Текст книги "Конфиденциальный источник"

Автор книги: Йен Броган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

В обеденный час магазин продуктов Мазурски всегда переполнен. Обычно меня это не раздражает. Не в сезон работать в Саут-Кингстоне совсем тоскливо: на шоссе нет машин, тротуары и магазины практически пусты. Приезжая в город, я с радостью растворяюсь в толпе незнакомых людей.

Однако в тот день я была бы рада отсутствию покупателей, потому что хотела поговорить с Барри, хозяином магазина и самым близким мне человеком в Провиденсе. Когда я вошла, он стоял за кассой. Барри подсадил меня на лотерейные билеты «Грин покер», и его искренне порадует мой выигрыш – пятьдесят долларов.

Я застала конец обеденного наплыва. Снаружи шел дождь, а в магазине было тепло. У кассы выстроилась длинная очередь, и Барри работал на автопилоте: выискивал глазами ценники и прикладывал их к сканеру. Обычно, когда торговля не шла, он раскладывал перед собой две разные газеты, включал радио, а в импровизированной пепельнице вечно дымилась сигарета. Зная, что я работаю в «Кроникл», Барри всегда спрашивал, что нового в администрации мэра, и каждый раз отказывался верить, что меня не посвящают в такие дела.

– Ты только дай мне знать, когда он соберется повысить налоги, – имел обыкновение повторять Барри.

В тот день он даже не заметил, как я помахала ему рукой. Тогда я обошла толпу и направилась в самый дальний угол, в молочный отдел.

У Барри очень большой магазин: торговый зал в форме вытянутого прямоугольника с кассой в начале, отделом кулинарии в конце и шестью короткими рядами между ними. Под ногами отполированный тысячами ног деревянный пол, на окне во всю стену, с видом на Энджел-стрит, ухоженные филодендроны. Всю эту красоту портят приклеенные к стене политические плакаты и порнографические журналы, выставленные на всеобщее обозрение на кассе.

Двое мужчин стояли ко мне спиной, загораживая холодильник с молоком. На маленьком – старый синий пиджак и серая шерстяная шапка, из-под которой выглядывали темные волосы, густые, точно мех. На высоком, под два метра ростом, – длинная куртка цвета хаки с капюшоном. Когда я приблизилась, он резко повернулся, и капюшон упал, открыв лицо с блестящим квадратным лбом. У громилы была мощная грудь и широченные плечи. Он напоминал борца-тяжеловеса или вышибалу из стрип-клуба.

– Черт! – выругался он с таким видом, будто я подрезала его на перекрестке.

Маленький в серой шапке так и не повернулся, схватил пакет шоколадного молока и удалился вдоль ряда к прилавку. Тип в куртке этого даже не заметил. Левое веко опустилось под бременем ячменя, зато правый глаз продолжал сердито на меня смотреть.

– Извините. Я не хотела вас напугать.

Следовало сказать «помешать вам». Очевидно, он принял мои слова за посягательство на свое мужское достоинство.

– Вы меня не напугали.

Тон был злой и издевательский.

Посетители магазина Мазурски всегда отличались дружелюбием. Я застыла как вкопанная. Не глядя на меня, гигант накинул капюшон, развернулся и направился прочь.

Я так и стояла, пока кто-то не коснулся моего плеча;

– Вы в порядке? – спросил мужчина с мокрыми от дождя волосами.

Меня растрогала его забота, поразила открытость ясных добрых глаз. Я уже видела его раньше. Мы не раз заходили за покупками в одно и то же время по вечерам, но никогда не говорили друг с другом. Я улыбнулась и сделала вид, будто уже оправилась от неприятного инцидента.

– Все хорошо.

Незнакомец проследил взглядом, как я беру с полки литр молока.

– Цельное молоко? – спросил он, глядя на пакет, а сам потянулся за однопроцентным.

– Для кофе, – пояснила я. На самом деле я пью молоко стаканами и варю на нем кашу, но в наше время почти все помешаны на калориях.

– А-а, – произнес он, словно уяснил для себя очень важную вещь. Затем улыбнулся, и я заметила ямочку на подбородке.

У меня слабость к мужским подбородкам: не раз попадалась в сети к обладателям волевых очертаний лица. Однако внешность этого мужчины нельзя было назвать совершенной из-за носа. Легкий изъян – некогда сломанный нос – придавал ему какой-то свойский вид. Тут я поняла, что рассматриваю его слишком долго, и быстро отвела взгляд.

Подойдя к кассе, я уже забыла о грубом типе, давно покинувшем магазин, и в мыслях остался только приятный мужчина, который теперь стоял в очереди впереди меня. Ведь он флиртовал со мной. Не могла я ошибиться.

Держась на должном расстоянии и глядя на высокую фигуру, я чувствовала магнетизм его присутствия. Тут же вспомнились слова Кэролайн о преимуществе высоких каблуков. «Держись, Хэлли, – говорила я себе. – Главное, чтобы он не заметил, насколько ты жаждешь пойти с ним на свидание».

Я поставила пакет на пол и начала рыться в рюкзаке в поисках счастливого лотерейного билета. Очередь продвинулась вперед, а я увлеклась и не заметила, что добрый незнакомец повернулся и смотрит на меня.

– Не можете найти бумажник? – поинтересовался он.

– Лотерейный билет, – призналась я. – Пятьдесят долларов выигрыша.

Мне показалось, он прищурил глаза, словно решил, будто лотерейные билеты – дело недостойное, затем улыбнулся:

– Поздравляю. Надеюсь, он обнаружится.

Как по мановению волшебной палочки правая рука коснулась гладкой бумажной поверхности, я вытянула билет и помахала им в воздухе в знак подтверждения своих слов.

Мужчина снова одарил меня милой улыбкой, но тут подошла его очередь, и он повернулся, чтобы поставить на прилавок литр молока, половину жареного цыпленка и пачку макарон. Я попыталась придумать тонкий намек на то, что он ужинает один. «Одна порция цыпленка?» Нет, слишком откровенно.

– Привет, Хэлли, у тебя там выигрыш? – спросил Барри, выбив чек.

– Две дамы, – ответила я.

– Я же говорил, – сказал Барри, отсчитывая сдачу. Бывший моряк, невысокого роста, он обладал руками, как у мультяшного Попая, которые придавали ему устрашающий вид.

Незнакомец забрал пакет и замялся, словно тоже не мог придумать повод продолжить беседу.

– Не забудьте молоко, – предупредил он.

– Конечно.

Еще одно промедление, а затем:

– Вы живете где-то поблизости?

– Да.

– Я тоже.

Я улыбнулась и пожала плечами: мол, мир тесен.

– Раз уж мы соседи, могли бы поужинать как-нибудь вместе. – Он опустил глаза на пакет, затем поднял их и внимательно посмотрел на меня.

Надо быть сумасшедшей, чтобы дать телефон первому встречному из магазина. Однако незнакомец мне понравился. И дело не в слабости к сильным подбородкам: у него добрые глаза, ясные и искренние. Я кивнула.

Он представился Мэттом Кавано и спросил номер моего телефона. Внешне сохраняя спокойствие, я схватила с прилавка ручку и написала цифры прямо на пакете с продуктами. Сердце у меня трепетало. Кавано спрятал пакет под пиджак, чтобы уберечь от дождя. Затем махнул Барри и вышел.

Хозяин магазина подождал, пока за ним закроется дверь.

– Думаешь, стоит так вот запросто раздавать свой номер?

– Я видела его тут раньше. Он показался мне очень милым, а тебе нет?

Барри пожал плечами.

– Тебе нужны наличные? – Он тщательно осмотрел билет.

Я взглянула на синий прибор рядом с кассой.

– Ты не собираешься просканировать его? – спросила я.

– Эта хрень опять сломалась. Я бы любого заставил прийти, когда ее починят, но тебе, Хэлли, доверяю.

Мое внимание было приковано к ярким краскам лотерейных билетов на пластиковом автомате.

– Сколько осталось выигрышей в «Грин покер»?

– Точно не знаю, прибор ведь не работает, но игра уже устарела. В последнем отчете числилось два или три.

– Какая разница, дай мне три билета, – невольно произнесла я.

Я понимала, что шансов мало, но вся моя жизнь состоит из нереальных случайностей, как правило, негативных. Мне всего тридцать пять, а я уже потеряла брата, отца и почти угробила свою карьеру. Если уж со мной происходят невероятно ужасные вещи, то должны случаться и непостижимо хорошие.

В тот момент мир казался полным возможностей. Последние четыре месяца прошли очень одиноко, а теперь меня ждет свидание с приятным мужчиной, у которого на руке нет кольца.

Барри покачал головой:

– Я тут подумал… Скорее всего осталось один или два выигрышных билета. Пару дней назад появилась игра «Дворец Цезаря». Типографская краска еще не высохла. Там не меньше восьми-девяти выигрышей. Чую, тебе повезет на «Цезаря».

Я пожала плечами, и Барри, приняв это за утвердительный ответ, потянулся за билетами. Они стоили всего по доллару. На обратной стороне значилась максимальная сумма – двести пятьдесят тысяч. Для моего крупномасштабного настроя не так уж и много. Плюс к тому я представила, как быстро сотрется защитный слой на крошечных карточках.

– И еще два билета «Грин покер», – машинально добавила я.

Барри засомневался.

– Мне должно повезти на эльфа, – сказала я. – Сегодня мой день.

Он пристально посмотрел мне в глаза:

– Ты во всем предпочитаешь ничтожные шансы? – Явный намек на телефонный номер, что я дала Мэтту.

– Чую удачу, вот и все.

Барри протянул мне пять билетов, сохраняя недовольный вид.

– Тебе решать.

Странно. Мы с Барри не раз вступали в долгие беседы о том, как сложно начать все заново в незнакомом городе в моем-то возрасте. Он часто предлагал мне вступить в благотворительное общество, утверждая, что это уникальный способ познакомиться с множеством людей.

А теперь он не в меру сдержан. Заглянув в рюкзак, я застегнула на молнию кармашек с билетами. Барри выбил чек на молоко и начал отсчитывать сдачу. Остановился на полпути:

– Ничего не возьмешь на ужин?

В воздухе остался запах жареного цыпленка. Магазин был пуст. В очереди за мной никто не стоял, из торгового зала не доносилось ни звука.

– Что-нибудь осталось? – спросила я.

– Наверное, салаты.

– Не возражаешь, если я вернусь?

Барри одобрительно махнул рукой, и я побежала обратно. Отдел кулинарии уже закрылся, но я нашла салаты в холодильнике у стены. Выбирая между двумя упаковками разного размера со средиземноморским салатом, я услышала, как скрипнула входная дверь. Никто не произнес ни слова. Тишина.

Затем раздался выстрел.

Он пронесся эхом по всему магазину. Я замерла, и время остановилось. Глухой удар. Инстинктивно я сползла вниз, спрятавшись за полками с итальянским печеньем. Рука по-прежнему сжимала коробочку с салатом. Затаив дыхание, я ждала, что будет дальше.

Жуткая тишина. Ни стона, ни криков. Страх раздирал мне сердце, подступая к горлу. Я втянула шею, спрятав голову, и попыталась раствориться в воздухе. Шорох. Открылась касса. Грохот: что-то упало. Ни голосов. Ни ругани.

«Скажи что-нибудь, Барри!» – молча молилась я.

Я с трудом держалась на ногах и все смотрела на пластиковую упаковку с салатом: хотела поставить ее на пол, но боялась шевельнуться.

Снова шорох, опять грохот, словно продукты сбрасывали с полок. Я вцепилась в пластиковую упаковку с яркой наклейкой. Снизу потекло масло, прямо мне на руку. Запачкало ладонь.

Я поставила салат на пол. Страх стал нестерпимым. Послышалось чье-то шарканье.

С трудом я нашла в себе мужество заглянуть за выступ и увидела куртку цвета хаки и затылок под маской-чулком. Метнувшись обратно, задела что-то локтем. Итальянское печенье. Оранжево-зеленая коробка свалилась на пол.

Я затаила дыхание.

Хлопнула дверь. Повисла всепоглощающая тишина.

Пригнувшись, я подбежала к кондитерскому отделу, к окну во всю стену. Сквозь пелену дождя виднелась небольшая белая машина. Она сорвалась с места и чуть не врезалась во встречный автомобиль. Завизжали тормоза, и белая машина понеслась вдоль улицы.

Я метнулась к кассе. Она была открыта, вокруг валялись порнографические журналы. Прилавок, пакет молока, сумка – все в брызгах крови.

Посмотрев вниз, я увидела на полу Барри. Он лежал лицом вверх, в широко открытых глазах застыл страх. Рядом с рукой валялся пистолет. Из пулевого отверстия в центре лба сочилась кровь.

Глава 3

Я услышала собственный крик о помощи – глубокий, гортанный звук – и вздрогнула. Ударила себя по лицу, чтобы включить мозги. Нужно думать трезво. Действовать.

В первую очередь необходимо позвонить в «Скорую помощь». Где же телефон? Я ни черта не знаю о пульсе и дыхании, а Барри выглядит неважно. Упав на колени рядом с ним, я чуть не распростерлась на скользком от крови полу, задела пистолет. Как же делают искусственное дыхание? Я села на Барри верхом, стараясь не смотреть ему в глаза.

Жив ли он? Хотелось надеяться, что да. Я сцепила пальцы и начала отчаянно давить на грудь. Снова и снова. «О Боже, пожалуйста, объясни мне, что происходит! Сделай чудо!»

– Давай же, Барри, милый! Живи Христа ради! Помоги мне! – кричала я.

Осторожно, чтобы ничего не повредить, я повернула его голову и отчаянно продолжила делать искусственное дыхание, избегая взгляда застывших глаз. Рука выпачкалась в крови, я вытерла ее об пол. Приложила палец к губам и носу – нет ли оттуда движения воздуха, хоть самого малого.

– Живи, Барри! – шептала я. – Живи! Сколько ты протянешь без кислорода?

Я сделала глубокий вдох и резко остановилась.

Глаза Барри были пусты, сердце не билось. Я выдохнула, оставив последнюю надежду. Никакая реанимация не спасет от пули в лоб. Ни один врач, даже самый опытный, даже с самым современным оборудованием, не смог бы вернуть этого человека к жизни. Я снова стала искать радиотелефон, нашла его под журналами и набрала 911.

Я не плакала и не заикалась.

После хладнокровного двухчасового допроса в полицейском участке я села за компьютер в главной редакции газеты «Кроникл» и начала описывать случившееся с отрешенным профессионализмом. Словно я посторонний человек и делаю доклад о преступлении, которого никогда не видела. Словно в моей голове не раздавался выстрел, снова и снова. Словно колено не скользило в луже крови.

Компьютеры стояли полукругом. Днем здесь сидит толпа литературных редакторов, правя грамматику событий дня. В девять вечера редакции «Кроникл» опустела, и пять оставшихся человек разбрелись по широкой открытой комнате. Я дрожала, через несколько столов от меня сидел единственный редактор, не отрывая взгляда от монитора.

Барри умер. Я поняла это, когда услышала глухой удар, прячась за стойкой с итальянским печеньем. Полицейский, молодой парень, проверил пульс с каменным выражением лица. Приехали врачи, накрыли тело простыней.

* * *

Провиденс. Вчера вечером после семи часов во время вооруженного ограбления застрелен владелец магазина. Полиция разыскивает мужчину в куртке цвета хаки, скрывшегося с места преступления на белой машине.

– Вы уверены, что справитесь?

Из ниоткуда вдруг возникла Дороти Сакс, главный редактор отдела новостей, в котором работает полдюжины журналистов, решающих, разглашать или нет информацию. В столь поздний час в пятницу в отделе новостей не было никого, за исключением Дороти и одного редактора-мужчины, чьего имени я не знала.

– Со мной все в порядке, – ответила я и взглянула на большой ярко-голубой ковер и мерцающие компьютеры.

В порядке ли я? Хоть я и была католичкой, но ходила в церковь только на Рождество. Мне хотелось молиться. Но если не можешь попросить Бога о выздоровлении человека, о чем тогда молиться?

– Иногда бывает, что напишешь о трагедии, и становится легче, – уверила Дороти.

Это высокая тихая женщина около пятидесяти в вельветовых джинсах и уютном старом свитере. Кэролайн ее недолюбливает. Во взгляде Дороти чувствуется стальная холодность, нижняя губа поджата. Однако голос ее сегодня звучал достаточно искренне.

Я пожала плечами. Как только полицейский усадил меня на заднее сиденье машины, тело Барри увезли в морг. В участке мне разрешили воспользоваться телефоном, и я сообщила об основных фактах в редакцию. Дороти попросила меня приехать сразу после допроса.

Теперь она склонилась над моим плечом и прочла набранный текст.

Барри Мазурски, пятидесяти семи лет, был отцом троих детей и вместе с женой жил в Крэнстоне, где состоял в нескольких благотворительных организациях и обществах ветеранов вьетнамской войны. У Мазурски имелось разрешение на ношение пистолета, который был найден на полу. Полиция утверждает, что он достал оружие для самообороны.

Дороти недовольно косилась на написанное. Подвинула соседний стул и села рядом. Задумчиво наклонила голову и перечитала текст, решая, что именно ей не нравится.

– Не то чтобы это плохо… – начала она. – Но такое может написать кто угодно.

Я молча переваривала услышанное.

– Вам нет смысла притворяться объективной. Вы должны стать частью истории. Повествование от первого лица поможет читателю понять, каково это – оказаться на месте преступления. Понять, что вы чувствовали в момент выстрела.

– Я не видела самого убийства.

В участке мне объяснили, что даже если я и смогу опознать мужчину в куртке, мои показания не будут иметь юридической силы. Он находился у молочного отдела за десять минут до трагедии, а то и больше. Не важно, что подсказывало мне сердце, я не видела, как он стрелял в Барри. С места преступления скрылся человек в куртке цвета хаки и маске-чулке.

– Вы ведь утверждали, будто пытались провести реанимацию, – напомнила Дороти.

Меня бросило в дрожь.

Она это заметила.

– Видимо, для вас это слишком сложно. Вы до сих пор в шоке от случившегося. Если не сможете написать историю так, как я прошу, ничего страшного.

Дороти права. Я не в состоянии создать то, что от меня требовалось. Не стану я размышлять о том, каково слышать выстрел, видеть дырку от пули на лбу Барри, массировать ему грудь в тщетной попытке спасти. Не стану предполагать, что могло со мной случиться, не вернись я за салатом.

Снова дрожь. Пальцы онемели, болели запястья. Кутаясь в синюю джинсовую куртку, я поняла, что не способна на равнодушие журналиста после физического шока. Защитная реакция пальцев скоро пройдет. Как ни старайся выкинуть из головы образы, они неизменно возвращаются. Я месяцами буду видеть Барри, разбросанные журналы и холодное суровое выражение лица типа в куртке хаки. Слезы будут литься независимо от того, напишу я достойный очерк или нет.

Дороти ждала. Поймала мой взгляд и попыталась передать свою терпеливость, понимание. Она примет мое решение не писать статью, и даже с благодарностью – пойдет пораньше домой. Однако останется обо мне невысокого мнения. Мне не хватало присущего журналистам мужества. Дороти четко понимала, почему я оставила большой город и занялась отношениями с общественностью, затем работала официанткой. Почему сослана в мелкое бюро.

Я подумала о вакансии в следственной команде и напомнила себе, что я всего лишь случайный свидетель, формально лишенный права опознать убийцу. Вдруг вспомнились журналисты, которые отправлялись в действительно опасные места: Вьетнам, Ирак, Афганистан.

– Это статья на первую полосу?

– Только если у вас получится.

– У меня получится, – заявила я, повернулась к компьютеру и приставила пальцы к клавиатуре.

Стоя у кондитерского отдела, я слышала, как распахнулась дверь, но не придала этому значения. Все мои мысли занимал желудок, требуя салата на ужин. Выстрел почти сразу развеял все земные переживания.

В висках стучало от боли. Я стала массировать их, выступил пот. «Хэлли, соберись», – приказала я себе, глядя на часы. Осталось всего сорок пять минут. Чтобы успеть, надо сосредоточиться.

Я заставила себя перечитать абзац глазами редактора. Что значит «почти сразу»? Стерла «почти», перешла к следующему предложению, но застряла. Кому какое дело, произошло это сразу или почти сразу? Барри больше нет. Я представила себе его лицо, глаза, застывшие от страха. Пистолет на полу. Пальцы невольно отдалились от клавиатуры и сжались в кулаки.

Тут же вспомнился великан в куртке цвета хаки, злобное лицо в ответ на мои извинения. Окажись я у кассы, он бы убил меня. А если прочтет статью и имя автора, все поймет и тем более захочет уничтожить. Ведь именно я вызвала полицию.

Меня снова бросило в дрожь. На сей раз заколотило по-крупному. Интересно, кем был мужчина в синем старом пиджаке и серой шапке, тот волосатый, который так и не повернулся. Нельзя даже утверждать, что они были вместе. Судя по тишине во время преступления, убийца зашел туда один. Может, опустить тот момент, как я позвонила в полицию, и не упоминать о разбитом заднем фонаре и вмятине на крыле? Может, вообще не писать чертову статью?

Я велела себе успокоиться. Надо выполнять работу. Не стоит, как последняя трусиха, опускать подробности, необходимые для хорошего репортажа. Это мой шанс. Шанс доказать, что я достойный журналист. И я не дам страху перед каким-то бандюгой помешать мне написать очерк на первую полосу.

– Желательно завершить статью через двадцать пять минут, – сказала Дороти.

Она снова стояла у меня над душой. В другом конце комнаты уже выключили свет. Стол редактора опустел. Кроме нас с Дороти, остался один журналист и один редактор новостей.

– Полиция кого-нибудь арестовала? – спросила я.

– Пока нет.

На что я надеялась? Что все удачно разрешится? По Провиденсу ходит масса преступников, а полиция разыщет парня в куртке цвета хаки и сразу повяжет?

Дороти отошла, и мои руки снова повисли над клавиатурой. Сейчас расскажу, как сложно было рассмотреть машину сквозь стену дождя, опишу шок от вида Барри на полу. Адреналин хлынул в кровь, пока я писала об отчаянной попытке его воскресить, а затем об осознании наступления смерти, о том, как беспомощно ждала полицию.

Через двадцать минут я достигла состояния полного изнеможения. Осталось немного времени, чтобы перечитать текст и проверить орфографические ошибки. Затем я отправила копию Дороти, подошла к ней и сказала, что статья готова.

Она просмотрела написанное, щелкнула пару раз мышкой и посмотрела на меня. Кэролайн ошибалась на ее счет: за профессиональным хладнокровием скрывалась доброта.

– Подождете меня немного? Зайдем куда-нибудь, выпьем. Поговорим.

– Спасибо, в другой раз, – отказалась я.

Было уже поздно. Уолтер зайдет ко мне через час-другой, и с ним можно будет поделиться всеми переживаниями.

Я повернулась и зашагала прочь, но вдруг представила, что со мной будет, когда Уолтер снова уедет в Бостон. Я с ума сойду, дожидаясь, пока схватят убийцу.

– Если вы не возражаете, я приду завтра и позвоню в полицию – наведу справки.

В полицию Провиденса. Как журналист Южного округа, я явно решила выйти за рамки своих полномочий. Дороти замялась и прикусила нижнюю губу, думая, что ответить.

– Это может сделать редактор. У нас всегда кто-то работает по выходным.

– Пожалуйста.

Она смотрела на меня спокойно, и в ее глазах читалось: в Провиденсе происходит не меньше двадцати убийств в год, и они не нуждаются в повторном освещении.

– Я не могу платить сверхурочные.

Я повернулась, чтобы уйти.

Но то ли Дороти понравилась моя статья, то ли она сочла, что своими страданиями я заслужила право следить за ходом событий, потому что она похлопала меня по плечу.

– На следующей неделе можете взять отгул, если вам так уж хочется выйти на работу в субботу…

* * *

Меня преследовали воспоминания: тяжесть головы Барри, терпкий запах сочащейся крови, приближающийся вой полицейских сирен. Я сидела на софе с бокалом белого вина, включив повсюду свет, и ждала прихода Уолтера.

Барри отругал меня за то, что дала телефон незнакомцу. В глазах его было беспокойство, упрек: «Как можно быть такой беспечной?» Но завтра я открою дверь в магазин, а его там больше нет. Я больше не услышу нравоучений – теперь его уже ничто не встревожит.

Я закрыла глаза и снова оказалась там, снова притаилась за стойкой с печеньем. Мелькнула грязная куртка цвета хаки, мужчина выбежал наружу. А затем он направился ко мне вдоль ряда, тот же самой человек, что нагрубил мне у молочного отдела, – ячмень на одном глазу и злость в другом.

Я вздрогнула от щелчка. Дверь распахнулась, на пороге стоял Уолтер. Он бросил на стол черную фетровую ковбойскую шляпу, поставил на пол гитару в футляре и подошел ко мне.

– Ты в порядке? Что, черт возьми, произошло?

Меня тотчас успокоила знакомая грубоватость нью-йоркского выговора. Уолтер плюхнулся на софу рядом со мной, и я рассказала ему все: о выстреле, о том, как пряталась в глубине магазина, как пыталась спасти Барри.

Уолтер родился в Южном Бронксе и раньше торговал кокаином. Насилием его не удивишь. Он слушал мой рассказ с профессиональным хладнокровием и не задавал вопросов. Когда я закончила, он поднялся, подошел к окну и ткнул пальцем в сторону магазина Мазурски:

– Там? Я думал, здесь спокойно, как в пригороде. Боже, тебе повезло, что тот тип тебя не заметил.

Уолтер вернулся к софе, но увидел пустые бокалы на столе и решил отнести их в раковину. Отказавшись от наркотиков, он не употребляет даже кофе с кофеином. Он крайне не одобряет и распитие алкоголя, не позволяет мне ни глотка вина, однако на этот раз упрекать не стал.

– Не пытайся заснуть, – сказал Уолтер, вспомнив бессонницу, которая некогда вылилась в горсти снотворных таблеток. – Я останусь с тобой.

Он налил воды в чайник, поставил его на плиту и стал ходить взад-вперед, к окну и обратно.

– Господи Иисусе, кажется, там до сих пор стоят две-три полицейские машины, – отметил он, вглядываясь в даль. – Должно быть, проверили каждый клочок земли.

– Да, место преступления оцепили.

Уолтер ничего не сказал, лишь смотрел и смотрел, заинтригованный. Он прав насчет Уэйленд-сквер. Там расположено несколько безобидных магазинов, а жителей и горожанами-то не назовешь. Не то место, где можно ожидать подобного насилия. Засвистел чайник. Уолтер заварил две кружки травяного чая и вручил мне одну. Затем сел рядом на софу и снял кожаные сапоги, аккуратно поставив их на пол. Он любит одеваться в ковбойском стиле, даже когда не играет на гитаре.

– Владелец магазина был твоим другом?

Я вспомнила, как настороженно вел себя Барри, как переживал о моем благополучии за пару минут до смерти.

– Да, хороший человек.

Уолтер обнял меня и разрешил поплакать, но я не стала. Сидела с каменным лицом, чувствуя себя опустошенной.

– Меня совсем выбила из сил эта газетная статья.

Уолтер отстранился, оперся о подлокотник и сложил руки.

– Ты поехала в редакцию, чтобы написать об убийстве?

Я пожала плечами:

– Ну да.

– А ты не считаешь, что это опасно?

– Такая у журналистов работа.

– Только у амбициозных журналистов.

Уолтер посмотрел мне в глаза. Он один знал истинную причину моего ухода из «Леджера». Там я сделала самое ужасное, на что способна журналистка. Вступила в любовную связь с Крисом Техианом, которого обвинили в убийстве делового партнера. Именно о Крисе была статья, принесшая мне премию. Уолтер списывал все на мою ранимость, на переживания из-за смерти брата Шона. Он настаивал, чтобы я научилась прощать себе ошибки. Забывать прошлое.

– Может, тебе стоит уехать из этой дыры? Возвращайся в Бостон, там будет безопаснее. Там круглосуточные магазины грабят без жертв.

– И ездить на работу в Саут-Кингстон?

Уолтер сморщился:

– Брось. Ты же ненавидишь эти провинциальные дела. Джералин считает, «Леджер» возьмет тебя обратно с руками и ногами.

Джералин, моя старая подруга из «Леджера», помолвлена с Уолтером. Поскольку я написала жесткий очерк, в котором обличалась властная сущность Криса Техиана, никто и не подумал, что я в него влюблена. Страсть вперемешку с ненавистью затуманили мое сознание.

– Они бы не пожелали моего возвращения, если бы знали, что я нарушила всякую журналистскую этику.

Уолтер взглянул вверх, словно разговаривал с потолком.

– Журналистская этика? Это оксюморон?

– Брось, ты же понимаешь, о чем я.

– Я понимаю, что тот ублюдок получил по заслугам. Мир стал чище, когда Криса Техиана посадили за решетку. Как бы тебя ни мучила совесть, давно пора с этим покончить.

Он допил чай и поднялся с софы, будто спор закончен.

– Я не могу вернуться в «Леджер».

Мой жалобный тон заставил его сесть обратно.

– Ладно. – Уверенность растворилась, и серые глаза Уолтера стали такими усталыми, словно над ним повисли проблемы, которых не разрешишь за всю жизнь. – Но ты ведь не была здесь счастлива, даже до сегодняшнего дня.

– В следственной команде Провиденса появилась вакансия, – сказала я.

– Да? – Он твердо посмотрел на меня.

Выдвину ли я свою кандидатуру? Буду ли бороться? Я пожала плечами, будто пока не уверена, хотя на самом деле только об этом и мечтала.

Уолтер молча снял наручные часы, затем все кольца, наконец поднялся, чтобы достать из кармана бумажник и ключи. Свалил все в общую кучу на журнальном столике. Я не собиралась вдаваться в подробности, а у него не было желания вытягивать из меня каждое слово.

«Что, если меня опять ждет провал?» – хотелось мне спросить. Но мы уже не раз поднимали эту тему, и я знала, что он скажет. Уолтер считал, я поступила правильно. Приговор Крису Техиану вынесла не моя статья, а правосудие. Какую бы роль я ни сыграла, с этим давно покончено, и надо жить дальше.

– Я боюсь браться за серьезное расследование.

– Знаю, – устало ответил он. – Но ты же не успокоишься, пока не докажешь что тот неудачник в Бостоне был случайной ошибкой. – Уолтер сделал пару шагов к окну, чтобы последний раз взглянуть на Уэйленд-сквер. – И если тебе так уж хочется жить в этом чертовом штате, так будь тут по крайней мере счастлива.

Я проснулась в семь утра. Мне снилось, что я пытаюсь выманить из клетки длиннохвостого попугая. Горела лампа у кровати, я спала полусидя, на животе лежал «Ньюсуик» недельной давности.

Должно быть, заснула за чтением. После смерти отца год назад я так боялась лишиться сна, что послушалась совета Уолтера и начала каждый день бегать. Теперь даже стрельба не помешала бы мне заснуть.

Однако сейчас мозг дал сбой. Я с отвращением посмотрела на окно, за которым брезжил серый рассвет, и выбралась из-под одеяла. На цыпочках пробралась на кухню за стаканом клюквенного сока мимо храпящего на матраце Уолтера. Краешком глаза я уловила те самые цвета, в которые был окрашен попугай в моем сне: ярко-зеленые и желтые перья – как лотерейные билеты, что я купила вчера у Барри и бросила на стол.

Вернувшись в спальню, я надела трико, обтягивающий топ для бега, футболку с длинными рукавами и любимую куртку, достала кроссовки. Я не стала даже чистить зубы: так хотелось поскорей оказаться на улице.

Было ясное октябрьское утро, но ноги закостенели, и пришлось пробежать пару кварталов навстречу движению транспорта, чтобы разогреться. Улицы были пусты, однако я постоянно оборачивалась, когда бежала по Батлер-авеню.

Вот и паранойя. Еще слишком рано, чтобы кто-то прочел мою статью: газету еще не развозили по магазинам. Никто не догадается, что одинокая женщина, вышедшая на утреннюю пробежку, – журналистка. Та самая, которая вызывала полицию.

Я окинула взглядом улицу. Тротуары пусты, на дорогах – ни одной машины. Сердцебиение, однако, восстановилось, только когда Батлер-авеню сменилась проспектом Блэкстоун – зеленой улицей с величественными зданиями и широким зеленым парком, который разделял километровый прогон. По утрам в будние дни казалось, будто весь Ист-Сайд прибегает сюда на работу. Однако в субботу утром здесь вообще никого нет.