейшего сомнения в истинности моих обвинений. Предостережение сэра Джона Рассела не оставляет для них места. Письма, документы, записи о встречах он получал от Морленда; и подлинность многих я могу удостоверить сам. Я знаю его почерк и его шифр».

Тут дверь закрылась, – продолжал Гров, – и я больше ничего не слышал, но следующие несколько дней миледи пребывала в большом расстройстве, а сэр Уильям был занят более обыкновенного. В конце недели он тайно отбыл в Лондон, где, полагаю, представил свое обвинение и шифры приближенным короля.

Дослушав рассказ Грова, я чуть было не рассмеялся. Ведь я прекрасно помнил эти дни. Действительно, как-то утром сэр Уильям покинул дом и куда-то умчался на коне. И в предыдущие дни все домашние были в унынии, словно тело перенимает недуг головы, которая им управляет. И тут я вспомнил, как перед отъездом сэр Уильям позвал меня к себе и предупредил, что я должен буду вскоре уехать. Мне пора, сказал он, вернуться к моим родным, так как я уже не ребенок и должен приступить к выполнению моих обязанностей. Мое детство кончилось.

Однако обстоятельства моего отъезда из Комптон-Уинейтса не имеют отношения к моей истории, а мне следует завершить рассказ о моей встрече с доктором Гровом. В том, ради чего я к нему пришел, он отказался мне помочь. Не захотел совершить обряд экзорцизма: видимо, Бланди проникла в его душу, опередив меня, и так распалила его себялюбие, что он страшился подвергнуться осуждению в такое решающее для его карьеры время. Как я ни тщился, переубедить его мне не удалось, добился я только обещания, что он подумает, если я представлю ему более убедительные доказательства наложенного на меня заклятия. А пока он может лишь предложить мне помолиться со мной. Я не хотел его обидеть, но мысль о том, чтобы провести вечер на коленях, меня совсем не прельщала, а кроме того, полученные от него сведения взбудоражили все мои чувства, и я был готов на время забыть обо всем сверхъестественном. Важнейшим было то, что я получил новое звено в цепи коварного обмана и подробно расспросил доктора. «Документы, которые он получил от Морленда через сэра Джона Рассела». Это означало, что сэр Джон просто переслал их, получив от кого-то еще. Видимо, он был рад содействовать распространению слухов, но исходили они не от него. Верный ли это вывод? Доктор Гров ответил, что как будто бы да, однако, по его мнению, Рассел не сомневался в их достоверности. Но помочь мне отыскать, от кого они исходили, он не мог. Было от чего прийти в бешенство: одно слово Рассела избавило бы меня от множества хлопот, но его поведение в Танбридже свидетельствовало, что этого слова из его уст я не услышу никогда. Выйдя из комнаты Грова в Новом колледже, я решил, что настало время навестить мистера Вуда.

В спешке и волнении я упустил из виду одно важное обстоятельство, и только когда тяжелая, обитая гвоздями дверь дома Вуда на улице Мертон отворилась передо мной, вспомнил, что Сара Бланди – служанка его матери. Но к моему величайшему облегчению, дверь мне отворила не она, а мать Вуда, которую мой приход, казалось, рассердил, хотя час был еще не поздний.

– Джек Престкотт приветствует мистера Вуда и был бы весьма обязан, если бы он его принял, – сказал я и увидел, что она почти решила попросить меня уйти и не возвращаться, пока я не договорюсь заранее. Однако она смягчилась и жестом пригласила меня войти. Минуты через две Вуд спустился ко мне, тоже с весьма недовольным видом.

– Мистер Престкотт, – сказал он, когда с поклонами было покончено, – я удивлен, что вижу вас здесь. Жалею, что у меня не было времени приготовиться к чести вашего посещения.

Я пропустил мимо ушей это порицание и сказал, что дело не терпит отлагательства, а я пробуду в городе недолго. Вуд заворчал и – пустозвон эдакий – сделал вид, будто у него по горло всяких важных дел, но потом уступил и повел меня к себе в комнату.

– Я удивлен, что не вижу здесь эту Бланди, – сказал я, пока мы поднимались по лестнице. – Она ведь служит у вас, не так ли?

Вуд как будто смутился.

– Мы все обсудили, – сказал он, – и решили, что будет лучше отказать ей. Вероятно, наиболее разумное решение и, безусловно, наилучшее для доброго имени моей семьи. Тем не менее это меня не радует. Матушка к ней очень благоволит. Даже поразительно. Я никогда не находил этому объяснения.

– Может быть, ее околдовали, – сказал я как можно шутливее.

Вуд бросил на меня взгляд, показавший, что такая мысль и ему приходила в голову.

– Быть может, – сказал он медленно. – Странно, как мы все оказываемся в подчинении у наших слуг.

– У некоторых слуг, – заметил я, – и некоторые господа.

Его подозрительный бегающий взгляд выдал, что он понял порицание, но пожелал уклониться.

– Но, я полагаю, вы пришли не сетовать на то, как трудно подыскать хорошую служанку, – сказал он.

Я рассказал ему о моих затруднениях и кое-что о моей беседе с доктором Гровом.

– Я знаю, что эти свидетельства, предположительно те же, о каких мне говорил лорд Мордаунт, стали известны свету от сэра Уильяма. Я теперь знаю, что он получил их через сэра Джона Рассела от некоего Морленда. Так кто такой этот Морленд?

– Это, я полагаю, – сказал он, снуя по комнате, будто заблудившийся крот, перебирая одну кипу бумаг за другой, пока не добрался до нужной ему, – это, я полагаю, большой тайны не составляет. Думаю, это Сэмюэль Морленд.

– И он?

– Теперь он, насколько мне известно, сэр Сэмюэль. Что само собой весьма примечательно и дает пищу для размышлений. Чтобы удостоиться такой милости при его прошлом, он должен был оказать великую услугу. Такой услугой могло быть разоблачение предателя среди доверенных лиц короля.

– Или передача поддельных документов с якобы таким разоблачением.

– О, вполне, – ответил Вуд, кивая и шмыгая носом. – Да, вполне, так как Морленд славился тем, что можно назвать умением владеть пером. Некоторое время он работал у Турлоу, если не ошибаюсь, и даже попытался занять его место, когда Турлоу вышвырнули в последние дни Протектората, если я все помню правильно. Затем, мне кажется, он перешел к роялистам. Время, как всегда, выбрал с безупречной точностью.

– Так что возможность подделки документов не представляется вам нелепой?

Вуд покачал головой:

– Либо ваш отец был виновен, либо нет. Если нет, то требовалось найти способ создать иллюзию виновности. Но, думается, у вас есть только один способ выяснить это обратиться к самому Морленду. Он, мне кажется, живет где-то в Лондоне. От мистера Бойля я слышал, что он занимается гидравлическими машинами для осушения болот и тому подобным. И говорят, они весьма хитроумны.

Я чуть было не упал на колени, чтобы поблагодарить глупого коротышку за эти сведения, и не мог не признать, что Томас был прав, отрекомендовав его мне. Я ушел так быстро, как дозволяли приличия. И на следующее утро после ночи, которую мое лихорадочное волнение сделало бессонной, отправился в почтовой карете в Лондон.