Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

И вот плотные тучи со всей страны, как дальние полузабытые родственники, собрались над Кислогорском, над их домом – черный день наконец настал.

Деньги, собранные на случай побега или развода (в сущности, тоже побег), она несла любовнице мужа, имени которой не знала. Зато знала дом и этаж, даже – приблизительно – квартиру. Следила, видела, где зажигался свет после того, как Лара заходила в подъезд. Четыреста тысяч – даже для того времени не ахти сколько, но все равно! На год безбедного существования хватит.

Вручить их любовнице Буриди, чтобы та его оставила, бросила, развернула. Чтобы у него появились время, силы и деньги на сына – оплатить учебу, терапию, если понадобится, помочь с работой. Так всю жизнь Варвара ходила и просила всех, но слова ни к чему не приводили. Она будет ходить и дальше – только уже не просить.

Буриди был на работе. Вечер, лестница, крыльцо. Плотно сжимая в руках сумку, она пересекла двор и почти дошла до арки, чтобы выйти в большой мир и поехать в изученный до мерзкого изнеможения, жаркой чесотки дом. Но ее окрикнула соседка – из окна двумя этажами ниже их квартиры.

Вечером прошлого дня этот двор пересекал Марк – отправился в магазин через улицу. Но не дошел. Его тоже окрикнул знакомый голос, уверенный и дерзкий.

На скамейке сидел Йен – в толстой телогрейке и сморщенной шапке, сдвинутой набок. Даже не встал, уверенный, что Марк подойдет сам, как в общем-то и случилось.

– С возвращением, чувак. – Йен приобнял его, на секунду укутав своей объемной, батутообразной курткой, и стукнул кулаком в плечо. – Рад, рад тебя видеть. Побазарим пошли, да?

По-братски приобнимая Марка, Йен повел его сумеречными чернильными дворами, темнеющими на глазах, как пробирки на уроке химии.

– Как ты похорошел, дружище! – с саркастичным благодушием восклицал Йен. – Прямо, как это… раздобрел даже, вот! Не узнать. А мы с Дашкой постоянно о тебе вспоминали. И наши все скучали. А ты вон это, вышел и ни слова.

Он направлял Марка за нужные углы, подталкивал в нужные переулки, пока они не добрались до гаражей. Эти гаражи были Марку незнакомы – часть из них стояли заброшенные, покосившиеся, мятые. Двери некоторых были выломаны, другие еле висели на сточенных временем петлях. Йен специально выбрал такое место, чтобы нельзя было ни с чем связать. Не зря предпоследний бойфренд его маман был мусором – хоть чему-то полезному научил, не только по почкам бил.

Спустя десять минут они оказались внутри одного из незапертых гаражей, куда не проникал ранневесенний ветер и где было не так холодно. Дружбан Йена держал Марка, локтевым сгибом давя на кадык и не давая дышать. А сам Йен вкалывал полуживому Марку только набиравший тогда популярность дезоморфин, в народе – «крокодил» или «электричка». Не тратить же на него, урода неблагодарного, что-то дорогое.

Йен не делился ни деньгами, ни телками, ни наркотой – но с Марком наркотой поделился. Надев перчатки, всадил ему всю машинку и подождал, пока тот перестанет дышать.

– Блеск. Просто блеск, – кивал Йен, вместе с дружбаном оглядывая быстро холодеющее на легком вечернем морозе тело Марка, ремень и шприц. – Нечего на девку мою запрыгивать.

Это было самое нелепое сообщение о смерти в Кислогорске за год: Варвара стояла, задрав голову, в дрожащих руках бултыхалась, как буй при шторме, пузатая сумочка, а соседка с третьего этажа из окна кричала, распарывая тихий мартовский воздух, о том, что сын Варвары умер.

– От Георгия Григорича звонили, у вас не отвечали, позвонили мне, а я видела, что ты спускалась… Просили тебе передать. Кто-то с собакой гулял, наткнулись… Георгий Григорьич сказал ждать дома. Сказал, пришлет…

Соседка в цветастом переднике, которой минуту назад пришлось содрать с рамы утепляющую вату со скотчем, свисала из окна. Взгляд Варвары замер на ближайшей стене. Варваре казалось, что она рассыпается, как старый ненужный дом.

– Зайдешь? – крикнула соседка. – У меня валидол есть. И чай ромашковый, я заварю. Заходи.

Варвара пробубнила тихое, неслышное даже ей самой спасибо. И как стояла с бултыхающейся идиотской сумкой, так и ушла с ней в арку, на автоматических, неподконтрольных ногах. А у соседки на внешнюю сторону дома окна не выходили, так что она кое-как приклеила вату со строительным скотчем обратно и запила валидол ромашковым чаем.

Буриди подливал водку в перезаваренно-терпкий чай, но пьянел неприятно, непозволительно медленно. Почти даже не говорил. А Лара все равно слушала – работа была такая.

Варвара домой так и не пришла, а мобильника у нее не было. Ну и ладно. Буриди решил не искать, думал, может, и лучше, что ее пока – или вообще – нет, было бы здорово, если бы она пропала навсегда.

Конечно, он не был привязан к сыну. Но все-таки Марк был его сыном, а Буриди не терпел, когда забирали что-то его. Полоумный придурок был сам виноват, даже после всех этих месяцев лечения и вбуханных несусветных бабок он снова потянулся к игле и иглой себе выкопал могилу. Да, все указывало на это: свидетелей не нашли, на наркоманском стаффе – отпечатки Марка, следов на старом асфальте с нападавшим снегом было не разобрать. Ну и – давняя зависимость. Барыг, конечно, потрясут, очень сильно потрясут, до сотрясов мозга и внутренних органов, но Буриди это уже не особо интересовало. Теперь огласки было не избежать – вот еще одна проблема. Да, полоумный был сам виноват. И все же он был его сынам. И Буриди не терпел, когда что-то у него забирали. Как будто разрывали его самого по кусочкам. Чуть прогнешься – начнут нагибать все и везде, это он запомнил еще даже не в армейские времена, а в далеком детстве, когда они с родителями жили в селе. Мертвый сын – мертвая надежда, которая до этого все же еще теплилась, редко, брадикардически стучала в сердце. Проваленный проект. Неокупившиеся вложения. Стертый с лица земли наследник.

Лара спасала.

На водке и похоронной хвори его либидо упало на глубину бездонного колодца, но с Ларой он виделся: ей можно было хотя бы выговориться. Лара была проститутка – но понимающая и не тупая.

В отличие от Варвары. Безмозглой, безответственной, страшной ящерицы, куда она, чтоб ее, подевалась вообще.

Хоронить сына без участия Варвары было сложнее, чем было бы с ней. Свидетельства, гроб, место, бальзамирование, погребение – все это Буриди поручил Соловцову, сам только приехал на кладбище, чтобы швырнуть горсть земли о полированную, неуместно блестящую крышку гроба.

О Варваре спрашивали. Соседи, коллеги, просто знакомые. Но быстро перестали, зная, что, когда природная немногословность Буриди сворачивается в тугое, абсолютное молчание, а сверху придавливает тяжелый взгляд нефтяных глаз – может грянуть гром. А жить хотелось. Так скоро о Варваре и забыли. Разве что шептались о ней в кухнях, под громко лающий телевизор, чтобы даже стены не услышали.

Лара получала деньги от Буриди и думала о своем или не думала вообще. Вырисовывала в голове картинку будущей успешной жизни. С кем, где – не важно, а важно – что успешная и что своими руками.

Так шли недели, месяцы – они с Савой и Юлей, она с Буриди, Сава на сменах и в учебе, Лара копит на лучшую жизнь (ей и тратить было особо не на что).

И вот отзвонила весна, зазвенело лето.

Буриди обычным безэмоциональным, деловым тоном предложил ей квартиру. Ту, в которой они встречались, ту, которая досталась ему от родителей. Ему квартира была уже не нужна, а ей причиталось за верную, так сказать, службу.

– Платить не надо. Отработаешь. С документами помогу. Ремонт – за тобой. Подумай, – брякнул ключами Буриди и ушел.

Лара особо и не думала. Что тут думать, когда вселенная швыряется такими подарками. Только мамины губы ползали и свистели: «С-с-слюха, вырастила с-с-слюху». Лара любила их обдавать кипятком. Чувство, что она не все высказала матери, переехало с ней из Хунково. Довысказывала как могла: «Не шлюха, а проститутка, мама. Это звучит знаешь как? Круто».

О квартире Лара сказала сначала Юле. Та поздравила и улыбнулась, конечно же, с грустью. Но с грустью не о Ларе, не о них втроем и даже не о себе – а обо всем.

– Рада за тебя, дорогая, – обняла она Лару за плечи. – Но будь осторожнее – с ним и вообще.

– Я осторожна, – кивнула та.

– Надеюсь. Такие подарки просто так не вручают. За них всегда что-то просят.

– Знаю. Он сказал, отработаю. – Лара сжимала кружку с налитым Юлей праздничным вином, как будто с горячим чаем – согревая руки. – Да и понятно, что отработаю.

– Ясно, в общем, просто будь осторожна.

– Я осторожна.

– Надеюсь.

Помолчали, Юля опустошила стакан любимого фруктового.

– Саве уже сказала?

– Нет. Что говорить, еще нет ничего.

– А что ему вообще скажешь? Откуда квартира, не от троюродной бабки же?

– Не знаю. Даже думать об этом не хочу.

– Рада за тебя, дорогая, – повторила Юля и налила себе еще.

Переезжать в любом случае было рано. После смерти родителей Буриди квартира стояла тихим темным склепом, который навещали только пауки и подполковник внутренней службы с проституткой. Он вынес всю старую мебель, кроме дивана и комода, выбросил сбоящую технику, оставил стены местами без обоев.

Переезжать было рано, а значит, и Саве говорить было рано.

Переезжать было рано, но Лара начала планировать жизнь, наконец-то жизнь – еще активнее, еще неистовей, глаза искрились от надвигающегося счастья, заслуженных теплых спокойных лет после стольких лет нервотрепки. Начала думать о стульях, шкафах и сантехнике. Читать о штукатурке, дверях и – боже – плинтусах. Не смыслила в этом, конечно, ничего. Таскала из супермаркета мебельные каталоги с ужасным дизайном. Смотрела, изучала. Запоминала, мысленно примеряла.

– Скажи, что взяла кредит. Скажи, что по дешевке, кто-то с работы уезжает в другой город, надо срочно сбагрить, – набрасывала варианты Юля, пока Сава был на работе.

– Да-да. – Лара продолжала изо дня в день держать кружку с неотпитым вином.

Сказала ему, когда все оформили. Когда пути назад уже не было.

Лару не особо интересовало, что он подумает и скажет. У нее теперь была квартира, была осязаемая мечта, можно пощупать, покатать в руках, вязкое приятное желе, у нее теперь был план. У нее была квартира, мечта и план – у него не было ничего.

Сава вскинулся. Во-первых, что за квартира? Мы тут только год, откуда такие деньги, что за квартира?! Что это, от кого такие подарки или что вообще это такое?

Во-вторых, он не признался бы вслух, но его грело, что они живут вот так, по-простому. Съемная комната, скромный рай в шалашике, счастье на обочине. Это так отличалось от жизни в Хунково, где их с Никитычем дом и большой участок с сотами были самыми большими, местной достопримечательностью. Его новая комнатно-шалашная жизнь была такой настоящей, такой другой, что втайне он мечтал, что она продлится еще очень много лет.

И в-третьих. Что еще за квартира?!

Лара не стала придумывать кредитов, коллег с ненужной жилплощадью и скоропостижно скончавшихся дальних родственников.

Она устала.

Устала давно, много лет назад, еще в детстве, и серьезно. Снова что-то сочинять у нее не нашлось сил.

Они были в кухне – Лара с Юлей сидели, Сава стоял. Думал, откуда появилась квартира. На ум приходили только мошеннические схемы или богатый любовник. Больше верилось в первое. Спиной, сложенными вдоль лопаток маленькими крыльями Сава ощущал, как готовится открыться входная дверь, впуская братков и мусоров, которые, конечно, заодно с братками. Лара просто пялилась перед собой, в стену. А Юля улыбнулась – и Сава понял: второе. И еще понял: лучше бы первое, лучше бы дверь сейчас вылетела, ворвались огромные кожанки с пушками наперевес и милосердно прекратили бы его существование.

– Я проститутка, – призналась наконец Лара, и в ее голове эхом отозвалось: «Это звучит круто».

На миг в Ларе качнулась лодочка ее непоколебимости, зачерпнув бортом немного волнения, забытого детского страха, который не покидал ее, пока она не дала отпор матери. Но Лара быстро отправила это волнение за борт, вычерпав его до последней капли. Потому, что «проститутка» – это звучит круто, и потому, что на себя бы посмотрел. Бегает за три копейки в единственной уже посеревшей рубашке официантом, по щелчку пальцев несется на кухню, по окрику мчится к столику и записывает в своем блокнотике, что подать, и чем он вообще лучше, оба они – обслуга, просто у нее денег больше, а теперь и квартира есть.

Но Лара ничего не сказала. Было слышно, как в окно бьется овод, судя по настойчивости прилетевший прямиком с туши древнегреческой коровы. Юля переводила взгляд с одного дорогого человека на второго. Сава стоял у двери – даже не проскользнуть.

Наконец он ушел. И Лара не чувствовала себя ни разбитой, ни униженной.

Даня написал матери, что останется у Вити, и заблокировал телефон. В общем-то не совсем соврал: по возвращении в город действительно планировал заночевать у Вити, благо была пятница, родители друга никогда не возражали. Электричка ехала будто в бесконечном тоннеле – черная зима только изредка светлела, как старая футболка от пота, когда в окне показывались станционные фонари. Вагон почти опустел, и Дане казалось, что без людей стало еще холоднее.

– Ничего, думаешь, не просекла? – уже не сходя на шепот, спросил Витя.

– Да фиг ее знает. – Даня засунул руки в карманы пуховика. – Вроде бы нет, но по ней не поймешь.

– Ничего не говорила?

– Да нет вроде. Хотя какая-то подозрительная стала. Но это же как – когда делаешь что-то втайне, всегда кажется, что все вокруг подозрительные. Ну, наверное, нет, все окей.

Витя кивнул.

Собираясь в Хунково, Даня думал, с кем поехать. Макс, его старый приятель на год старше, всегда любил дальние поездки, но после того как он сменил школу, они почти не виделись. Последнее, что Даня о нем слышал, – с ним случилась какая-то беда, чуть ли не кома, хотя вроде все обошлось. Надо узнать, что с ним, поставил себе мысленную напоминалку Даня.

В итоге позвал Витю, приятеля-десятиклассника из школы.

– Ха, смотри. – Витя взял газету со скамьи позади них и зачитал: – «Задушен и кастрирован: очередное убийство в спальном районе Кислогорска. Управление Следственного комитета сообщило о найденном трупе мужчины в Моргородке. – Витя хмыкнул и перешел к самой новости: – Личность жертвы не установлена, однако сообщается, что смерть, скорее всего, наступила накануне вечером. О том, имеет ли этот инцидент отношение к семи убийствам со схожим почерком, которые произошли в разных спальных районах Кислогорска за последние несколько лет, сотрудник Следственного комитета говорить отказался…»

– Ой, хватит. – Даню передернуло.

– Читал? Я слышал о тех убийствах… – Витя уставился на двери вагона. – Жертв всегда задушенными находят и с отрезанными членами. Я помню, это началось, когда я был классе в пятом-шестом, родители тогда запретили гулять поздно. Но они просто страховались, он убивает только старперов. Ну, от тридцати или типа того.

– Не знаю, что пугает больше – убийства или то, что ты столько об этом знаешь.

– У каждого еще что-то пропадает: у кого кошелек, у кого запонки. Кто вообще в наше время запонки носит? На свадьбу, что ли, ехал. Интересно, что у этого пропало.

Витя положил смятую газету на колени, а холодные руки, как и Даня, засунул в карманы. Всматриваясь в плохо освещенную страницу, продолжил читать про себя.

Даня думал, что они будут делать, когда приедут. На телефоне была уже куча заметок с вопросами, которые Даня то собирался, то не собирался задать людям, потенциально когда-то знавшим его мать. В избранных фото было запрятано давнее улыбающееся лицо Марины. Оно, наверное, и правильно, думал Даня, что фото старое, наверное, они такой ее и помнят. Из мандражных мыслей о Хунково его выдернул Витя, добравшийся до бэка новости.

– И главное, никаких улик, ничего. Вообще никаких зацепок, – с восхищением он снова пробегал строку за строкой. – Как и все эти годы.

– Пожалуй, правильно родители твои говорят. Не надо гулять поздно.

– Ну, мы-то вдвоем. – Витя толкнул друга локтем. – Вдвоем ничего не страшно.

– Ну…

– Знаешь, большинство непойманных серийников, которые перестали убивать, скорее всего, просто умерли. Или их посадили за что-то другое. Они чисто физически не смогли бы остановиться.

– Ну этот-то точно живой. – Даня отвернулся.

– Этот – ага. Точно. – Витя вздрогнул и швырнул отслужившую газету на скамью напротив, привалился головой на плечо Дани.

Выплюнув их сжавшиеся от холода тела, электричка медленно, с громким гулом покатила дальше. Ни «2ГИС», ни «Яндекс» этой местности не знали, но Дане было известно, что где-то в радиусе полукилометра есть остановка, куда приезжает автобус, который, слава богу, здесь все-таки пустили. Парни и не задумывались о том, что когда-то никакого автобуса не было и по пути от деревни до станции можно было несколько раз пропасть, через сугробы и норы провалиться в другие миры. Для них эта неосвещаемая глушь и так была другим миром.

Заметив, что вместе с ними электричка выхаркнула еще одну темную фигуру, они направились к ней. Женщина в дубленке сжимала плотно набитый пакет, заломы на котором отражали свет единственного станционного фонаря.

– Простите! – Даня отвлек ее от сосредоточенных попыток ступать по вытоптанной в снегу тропинке. – Э-э… Вы не знаете, где тут автобусная остановка?

Женщина причмокнула и мотнула свободной рукой в сторону леса:

– Там. Туда пойдете и минут через пять упретесь. Стенка такая там будет.

– Вон туда?

– Туда, туда. По дорожке идите, не сходите.

– Почему? – с озорным интересом спросил Витя.

– Ну так… не дойдете тогда, – удивилась женщина. – Если сойдете.

– Ну да. Логично. – Витя сквозь вежливую улыбку выдохнул пар.

– Ой, пойдем уже. Спасибо большое, что подсказали. – Даня потянул друга в лес.

– А она сама-то не к остановке идет? Куда тут еще идти можно?

– Не знаю. – Тропинка была узкая, и, чтобы ответить, Дане пришлось обернуться к идущему позади Вите. – Ты ее видел? Не удивлюсь, если она залезет на дерево, где у нее гнездо, в котором она и живет.

Стенка действительно нашлась – единственная, бетонная, от старого склада. А рядом торжественно пролегала двухполосная дорога.

Вот только дорога эта была мертва.

Автобуса Даня с Витей прождали двадцать с лишним минут, околели еще больше. Витя успел выкурить три сигареты. А потом они долго ехали, отогреваясь на по-советски мягких, пружинных сиденьях, в темноте не заметив бледный призрак проехавшего мимо них старого «москвича». И еще печка жарила – тоже по-советски, хорошо, Даня даже расстегнул куртку.

Женщина с изломанным пакетом так и не появилась, в салоне больше никого не было. Водитель – чуть младше управляемого им рыдвана – спросил, куда им, и только кивнул, услышав про Хунково.

– Ну вот, – наконец бросил он, остановился и открыл двери неподалеку от редких огней.

Даня с Витей прошли метров двести и увидели, что – ух ты – здесь все-таки есть жизнь – но преимущественно в окнах. Деревня выглядела так, будто снимали малобюджетный фильм и на декорации с массовкой денег не выделили. Ни забегаловки, ни церквушки. Сплошной комендантский час в выкошенной деревне. А ведь пятница, и не поздно еще.

За одними шторами мелькнула тень, мимо соседней избушки отчаявшийся постановщик пустил пробежать огромную собаку, которая отбросила тень покрупнее.

Они проволоклись по немым улицам, не зная, с чего начать. Стучать в каждый дом? Караулить, пока кто-то не выйдет?

– Че девать-то будем? Какой пван? – невнятно спрашивал Витя, поджигая зажатую в зубах сигарету.

Они свернули на очередную улицу, и Даня чуть не помер от счастья. Магазин! Здесь! Ну просто с ума сойти.

Дрябнув глухим колокольчиком над дверью, они вошли. Их сжал один сплошной небольшой прилавок, поставленный буквой «П». Облокотившись на тарахтящий морозильник с пельменями и мороженым, демонстративно и безысходно скучала продавщица. При виде двух незнакомых парней она вытаращила и так выпученные глаза, привстала и приготовилась по привычке суетиться, бегать от полки к полке – почти двадцать лет прошло, а ничего с тех пор не изменилось.

– Здрас-сте, – заняла она продавецкую стойку, готовая, как боксер, ринуться и вправо, и влево, и быстро наклониться к ящикам за консервами, и вдарить локтевым по заедающей кассе.

– Здравствуйте! – воскликнул Даня. – Мы, э-э… Можно… колы?

Продавщица ломанулась к полке в углу, на пару секунд оставив Даню размышлять, зачем он попросил колу. Да, что-то такое в голове играло, из детективных фильмов: сначала разговорить свидетеля на отвлеченную тему, а потом уже переходить к нужной. Хотя какой детективный фильм, ты идиот, просто испугался, – бодался сам с собой Даня.

– А… картой можно?

– Вы вот нам не подскажете, случайно, – подошел к кассе Витя, и женщина от его улыбки захмелела.

– Да-да. – Туповато улыбаясь, она прижимала к груди бутылку газировки. – Что вам?

– Тут лет восемнадцать, может быть, девятнадцать или двадцать лет назад жила одна дама. Нам бы кого-нибудь, кто ее знал.

Ошпаренный многозначительным взглядом Вити, Даня быстро полез в избранные фотки и открыл на телефоне мать.

– Вот так примерно она выглядела. Ну, плюс-минус, вы понимаете, – под нервные кивки продавщицы говорил Витя. – А может, и вы ее знаете?

Кивки как бы по инерции продолжались и только спустя несколько секунд сменились яростным отрицающим мотанием, хотя чего уж, конечно, они были знакомы, не забыть, не забыть ей этого никогда – да и не простить.

– Ой… это я не знаю.

– Совсем?

– Ну. Да.

– А у кого спросить можно? – Даня тоже подошел к ней.

– Я даже… Сходите вы к Никитычу.

– К Никитычу?

– Угу.

– А это куда? – спросил Витя.

– Это вот если идти, то по улице прямо, ну, до конца, и там поворот, и дом большой, в три этажа. Там и Никитыч.

– Так и зовут его?

– Ну… да, все так его зовут. Уж сколько лет.

– Ага, чудненько, – кивнул Витя и развернулся к двери.

– Спасибо большое. – Даня пошел за ним.

– А так это… Кола?!

– А. – Даня приподнял пуховик и потянулся в карман джинсов. – Картой можно?

Оставив продавщицу в скромном плюсе, они поперлись по заснеженной улице под названием Прямо-до-конца-и-там-поворот.

Подъезд к участку с трехэтажным домом был расчищен и хорошо освещен. Витой забор по периметру, сам дом – из темного кирпича, неуместно пристойная для Хунково черепица. Пара окон на первом этаже горели ярким желтым.

– Бандюган тут какой-то, что ли? – оглядывал дом Витя. – Авторитет, что ли, местный?

– Черт его знает. Что там, калитка?

Калитка без порога оказалась незаперта. Толкнув ее, Даня зашел на участок, Витя – за ним. Крыльцо, пандус, перила – поднявшись по ступенькам, Даня дважды нажал на кнопку звонка – та заела на морозе.

Через минуту массивную дверь открыл слегка покачивающийся мужик и молча спросил:

– Хули надо?

– Вы Никитыч?

– А че?

– Нас отправили к Никитычу, сказали, что вы можете знать одну женщину. Она жила тут много лет назад.

– Тут?.. Ф-ф, ща. Никитыч! – крикнул мужик в глубь дома. – Тут к тебе пацаны какие-то. О матери твоей спрашивают.

С еле слышным электрическим гудением в инвалидном кресле к двери подъехал Никитыч, поздоровался и тоже вопросительно посмотрел. Даня показал ему фото.

– Нам сказали, что вы можете ее знать.

Никитыч долго смотрел на телефон.

– Это так? – не выдержал Витя. – Вы знаете ее?

Никитыч оторвал взгляд от экрана и ошарашенно, будто его башку выдернули из таза с ледяной водой, посмотрел на подростков.

– А кто вы? – спросил он.

Лодочку Лариного спокойствия иногда мотало меж пастями чудовищ, иногда тянуло на дно, но от водоворотов и прожорливых бурь ее оттягивала или сама Лара, или Юля. Она как-то Ларе сказала: «Да, за это приходится по-разному платить. Увидишь еще. Это не для всех». Но Лара знала: не для всех-то не для всех, а для нее точно. Точно для нее. Нет, не проституткой быть, конечно, а быть с деньгами. Состояться. Построить жизнь.

Они с Юлей стали еще ближе. Часто сидели вечерами в кухне. Юля улыбалась куда-то вниз, в пол, доставала из холодильника вино и наливала по кружечке, хоть Лара никогда не допивала. Сколько бы ей ни наливали – никогда не допивала до конца.

Как-то Сава пришел за вещами. Лары не было, только Юля пряталась по углам квартиры, Сава ее поймал и спросил: «И ты тоже?» – и она кивнула, не смея поднять губы выше отметки грустной улыбки и предложить все обсудить. Сава унес бинты, костыли, свалил в сумку шмот и учебники и тоже унес.

Он снял комнату в другой, далекой, совсем далекой и чужой квартире по объявлению. В комплекте шел владелец, живший в соседней комнате. Молчаливый мужик слегка за тридцатник, с округлыми бицепсами и в обтягивающей майке, был вполне себе ничего, только вот водил к себе разных девах. Под скулами, у переносицы и в животе постоянно ныло.

В этой совсем далекой и чужой квартире он и начал не-жить, первые пару месяцев никуда не выходил, кроме работы, даже после смен не оставался с коллегами на пиво и телевизионные матчи. Он тоже, как и сосед, полюбил молчать. Наступило лето, навстречу галопом неслись экзамены в пед, понестись бы тоже – куда-то вперед.

Лара все чаще встречалась с Буриди, отрабатывала квартиру. Когда она смотрела в конец этой кривой тропинки, ее сковывал ужас. У кредита, который ей дал Буриди, не были установлены регулярность и срок выплат, не было указано, до гробовой ли доски гасить или можно остановиться чуть раньше. Но добыча оправдывала средства. Зато теперь и на эти, и на прочие смены можно было ездить не оглядываясь, не скрываясь и не придумывая работу в автомастерской.

Сава теперь тоже мог не скрываться. Сосед ни о чем не спросил, увидев костыли, и Сава был спокоен. Он запирал комнату изнутри и обматывался бинтами, передвигаясь от кровати к письменному столу на костылях, представляя, что ноги оканчиваются раньше положенного. Приходил в экстаз и наливался горячим возбуждением, с вечным стояком и читая, и смотря телик, и штудируя учебники по обществоведению, педагогике и русскому, и просто выползая покурить на балкон.

Лара теперь обслуживала больше других клиентов, чем в последние месяцы: Буриди деньги не давал, а жить и делать ремонт на что-то нужно. А дома она была с Юлей, хотя с ней приходилось все больше молчать, потому что той приходилось все больше пить, чтобы как-то справляться с ощущением странности мира вокруг себя. Рус перестал докапываться до неулыбчивости и опозданий Лары, просто брал деньги, скалился и кивал. «Умница. Умница, моя девочка», – говорил он. Все просто, когда вместо проблем – деньги.

Сава купил зеркало в полный рост и повесил его напротив кровати. Теперь это был его главный инструмент, основной верстак в мастерской имитационного счастья.

Лара отшвыривала ошметки матери, раскидывала ее органы, как та избивала и швыряла саму Лару, пока не случилась ванна и между ними не пролег, как при землетрясении, разлом. Пока Лара не треснула пополам, пока на внутренний перелом не наросла костно-ментальная мозоль. Пока Лара не встала на ноги – покореженные, неправильные, разные, такие притягательные для Савы – и не начала отвечать, руками на руки, кулаками на кулаки, садовыми ножницами в надплечье на нож для разделки мяса по кисти.

Саву отшвыривали доктора. Простите, не занимаемся, идите с таким вы отсюда, мы не можем, простите, и даже не приходите сюда больше, извините, такого вы нигде не найдете, уходите, придумают тоже, на работу устройся, парень, и девушку себе найди, будешь работать и нормально эт самое, так и глупости никакие в голову лезть не будут, нет, не по нашей части, вы с ума сошли, это незаконно, нет. Большое сплошное нет. Хотя было нужно сильнее, чем воздух, чем жизнь, чем всё.

Лара еще не переехала, но начала обставлять квартиру. Пол, на счастье, был ничего, на сантехнику позвала рабочих, легкие тумбочки и стулья затащила сама, обои тоже нахряпала как могла – лучше, чем ничего, каждый день лучше, чем день назад. С Юлей о квартире не говорила. Ясно было, что квартира, переезд – лезвие, которое разрубит узел, и отношения оборвутся. Но Юля и так это понимала. Она все больше пила вино и все шире растягивала губы, но эта тоскливая гримаса не имела ничего общего с улыбкой. Худая и бледная как манекен, часто пьяная, зарывшаяся в себе – она напоминала забытого, лишенного магии домового тем больше, чем ближе был Ларин переезд. Лару на дно не тянуло, поэтому как-то невзначай, раз-раз, и она перестала выходить из своей комнаты к Юле.

Сава сдал экзамены и поступил на бюджет. Перед ним открылись ворота, ворота счастливой жизни, жизни мечты, и он робкой поступью шагнул вперед. Работа по вечерам не мешала, на потоке удалось завести парочку приятелей – не на всю жизнь, но на пару лет сойдут. Время притупляло боль, но Сава о Ларе думал по-прежнему много и часто (и никогда не перестанет).

О том, что залетела, она догадалась не сразу. Да и как бы ей было понять. Мать о беременности не рассказывала (беременность Ларой пережила и двадцать с гаком лет потом об этом жалела). В деревенской шкале если что-то и объясняли, никто не слушал, и вообще редко кто до нее доезжал, а у родивших сверстниц Лара никогда ни о чем таком не спрашивала, было противно даже. Поэтому, когда спустя месяц с копейками после залета ее начала мучить тошнота, она решила, что отравилась. Крепко, плотно отравилась, пришлось несколько смен пропустить. Когда начало болеть в паху и Лара стала часто мочиться, она решила: опять венеричка. Однажды Юля, вынырнув из винно-меланхоличной пучины, посмотрела на Лару дольше пяти секунд и сказала: «Дак ты ж беременна», но Лара поняла не сразу – трудно понять то, чего нет и быть не может. Рус, который за несколько лет видел девочек в разных состояниях, знал своих девочек наизусть, вкачал задолго до того, как Ларин живот стал похож на купол цирка. И распрощался с ней в тот же день. В этом бизнесе считали, что при беременности нужно действовать резво: аборт, недолгий, вежливый выходной – и возвращаешься на смены, как будто и не было внутри тебя ничего, никого. Как с половой заразой – вылечись тихо и никому ничего не говори, все сделают вид, что не заметили (в конце концов, это выгодно: если все замечать, работать будет не с кем). А если кто-то что-то скажет – хана, ты не справилась, значит. Поскольку у них в борделе не лежало буклетиков с пошаговыми инструкциями для проституток при беременности; поскольку она сначала ничего не знала, а потом была в шоке; поскольку Юля ушла в себя и ничего не предвещало ее скорого возвращения – Лара и довела до такого. И попрощалась с работой. Счастье, что ремонт успела закончить.

Саву учили объяснять сложные темы, ясно, с примерами доносить мысль и держать внимание слушателей. Очень быстро он понял, что на уроках, может, эти методы и пригодятся, но в жизни они не работают. Выслеженный им хирург неотложки чуть ли не из окна сбегал после смен, чтобы только не встретить Саву. А тот его минимум один вечер в неделю поджидал на скамеечке у поликлиники, пытался завлечь разговором. «А если я сам подготовлю что нужно?» – «Что вы имеете в виду?» – без интереса спрашивал хирург, ускоряя шаг. «Ну, если я сам… все сделаю?» – «Молодой человек, вы явно сума сошли». – «Да нет же, ну я же вам объяснял…» – «В сослагательном наклонении мы с вами общаться не будем. До свидания». – Доктор, размахивая чемоданчиком, направлялся к остановке. «А можете тогда просто сказать, что именно нужно? До какой степени…» – «Ничего я вам не могу сказать! Такое ощущение, что вы надо мной издеваетесь! Перестаньте ко мне приходить и вообще перестаньте сюда приходить, сколько можно. Мы сколько уже… Я вам сколько раз уже говорил. Вам лечиться надо. Лечиться. Понимаете?» – «А когда вы будете на следующей неделе?..» – «Никогда». – «А потом?» – «Никогда, я для вас никогда здесь не буду». – Чемоданчик злобно трясся в выбешенных руках. «Я просто хочу вам показать кое-что. И больше не приду, обещаю, последний раз!» – «Боже. В четверг и пятницу, я буду здесь в четверг и пятницу. И до свидания уже, пожалуйста». «Пятница – отлично», – подумал Сава. Пятница – это хороший день, подходит для счастья, перед самыми выходными, еще и сосед уедет. В общем, то, что нужно, и есть время все сделать.