Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Как обычно прихрамывая после давнего перелома, Сава отнес их с Ларой вещи в указанную комнату и вернулся к девушкам, которые тем временем перешли в кухню. Перебарывая неловкость, он пытался завести, а потом поддержать разговор, рассказывал про их жизнь, родную деревню, в какой-то момент от отчаяния чуть не вывалил все, что знал о пчелах. Юля отвечала кратко, но не агрессивно – о квартире, доставшейся от бабушки, о родителях в провинции, о работе в автомастерской приятеля. И с полуулыбкой поглядывала на Лару, мол, забавного ты привезла паренька. Лара вежливо дотягивала свои губы до такой же полуулыбки.

На середине какой-то из Савиных фраз Юля спросила:

– Вино будете? Из ежевики.

Наступила двухсекундная пауза, а потом засмеялся Сава, и даже Лара хохотнула. Юля все поняла, достала из холодильника бутылку и поставила на стол. Добавила три стакана:

– Бокалы, сколько тут живу, у меня так и не завелись, – и села на табуретку, оказавшись между новыми знакомыми. – Сладкое. Но не сильно.

Тогда все подумали, что проблем друг с другом не будет.

Этот трамвайный маршрут, проходящий через полгорода, от Лятманской до Нижнего рынка, был старым как мир. Они ездили по кривому кольцу, трамвайному уроборосу, разрывая его своей остановкой. Это было время, когда Сережа (уже потихоньку превращающийся в серьезного, смурного, тяжелого на подъем Лебедянского) и Нина думали, что смогут полюбить друг друга. Их уже знали все кондукторы, сначала поглядывали на них с умилением (кто подобрее и поромантичнее) или с опаской (кто поприземленнее), потом перестали их замечать, как часть привычного окружения. Лебедянский с Ниной встречались после работы и на выходных. Его тело ходило в мятых, на ветру колыхающихся рубашках, а пышная она всегда была затянута в платье, обернута в вязаные платки. Они гуляли, сидели у фонтанов, забегали за эскимо, иногда у нее получалось вытаскивать его на природу или в кинотеатр, а он же катал ее на трамвае, как прежде все время катался сам. Просто катал и катался, это было в его стиле. Без пересадок, остановок и прогулок на конечной. Он садился у окна и замирал, засматриваясь на картинку, становился недоступен, как отключенный за неуплату телефон. Она садилась с ним рядом, думая, что так и нужно, что все по плану, пусть хоть в стенку смотрит, лишь бы дальше встречал ее с цветами и вручил цветы в загсе.

Им было задано друг друга полюбить. Лебедянского найти жену поскорее упрашивала мать задолго до своей тихой смерти, что случилась пару лет назад. Нину тоже пододвигали к нему родители. Делали ставку на профессию: преподаватель в приличном институте, без пяти минут кандидат наук и доцент, и это ему еще нет и тридцати. Будущие статус, зарплата, отпуска. Да и целая квартира – прописка.

Он был потомственным преподавателем, она – труженицей отдела кадров, отличницей из рабочей семьи. Оба понимали важность выполнения всех заданий и это постарались выполнить на отлично. У обоих не получилось.

Лебедянский ехал по этому маршруту и сейчас. Его немного подбрасывало после продюсерских речей. Он кривился и бурчал под нос, шестидесятилетний суставами наружу старик, дергал головой, прокручивая в ней диалог с продюсером. С тем, который пытался влезть в его программу, да черт с ней, с программой, покушался на его стезю, предназначение. С тем, который пытался попрать его право на преподавание. Лебедянский прикидывал, что за свою жизнь провел больше лекций, чем этот сучий продюсер – дней на земле. А этот сосунок его еще работать учит.

По-тихому взбешенный (тихий ужас, как говорила мама, тихий ужас, Сережа), Лебедянский протопал от лифта к квартире и буквально залез в нее, как залезают в норы. Темная вечерняя гостиная дыхнула плесенью. Несколько раз сжала и разжала стены, словно Лебедянского проглатывал громадный змей. Обои давно не держались на стенах – сползали омертвевшими лоскутами. Все потому, что сюда заходила Нина.

Лебедянский сел в осыпающееся кресло и взял с журнального столика чашку с утренним чаем, подернутым маслянистой пленкой, впрочем видной в темноте едва-едва.

– Когда ты уже сгинешь, – прошептал он себе под нос.

– Хе-хе, – хрипнула Нина, вышла у него из-за спины, не спеша укуталась в шаль и села напротив Лебедянского.

Тот вздохнул и начал рассказывать умершей два года назад жене, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер.

Неподалеку от этого трамвайного пути, проходящего по городу кругом, как оборонительная стена, Лара с Савой обживались и свыкались с тем, что пришлось отбросить хвосты. Первые недели Сава все думал, что за ним пошлют. Сам бы отец не поехал, здоровье не то, но послать мужиков вполне мог.

Сава выглядывал из выходившего во двор окна их комнаты и сквозь деревья высматривал кого-нибудь подозрительного. От Никитича, однако, никто не появился.

Никитич много лет прожил у себя на участке безвыездно: на инвалидной коляске особо не погоняешь, тем более по местной глине. Даже в гости не ходил. Поначалу залезал в чью-нибудь машину или коляску мотоцикла, когда собирались у кого-то дома, но ему это быстро надоело. Он жил на своем большом участке безвылазно, руководил содержанием пчел и сбором продуктов – делал все, чему в свое время научился у отца. Когда пасека впадала в спячку, Никитыч распускал мужиков. Только один продолжал к нему приходить до весны, приносил продукты, помогал по дому и получал за это копейку. С началом весны большинство мужиков возвращались. Работа была не очень сложная, а Никитыч не жмотился. Главной побочкой оставались укусы – иногда, когда что-то шло не так, пчелы вихрем носились по участку и жалили, словно направленные чьей-то шаловливой рукой, как египетская саранча. Но чуть сноровки и чуть привычки – и вот жалили меньше и даже будто бы не так больно. Зато не приходилось разгружать тонны мешков с песком, торчать у станка, и образование, главное, образование получать не нужно было, зачем оно надо, образование-то, – вот и работали.

Соседи сами приходили к Никитичу. Благо до всего в деревушке было недалеко, она помещалась в себе и не желала – в отличие от Нининой опухоли – расти. Сам же он в теплые вечера, когда с пасекой на день было покончено, выкатывался на веранду и сидел с бутылочкой пива и книжкой. К нему постоянно поднимались знакомые, кто жал руку, кто садился в кресло рядом, но подолгу он мало с кем разговаривал.

Никитыч никого и никуда ни за кем не посылал, и город его давно перестал интересовать – в общем-то с тех пор, как все это произошло. Он никого не посылал и у ездивших в Кислогорск никогда не спрашивал, как оно там, слышно ли что, видел ли кто кого. Все вокруг знали, что с Никитычем об этом лучше не говорить, и все вернувшиеся из города в беседе с Никитычем ни о каких поездках своих не упоминали. Где-то внутри него пролегла большая морщина, и он много лет не смеялся, не радовался искренне, даже ни о чем не волновался. Пока – эти много лет спустя – не увидел приехавшего в деревню парня, чей спокойный, внимательный взгляд он узнал моментально.

Ну а пока Лара с Савой обживались на Лятманской. Десять минут на трамвае в одну сторону – ж/д вокзал, родной, что впустил их в жизнь. Пять минут на автобусе в другую сторону – Моргородок с его кладбищами и заброшками.

Жили в одной комнате, спали на одной кровати. Сава прятал от Лары утренние (и не только) стояки, отсекал свои похотливые взгляды.

Он начал учиться и вышел на работу.

Давно хотел в педагогический, на учителя, может быть начальных классов – всегда любил детей, в Хунково постоянно играл с малышней. Но деревня и отец со своими пчелами много лет не оставляли Саве никакой надежды. Город случился внезапно и поздно для экзаменов, и Саве сказали приходить следующим летом, только пораньше. Он устроился официантом в кафе через несколько кварталов от дома, брал вечерние смены. Обкладывался учебниками и утром-днем читал, потом собирался и шел в кафе. Лара старалась не замечать этого его шизоидного увлечения учебой, не понимала, на черта добровольно тратить несколько лет своей жизни, чтобы потом оставшиеся годы стучать указкой по доске и просить на задних партах материться потише и, если можно, вытащить руку из-под юбки одноклассницы.

Сама она больше сидела и лежала, а иногда готовила и убиралась в квартире. Саве было не жаль отдавать часть зарплаты на аренду, еду, пивас, видеокассеты, Лара потихоньку брала из денег, вырученных за материнский дом. Разумеется, она понимала, что долго так не проживет, что нужно что-то делать.

Она не знала что.

До сих пор не знала, кем хочет стать (а уже выросла), кем хочет работать. Что из ее умений может пригодиться. Она умела смотреть, вызывая у собеседника, у покупателя по другую сторону прилавка ужас, желание убежать и вопросы насчет личной состоятельности. Умела, хоть и не любила, хлебать алкоголь и таскать за патлы всяких шмар, не вовремя открывших поганый рот. Умела бить по яйцам уличных алкашей и объяснять матери, Тарасу – владельцу теремка, Савиному папаше и всем на свете, что она не девочка на побегушках, не шлюха, не идиотка и много кто еще не. Ничего из этого удовольствия ей не доставляло, а без удовольствия она прожила уже двадцать два года, что считала довольно большим сроком, до него не все в деревне докатываются, кто-то успевает помереть в пьяной драке, кто-то слишком активно вмазывается.

В один из таких обдумывательных – если хотите, стратегических – дней она впервые и увидела материнские глаза. Она сразу их узнала. Те лежали с ней на диване, смотрели на нее. Глазные нервы лениво тянулись за покрасневшими яблоками, как хвостики у новогодних хлопушек, а на сами глазные яблоки налипла пыль и шерсть с пледа. Лара отодвинулась к стене и тяжело и быстро, как ножной насос, задышала. Она все поняла. Этот вечный укор. Это вечное «я тебе говорила». В груди что-то заволновалось, пошло, пошло к горлу, и Лара выблевала на плед завтрак.

В горле теперь жгло. Она смотрела на куски колбасы с подливкой из желчи и на глаза. Глаза же смотрели на нее неотрывно.

– Ну нет! – рявкнула она. – Щас ты мне еще рассказывать будешь.

Схватила оба глаза и побежала в туалет. Сухие, нелипкие, плотные, но пружинистые. Мамины голубые глаза. Подняла крышку унитаза и смыла их. Вышла в коридор, стараясь дышать максимально глубоко. Быстро побежала обратно к унитазу и еще очень долго выблевывала желчь, и себя, и маму. «Надо спросить у Юли, – мелькнуло у нее в голове после очередного приступа, – может, попробовать к ней на работу».

Вечерние смены Саву не напрягали. Работа как работа, наверное, считал он; до этого только горбатился у отца и отцовских приятелей на участках, сравнивать было особо не с чем. Он с любопытством смотрел на коллег, которые с разных концов города приезжали в кафе, стекались, как мелкие ручейки, в одну глубокую канаву.

На второй же день познакомился с Ингой, официанткой из старших. Под «Отпетых мошенников», доносившихся из большого радио на столике, по барной стойке бодро пробежал таракан. Сава засмотрелся, словно не понимая, что делает таракан на барной стойке, и тут на коричневое тело со шлепком опустилась книжка для счета.

– Чего смотришь-то стоишь? – спросила Инга. – Убежит еще на кухню, блин. Или в зал.

– Я… а-а, э-э…

– Инга. – Девушка салфеткой вытирала раздавленного таракана с обложки. – Давай заказ неси, потом на меня поглазеешь.

Хотя глазел-то главным образом не он. Инга закидывала на нового коллегу небольшие крючочки на тонких лесках, смотрела много, как глаза Лариной матери, но Сава пока этого не замечал, он все еще не мог поверить, что живет вместе с Ларой, и все внимание сосредоточивал на ней.

Юля приходила с ночных смен обычно ближе к утру. Уставшая приходила, но деньги у нее всегда были. И кожаные мини-юбки, джинсы с заниженной талией, облегающие кардиганы и платья – были. Лара завидовала. Хорошая газовая плита, стройный, не пузатый холодильник, по телевизору и видеоцентру в каждой комнате. Лара прохаживалась по квартире, посматривала на это убранство наступившего времени – рубежа веков, присматривалась к соседке. Однажды решилась заглянуть к ней в комнату:

– Юль! А можно устроиться к тебе в мастерскую работать?

– Не поняла. – Юля сидела с журналом на кровати и все поняла, но выгадывала время, перебирала варианты.

– Ну, вам нужны, может, еще помощницы. Или что ты там делаешь, с машинами этими, вот я тоже хочу.

Юля задумалась, пытаясь вспомнить, что именно она успела наговорить про работу. Пора бы уже записывать, в очередной раз напомнила она себе.

– Давай я спрошу. Но вроде сейчас никто не нужен. – Увидев разом поникшее лицо Лары, добавила: – Ну я спрошу, спрошу.

– Супер. – Лара улыбнулась. – А что нужно будет делать?

– Ты подожди, давай я сначала узнаю все, потом тебе скажу. Чего мы просто так сейчас будем?

После этого разговора Лара еще долго улыбалась. Приближался вечер, и на волне понесшего ее вселенского счастья она даже спустилась и пошла в сторону Савиного кафе, а когда встретила Саву, идущего со смены, – обняла его, и внутри у нее в ту ночь было спокойно из-за того, что все (по ее мнению) начало обустраиваться, как обустраивается дом, и внутри у нее было тепло, и только приснился громадный истукан – появился ненадолго и вскоре разбился вдребезги. Наутро она о нем быстро забыла.

Юля же после их разговора с Ларой мысленно давала себе оплеухи, особенно после того, как действительно сдуру обмолвилась начальнику о новой соседке и ее поиске работы, а он сказал:

– Дак давай, если нормальная.

– Да где, она ж ни черта не знает. Шарахается от всего, будто только из клетки выпустили. Ее у нас кондратий, поди, хватит.

– Ты тоже не знала ниче, когда приходила. Никто ниче не знал. Вон Люся, Люсь, ты знала, когда приходила?

– Чего?! – крикнула из кресла подпиливающая ногти Люся.

– Вишь, и она тоже. А сейчас вон…

– Там пацан есть, все на нее посматривает. – Савины неумелые, неоформленные взгляды на подругу Юля заметила в первый же день. – Хотя они вроде не вместе.

– Дак пацан не стена, подвинется.

– Ой, да ну на фиг. – Юля сгребла косметику в сумку и встала. – Уборщицей пусть устроится.

Тяга становилась все неконтролируемее, все безумнее и страшнее. Марк был с ней круглые сутки, стоял в каком-то бесконечном стеклянном коридоре, сквозь полупрозрачные заляпанные стенки которого виднелась одна большая тьма. Он старался принимать дозу как можно чаще, почти ежедневно или хотя бы через день, в зеркале видел собственную тень, бледного пацана с красными глазами. Руки превратились в ветки, неловко обмотанные кожей, с нарывами, где-то почти без вен, его все время бросало то в адский жар, то в усыпальный холод.

Компания раз на раз не приходилась, люди приходили разные. Первые лежали с отходняком, вторые бегали в полуподвальные ломбарды, пытаясь обменять на мелочь последний бабушкин антиквариат, третьих увозили лечиться родственники, четвертых арестовывали, пятых выносили вперед сапогами. Первые через сутки становились вторыми, третьи возвращались и превращались в первых, все в итоге заканчивали пятыми. Их было то двенадцать, то пятнадцать, кто-то исчезал, кто-то вливался, а в среднем собиралось по пять-семь.

Но в этот день были только Марк и Даша. С проколотым языком, бледная и красивая, она сидела на лестнице, расставив длинные ноги. Марк прислонился к решетчатой двери на крышу и на эти ноги залип. Ловил приход.

– Чума, – хрипнула Даша, безэмоционально, констатируя, будто увидела больного и определила диагноз.

Марк поддакнул.

– У тебя еще будет, если че?

– Ага. – Марк мысленно пошарил во внутреннем кармане куртки в поисках мятых купюр.

– Ну, значит, возьмем.

Он угукнул в ответ, а она прокашлялась.

– Прикольно, что родаки тебе дают. – Дашу начало отпускать быстрее. Ей было простительно, она сидела дольше. – Так любят тебя? – Мотнула скатавшимися недодредами, будто Хищник из фильма со Шварценеггером, который иногда ставили по субботам.

Марк пожал плечами.

– Или не знают на что?

– Да знают. – Марк вспомнил дребезжащеслезные глаза матери, когда она протягивала ему деньги на неделю, и когда протягивала еще, потому что он быстро все тратил: «Держи, держи, сынок. Я у папы еще возьму». – Знают.

– Лю-юбят. – Даша потянулась к нему, чтобы потрепать по голове, но потеряла равновесие, и рука опустилась Марку на надплечье. И крепко сжала его. – Наш богатенький мальчик. Наш Бурати-ино. А че мы не дали тебе такую кликуху?! Не хочешь? Буратино! – Оттолкнулась от него – отделилась, как ступень ракеты, – привалилась к стене и, путая слова, громко запела песню Тортиллы из старого фильма.

Под это мычание, становившееся все более монотонным, Марку привиделись его родители.

Мать.

Последние недели ходила с красными глазами, будто это в ее венах шпарило разбодяженное месиво, а не в его. Долго старалась на него не смотреть, а теперь поглядывала из-за угла – из коридора у кухни, когда он шарил в холодильнике (а есть шел к себе, и тарелки с кружками копились у него в комнате золотыми горами, как в пещере дракона, – хотя ел он все реже и реже и покидал свою комнату все реже и реже); из коридора у гостиной, когда он лежал перед телевизором; из гостиной, когда он в прихожей надевал, не расшнуровывая, кроссы; из окна их квартиры, когда он выходил из дома, огибал детскую площадку и исчезал в большой, как ворота в ад, арке. Он чувствовал ее взгляд, знал, что она смотрит и пытается насмотреться, понимает, что любой раз может стать последним.

Нельзя сказать, что Варвара просто вот так взяла и смирилась. Нет. Она смирялась медленно, тяжело, рывками, то есть поэтапно. Сначала она, наивная, конечно, ничего не знала, и мир ее был не идеален, не чрезмерно добр, но все же весьма сносен, а по праздникам – даже приятен. Она видела, что мальчик ее – двадцатилетняя шпала – часто, чуть ли не постоянно болеет, просила его сходить к терапевту, готовила супчики, заваривала чаи, стояла с подносом, робко стучась в дверь, нынче всегда закрытую с той стороны на ключ. Потом поняла, что дело в нервах: раздражительность, потеря аппетита, бледность, слезящиеся глаза. Она слышала про такое: талантливые люди бывают очень впечатлительны, ранимы, а дело всегда, конечно, в одном. В девочках. Других вариантов и быть не может – чем еще ее Марик не поделился бы с родной матерью? Проблемы с учебой? Ссоры с друзьями? Долги? Глупости, у них всегда, по мнению Варвары, была связь, особые доверительные отношения, а вот что касается девочек, так это да, по этому поводу Марик всегда был скрытен. Подозревать начала не в первый месяц – во второй. И отгоняла от себя кощунственные мысли, как мошкару. Потом понимала все больше и больше. Длинные рукава, капюшон, кожа легкого оттенка мертвечины, дерганость (такая, будто ее Марик ходил босиком по детскому конструктору и через шаг вздрагивал от неожиданной боли), мутный, как чай в невымытой кружке, взгляд. Каждый раз она замечала что-то еще и вместе с сыном опускалась все глубже и глубже, он – физически, она – морально (но и физически тоже, поэтому – и валокордин, и гидазепам, полученный через знакомых, и даже мазь для шеи, потому что защемило, и все, с концами). В какой-то момент она поняла, что вполне устойчиво стоит на дне. Что дальше – только лечь и разбить об это дно бесполезную, дебильную голову. И что некому оттуда ее вытянуть, а самой ей путь наверх не преодолеть.

Короче, она была дурой, которая поняла все не вовремя – когда могла бы уже и не понимать, потому что какая разница-то. Однако дважды в жизни она сделала единственно верный, хоть и тяжелый выбор. Но до этого предстояло еще жить, а пока что сын умирал на ее глазах, и она ничего не могла сделать, хоть и пыталась не единожды. Пыталась, да, но одна она не могла ничего, а помощи ждать было неоткуда.

Действие наркотика пошло на спад, когда начало вечереть. Как просыпаются из-за яркого света, Марк очнулся из-за темноты, сгустившейся на лестничной клетке. Пробираться дознутым по ночным дворам одному не хотелось, так что он спустился на пару ступенек и потряс за плечо Дашу.

Та только помычала сквозь бэдтрипный сон, не отлипая от стены. Прежде чем дернуть за плечо сильнее, Марк отодвинул ее спутанные волосы и посмотрел ей в лицо. Он давно ее любил. Она давно, с начала их знакомства, была телкой Йена. Тот давно, с начала времен, ничем ни с кем не делился. Ни дозой, ни деньгами, ни – тем более – телками. Его щедрость ограничивалась одной предложенной жвачкой, если удавалось у кого-то стащить две.

Даша проснулась и увидела, что Марк на нее пялится.

– A-а? Ты че?

– Да поздно. Поздно уже. Пшли. – Под крышей как-то резко стало холодно, и последние слоги Марк скорее просвистел, чем проговорил.

С каждым разом спускаться было более стремно: темнело все раньше, и маленькие узкие ступеньки на никому не нужную площадку, запрятанную под крышей дома, где уже не было квартир, все раньше становились не только неосязаемы, но и не видны. С другой стороны, все больше становилось плевать. На ступеньки, с которых раз-два – и упал, и нога раздвоилась на обычное ее продолжение и торчащую удивительно белую кость. На жильцов, которые могли их с Дашей, спускающихся, заметить. На жизнь, на себя, на нее.

– Отчим опять вломит, – откашлявшись на улице, сказала Даша и закурила. – Что пришла того.

И папаша. Его папаша.

Нельзя сказать, что он ничего не видел. Все он видел, но не замечал, потому что всегда выполнял приказы неукоснительно, а себе дал приказ забыть о сыне уже давно. А если сына нет, то нет его любого, хоть целого, хоть решета от иголок.

Георгий Георгиевич Буриди хотел сына лет с двадцати. Тогда сослуживец рассказывал, что дома его ждет ребенок – сынок, две маленькие ручки, две маленькие ножки, розовое личико; сослуживец ездил в увал, видел, целовал. И Буриди тоже захотел. Тоже представлял, что дома из армии его ждет жена и маленький сын, смешно перебирающий ручками воздух. Когда он начал, почти сразу после службы, работать в военном институте, его мечта оформилась во вполне конкретный запрос и окрасилась в черный цвет и оттенки хаки. Стали совершенно ясны перспективы и схема работы: сын-военный, сын – продолжатель дела, сын-и-его-путь-по-стопам-отца. Примерно тогда же стали очевидны и желаемые сроки. Ну, как желаемые – желательные. Обязательные. Ему ставили задачи – он выполнял. Он ставил задачи – и не хотел слышать, что что-то идет не так.

К середине первого года работы в ВИПИ – кислогорском Военном институте полевых испытаний – он задумал и быстро начал реализовывать проект. Скорее даже Проект, с заглавной, или даже ПРОЕКТ, или, как сказали бы тридцать лет спустя, THE ПРОЕКТ. Задачи были в целом простые: найти женщину, выдать ее за себя, зачать ребенка, обеспечить успешные роды, воспитать его настоящим мужчиной (вариант, что родится дочь, не рассматривался как совершенно бредовый). Воспитать таким, каким Буриди считал себя.

Преимущества, с которыми он вступал в игру, были очевидны. Во-первых, ясность ситуации, наличие четкого пошагового плана с конкретными целями на каждом этапе. Стратегическое преимущество. Во-вторых, социальное положение Буриди: достойная работа, надежное будущее; квартира, которую уже любезно освободила одна вторая родителей, умерев от сердечного приступа, а то, что мать пока жива, так ведь и ей недолго осталось. Социальное положение, надежность несущих конструкций были крайне важны в то время, когда советский мир трещал, осыпался и грозился рухнуть, оставив после себя только облако пыли (хотя до этого оставалось еще шесть лет). Буриди все понимал и делал ставку на таких же – тех, кто понимает.

Такой же понимающей оказалась Варвара – исполнительница ролей, выполнительница функций. Это была тихая спокойная девушка, прямые волосы цвета новой, чистой автомобильной шины, острые ключицы под тонкой, как ткань палатки, гладкой кожей. Варвара родила ему сына.

У его сослуживца ничего не получилось. За три недели до дембеля пришло письмо от сестры. Рассказывала, что автобус наехал на его жену и коляску с ребенком. Сослуживец той же ночью повесился на ремне, выданном вместе с формой.

У него не получилось, а у Буриди получилось. И получится еще много чего, был он уверен. Когда Варвара родила, Буриди стал абсолютным, концентрированным счастьем. Взял срочный отпуск, приехал на выписку и две недели не вспоминал о работе. Сказал жене: «Проси что хочешь. Все дам». Она попросила поездку: «Куда угодно, где поромантичней. И чтобы тепло. Может быть, в Италию?» Он не стал торговаться, и когда сыну исполнился год, они семьей полетели в Рим. И Буриди, и Варваре казалось, что дальше будет только лучше, что взлетает не самолет, а космическая ракета, которая унесет их в другой, бесконечно счастливый мир.

Но спустя годы Варвара превратилась в тихую нервную женщину со сглаженными углами, сточенными костями, кожей-гармошкой и вечным псориазом на фоне стресса. Смотреть на нее без отвращения Буриди не мог, но дело было даже не во внешности. А в сыне, которого она ему родила.

Ничего хорошего Ларе по поводу работы не ответили.

В деревне все было проще. Появилось рабочее место в магазине – идешь. Понадобился сторож в коровник – ага, прошлый помер или спился и не але. Город жил по другим законам. Нужно было просить, звонить, искать, знакомиться. Нужно было много разговаривать, что Лару отдельно выбешивало. Стараться себя продать.

По словам Юли, ее Руслан сказал, что Лара не подходит совсем, и дело не в том, что сейчас нет вакансий, так что лучше закрыть тему. Юля, конечно, сама все решила, и сама запретила Русу брать Лару, но та об этом не знала. Лара еще перекинулась парой слов с соседями, поспрашивала, есть ли у кого что, может, через знакомых, что угодно, ну только что-нибудь нормальное, конечно, хотя если нормального нет, то на первое время ладно, но вообще я способная, знаете ли. Соседка этажом ниже странно смотрела сквозь толстые, почти что бронированные стекла очков в леопардовой оправе, поворачивалась боком, выворачивала шею, короче, пародировала старую курицу и мямлила:

– А я думала, вы уже работаете… Разве нет?..

– Нет, не работаю, – отвечала Лара. – С чего вы взяли?

– Я не знаю… А вы разве не с Юлей?

– С Юлей, с Юлей. А что?

– А-а-а… И что, не хватает?

Лара не понимала, какая деменция напала на бабку, и уже собиралась заканчивать разговор.

– Ну, если будет что-то, позвоните, пожалуйста, ладно? Прямо в звонок можете.

– Ой, я даже не знаю. Ну я спрошу… А что вы умеете?

– Все, что надо, то и умею.

Глаза бабки, и так увеличенные стеклами, распахнулись как ворота. Через секунду она скрылась за дверью, обитой дерматином. Донесся глухой щелчок.

Вздохнув, Лара спустилась за сигаретами и молоком в магазинчик в соседнем доме. «Городские все-таки ебанутые, – решила она, – а в старости становятся вон что, совсем их не поймешь».

Хотела покурить на улице, но настроение было не то. Как обычно слегка прихрамывая, поднялась обратно, на свой (почти свой) третий и хлопнула дверью с дерматиновой обивкой, как бабка пятнадцать минут назад. Все начинало раздражать. И непонятки с работой, и заканчивающиеся деньги, и неясность с тем, что вообще делать, как быть. И еще Юля ходила по квартире со своей снисходительной улыбкой, все будет хорошо, милая, просто подожди немного, а я на работу. Лара от злости пнула Юлины кроссы, прошла в кухню, включила чайник и закурила.

Только Сава ее поддерживал.

Только он старался ее убедить в том, что все действительно будет хорошо. Объяснял про деньги, говорил, что поспрашивает, может, у кого из коллег что есть. Но только не в самом кафе, в самом кафе ничего нет, нет-нет-нет-нет. Саве она не нужна была на работе, он и подпускать ее не хотел, как-то она пришла в кафе, и ему пришлось стоять и разговаривать с ней весь обеденный перерыв, все двадцать минут, прислонившись спиной к стене, чтобы Лара не увидела приклеенное на этой стене объявление о том, что нужны официантки. Официантки, конечно, – официантов было уже завались, а мерзкобородые заплывшие мужики за жопу хотят лапать сладеньких девочек, а не мальчиков, сладенькие мальчики – это вам через три квартала восточнее, в полуподвал, вход с торца. Это было не то же самое, что у Юли, скорее Сава просто Лару оберегал.

Грязь, хамство, многослойный, всюду налипший на кухне жир, постоянные «метнись по-быстренькому» и «за что я плачу, сколько ждать еще», мерзкие потные ручонки оголтелых мужиков, что заскакивали на обед, а потом еще раз, после смены, перед тем как пойти домой к ненавистным женам. Нет, Сава не хотел такой работы своей подруге, своей, неловко сказать, возлюбленной.

И вот да, она злилась и злилась на все вокруг, и только Сава ее успокаивал и даже иногда радовал недорогими подарками. Спросил у парней-официантов, у большого повара-дагестанца, у охранника, вечно на расслабоне, потому что после трех лет работы коллектором смотреть за ресторанным залом несложно, – что дарить? И те вываливали охапками советы про побрякушки, букеты, конфеты, сумки на вещевом рынке по улице ниже. Но дельные советы были в основном от Инги. За несколько недель, откладывая чаевые и что-то с зарплаты, он накопил на цветочные «Кензо», которые купил по дешевке, кстати, на том же вещевом рынке. Потом были тени, в коих, по мнению выросшей в деревне Лары, было бесполезно много оттенков. У выросшей в деревне Лары теней хватало своих, естественных, внутри, снаружи и вокруг.

Зачем ей духи и тени – она из дома-то выходила только в магазин, – Сава не задумывался. Еще он ей подарил томик Пастернака, и его она действительно нет-нет да открывала, то от скуки, то просто так (то есть тоже от скуки). И даже продралась через болотистые толщи «Доктора Живаго», хотя мало что поняла. Но Савины жесты она оценила.

И в какой-то вечер, во многом тоже от скуки, она не дала Саве заснуть после смены, развернула его и без слов, не спрашивая, стянула с него, потом и с себя трусы. Он не понял, что на нее нашло, но понимания от него не требовалось. Главное – что поняла она.

Она удивилась, что с ним, давним другом детства, чуть ли не родственником, спать не так противно, как с остальными.

И только ее мать снова, как обычно, все портила. Со стороны туалета до Лары доносились хрипы и бульканье. Это губы матери, которые Лара смыла пару недель назад (как до этого – глаза), выбирались из унитаза и ползли, ползли, приближались к ней, возмущаясь и проклиная.

Шлюха.

Я всегда говорила, что вырастешь шлюсской.

Будешь подстилкой.

Ляжешь под первого встречного.

И еще, и еще, и еще, и еще.

– Заткнись, – почти кончая, выкрикнула Лара гнилому материнскому рту и сбилась с ритма, лопатками ощущая подползающую сзади гниль.