Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Только провела дырявой, как пиратский флаг, шалью по рукам Лебедянского. Тот встрепенулся, но глаза не открыл – и скоро заснул.

Справится, поняла Нина. И пусть. И хорошо.

Он проспал весь следующий день, неделю почти не вставал и чуть не пропустил эфир. Но заготовленная лекция про самые забавные катастрофы в духе Пивного потопа, отнявшего жизни девяти человек, вернула Лебедянского в обычное рабоче-пенсионное русло. В этот раз Майя не позвонила, и Лебедянский был этому рад. Впрочем, не слишком.

И тогда Нина махнула шалью, как Бэтмен плащом, и исчезла из спальни, из квартиры, из дома. Взяла под руку новую подругу, нервную, совсем прозрачную, какой была еще при жизни. И пошла. И к Лебедянскому больше не приходила – только к могиле, уже потом.

А Гера с Майей разбирали неглубокий, недолгий чемодан, расправляли по-отельному приторно гладкую накрахмаленную постель.

В мыслях Геры весь вечер носились смазанные картинки.

Аспирантура, защита диссертации про обращение с евреями в Третьем рейхе, научник – Лебедянский, преподавание в родном институте, публикации, поездки на конференции, симпозиумы, круглые столы и форумы, Москва, Одесса, Гамбург, Ереван, Петербург.

Знакомство с Майей – милой девушкой-психологом, не вставляющей при этом между собой и Лерой анализа с «гештальтами», «аддикцией» и прочими «детерминациями» (хотя о том, что в Лебедянском он видит отца, Майя как-то обмолвилась).

Переезд в Петербург, расщепление мифа о сумрачном северном холоде (был август, солнце шпарило, как поднесенная к телу горелка, пот бежал быстрее грязной, коричневатой Невы, бурлящей, как Субботняя Вода, из-за экскурсионных катеров), переписка с Лебедянским по почте, работа в СПбГУ.

Начало совместной жизни, знакомство с Майиными родителями, перепалки с Майиными родителями, война за право быть мужем наследницы обеспеченной четы, переписка с Лебедянским по электронной почте, свадьба, безнадежность с Майиными родителями, война за квартиру и журнальные столики, письма Лебедянскому без ответа.

Карьерные прыжки, авторские курсы и вебинары, пара прилетов в Кислогорск с попытками найти Лебедянского, Майя – большая любовь, пара прилетов в Кислогорск без попыток его найти, Майя – опора, незапланированно-запланированная беременность, уверенная поступь по тихому, прочному счастью.

Случайная волна, случайный эфир, знакомый голос, знакомая тема, журналы, звонки, подсказки, снова – после долгого перерыва – прилет в Кислогорск с попыткой найти Лебедянского, в этот раз успешной. Или не вполне.

Череда картинок явно показала Гере, что он вырос из своего наставника и наставник стал ему мал. Не только в родном городке, но и в темнице Лебедянсковых заморочек теперь было невыносимо тесно.

И все же просто отпустить его Гера был не готов. И от этого саднило вдвойне.

И все же неприлично счастливые для этого города Гера с Майей ложились спать. Чтобы завтра улететь в Петербург по только что купленным билетам, пока ничьи загребущие лапы не испортили их счастья.

От вопросов Нины оставалось только закатывать глаза. Это ж надо было такой уродиться. Она как заноза, которую нельзя вытащить.

– Так-то, конечно, неплохо тут, – с видом эксперта оценивала она этот слой мира. – И вообще мне грех жаловаться, могу и мужа навестить, и на разные города посмотреть. Но че-то я подустала, если честно. Долго мне еще тут? Видишь же, куда ни пойду, все дохнет.

В ответ раздавался только протяжный, тяжелый вздох.

– Ну прямо как рыбки в аквариуме. Пузом кверху. Может, не прямо сейчас, но вообще скоро я бы уже пошла дальше куда-нибудь. Муж-то чего, сам пускай справляется. А то хожу как дура. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Не, я понимаю, конечно. Все так ходят, я же вижу, вон Тамара Семеновна на своих раскорячках уже полшара обошла, в самолет забралась, в Дубаи слетала, а то при жизни только Туапсе да Туапсе. А мне на хрена Дубаи эти. У меня и Туапсе никогда не было, а на Дубаи так вообще уже наплевать.

Не получая ответа, Нина поджимала мясистые, после рака подернутые кривизной губы, но не сдавалась.

– Наплевать, говорю, мне на Дубай твои, слышишь? Я бы еще, может, немного и походила, если надо. Но так, не очень долго, у меня же ноги больные, слышишь, нет? Ноги, говорю, больные! – кричала она, не поспевая за быстрым шагом. – Я долго не могу. А что потом-то? – продолжала она тише, когда нагоняла. – Может, сразу туда? А? А то чего я здесь как дура, с этими вот… Может, как нагуляюсь, туда уже?

– Слышал, грю? Тебя Йен ищет, – кричали под окном, швыряя слова до пятого этажа.

Слова падали обратно на тротуар, как мяч, не доброшенный до корзины. Гул в ушах сводил на нет все попытки Марка что-то расслышать, а дрожь, озноб, пульсирующая боль и бесконечная диарея лишали всякого желания это сделать. Кто-то что-то ищет, и пусть ищет, молодец, а ему бы в открытое окно не вывалиться, душу вместе с ядовито воняющим дерьмом не высрать (только в туалет его Буриди и пускал) и пережить адовую ломку или как-то достать хапку. Но где ее достать, как? Не докинут же на пятый этаж. Да и кидать некому.

Он даже не сразу понял, что его по-настоящему волокут. Что крепкие поджарые руки на самом деле подхватили его, лежащего у кровати, под мышки и понесли, быстро и не церемонясь. Думал, что это еще абстяк, турбулентность, какая бывает, если долго не вмазываешься. Но руки оказались реальные, они плыли по воздуху уверенно и так же уверенно закидывали Марка на заднее сиденье подержанного мерина, а потом безапелляционно захлопывали дверцу.

Помощник Соловцова сел справа от Марка. Соловцов – правая рука Буриди – подошел к начальнику.

– Значит, слушай сюда. Отвозишь, оформляешь. Не говори, что от меня. Без документов и прочего. Но дай понять, что вы не с улицы пришли. Скажешь, что героинщик, пусть прячут, мне все равно, куда прячут, но чтобы никто ничего не узнал. Пусть хоть в подвале держат и жрать не дают. Подохнет, так хоть не у меня.

– Сделаю, Георгий Григорьевич. Я договорился уже, как только вы сказали про пацана…

– Хорошо.

– Одноместная, с круглосуто…

– Да понял я. Отчитываются пусть тебе. Мне докладывай, только если будут результаты или что-то важное. И чтоб ни одна живая душа. Понял?

– Понял, Георгий Григорьевич. – Соловцов давно научился произносить имя начальника быстро, скороговоркой, пока тот не успел его перебить.

– Добро. Поехал давай. Потом за мной вернешься, в институт надо.

Соловцов повел резво, как обычно не считаясь на дороге ни с кем, обгоняя с обеих сторон, пересекая сплошные и без замедления тормозя. Черный мерин, блатные номера, блатная работа и высокопоставленный начальник – с Соловцова спросу нет.

Помощник сидел бессловесный и спокойный, как гора. Левое его запястье было обмотано ремнем безопасности, который удерживал Марка и тонкой пастью защелкивался в замок. Правое запястье оканчивалось мясистым армейским кулаком в буйных волосах, готовым успокоить слишком громкого пассажира. Но Марк не вырывался, только протяжно, низко стонал и то прижимался башкой к подголовнику, то елозил по сиденью.

На широком бледном сосредоточенном лице Соловцова была легкая, как разбавленная соком водка, улыбка. Скрюченный отломки нарик радовал его до потных ладоней, зуда и огненных волн в паху. Как щенки, которых он запирал в шкафу в детстве, повизгивавшие в темноте и с глупой надеждой пытавшиеся убежать, стоило приоткрыть дверцу. Как женщины, которые с криком и матом пытались вырваться из-под него, а когда он, с дрожью в напряженных ногах, кончал, уже не имели ни сил, ни желания сопротивляться. Как духи, которых он долго не отпускал из казарм к бабам, постанывали и пускали слезы от понимания собственного бессилия. Как додики, которые решали, что Соловцов простит долг, а не пройдется по их разжиревшим бокам телескопической дубинкой, очень удобно помещавшейся за ремень, сзади. В щенках из детства надежда не умирала до самого конца. В людях надежда умирала быстро. И то и другое Соловцова радовало, не могло не радовать. Волновало. Заводило до тесноты в ширинке и покалывания в руках. Если бы ноющий пассажир не был сыном Буриди, он бы отправил помощника домой и развлекся как следует, как нарик того и заслуживал. Даже жаль, что он вез отпрыска начальника – уж больно сладко тот завывал: это ошибка, мне нужно выйти, куда вы меня везете, мне очень плохо, высадите меня. Жаль, что его ждала одноместная палата с неплохим ремонтом, терапией и четырехразовым питанием. Прямо санаторий, а не реабилитационный центр.

Он не в первый раз по приказу начальника вез того, у кого можно отобрать надежду, да и не в последний. Да. Работа у Соловцова была хорошая.

Даня написал, что останется у Вити, вернется завтра. Марина даже громко выдохнула – будто в легких сняли предохранитель. Не нужно было готовить сыну ужин, запланированные отбивные: возиться полчаса с панировкой, а потом стоять над плитой, харкающей кипящим маслом, ждать явления корочки народу.

Вот она жизнь: сидячая работа – остеохондроз и ожирение, стоячая – варикоз и артрит – выбирай. Парикмахером Марина работала уже не вспомнить сколько (шестнадцать) лет. Курсы, повышение квалификации, новомодные мастер-классы, дипломы с ужасным дизайном из прошлого века – а зарплата расти не спешила. В отличие от цен на все, буквально все. Марина временами сомневалась, правильно ли выбрала профессию, – но разве ж она ее выбирала, без высшего образования и нормальных знакомых, с младенцем на руках в новом городе. Только недавно повезло – рядом открылся салон премиум-сети с прекрасным названием «Гедонистка». Марина ворвалась туда и сказала, что не уйдет и будет здесь стоять, пока ее не возьмут на работу, как воняющие алкаши с асфальтовой болезнью на распухших мордах стоят у кассы и орут, что не свалят, пока им из-под прилавка не достанут пузырь. Марину – со скрипом – взяли.

Ее не волновал ни статус салона, ни собственный уровень владения ножницами. «Триммером мы не стрижем, Марина, только в крайнем случае, если совсем под ноль, – язвила администратор, такая же, как хозяйка сети, хамка. – Все ручками, ручками, берешь клинки, и давай». Хотя ножницами научилась работать она хорошо. С самого детства так было: получала задачу и решала ее, так вот научилась, наловчилась и стала неплохим специалистом, сама того не заметив.

Ей сына содержать, ей брать в ипотеку вторую квартиру. А если Даня не поступит на бюджет – вынь да положь еще миллион. Но да, вместе с обилием гарсонов, градуировок и слайсингов на Марину свалились и деньги побольше. И зарплата была – подзамочным шепотом разве что сказать – белая! Марина даже завязала с подработками, почистила профили на «Авито» и «Профи. ру», постоянников пригласила в новый салон, а одному самому главному постояннику вскоре решила отказать – немолода уже ездить по вечерам через весь город начиненной, как тротилом, хронической усталостью (почти всю рабочую жизнь два через два без отпусков, где – до «Гедонистки» – без официального оформления отпуск-то взять), от которой не спасали ни витамины, ни алкоголь, хотя алкоголь Марина особо и не любила. В общем, зарплата теперь была норм. ДМС в Кислогорск еще не завезли, во всяком случае в салоны красоты. Зато клиенты приходили хотя бы ухоженные. И от коллег теперь не нужно было выслушивать идиотские суеверия: расческе упасть – прическе пропасть; на себе не стриги – здоровье береги; мужа не стриги – брак береги.

Хотя Марина бы и подстригла – дайте уже этого мужа-то. Она только изредка, если становилось совсем невмоготу, ходила на свидания, и все они оказывались пустыми, бесполезными. Как и сами мужланы, пытавшиеся ее впечатлить то деньгами, то эрудированностью, а на деле которым нужен был только разовый (ну, или не разовый, но) трах. Все они в итоге пожалели о том, позвали ее на свидание.

Счастливо выдохнув, Марина убрала уже размороженное, с розовой водой в пакете, мясо обратно в морозилку и пошла свободная, полегчавшая, по выстраданной, выгрызенной когда-то квартире. На тумбочке у кровати увидела зажим для галстука – золотой, потасканный (даже новые зажимы купить себе не могут, городская элита). Сувенир с последнего свидания. Повертела в руках, подошла к шкафу, раздвинула бряцающие скелеты – не разваливаются, держатся, будто сцепленные, как в школьном кабинете биологии, – достала ламинированную коробку с остальными сувенирами и кинула зажим туда.

– Все равно он тебе уже не нужен, – хмыкнула Марина.

Сегодня все было хорошо. Спокойно. Можно лечь пораньше и выспаться.

А черт его знает, может, бури и не будет, думала Марина. Неоткуда ему узнать об отце и обо всем остальном. Хотя предчувствие, конечно, не покидало ее.

Марина легла и укрылась одеялом. Давно не менявшееся белье дыхнуло средним арифметическим запахом всех проведенных под ним ночей. Но это Марину не волновало, она вытянулась, расправив больную спину. Только больные ноги подергивались, но вскоре она все же заснула.

Наиболее счастливым в этом городе был Сава. В отличие от многих знакомых, он находил в жизни простые тихие радости: работа, подготовка к экзаменам, чай по утрам, по вечерам – пивас. Он никогда и не хотел острых ощущений, а Инга – так, пьяная ошибка, венерическое недоразумение, она уволилась и канула в пучине городской суеты. Он хотел тепла и уюта, без пчел, отцовского дела, без тусовок с недалекой деревенщиной, совсем бессмысленных. Просто тепла и уюта. И надежды на будущее. Так что все двигалось верно: какие-никакие деньги, нормальные коллеги, Лара, к которой тянулся с детства, Юля. Это было необычно, но интересно. А поступление в пед! Ему же всегда хотелось учить детей. Вот что значит город: сотни тысяч людей, и среди них обязательно найдутся те, кто не посмотрит как на ненормального. Он сразу понял, что Юля как раз такая.

Она показалась такой же набитой вывихами и подвохами. И он почти не удивился, когда вскоре после того, как они с Ларой у нее поселились, Юля без вопросов взяла его небольшой пакет с эластичными бинтами, спрятала у себя в комнате и разрешила брать, когда понадобится.

Он немного боялся, когда принес купленные на рынке обшарпанные костыли. Но и их она взяла. Сказала только:

– Ты не маньяк, надеюсь?

Он смущенно мотнул головой, не сумев оценить процентную составляющую юмора. А еще Юля сказала:

– Давай только на этом все, а то у меня тут не схрон.

Он смущенно кивнул. Юля спрятала костыли между шкафом и окном и оценивающе на них посмотрела. Скромные и неопасные, будто растение, небольшое деревцо поставила у окна. Только растения у нее все дохли, а костыли – вот, пожалуйста, стоят.

И каким счастливым было его потайное, как шкатулка под паркетом, время, только его время – по вечерам и ночам, когда Лара с Юлей уходили на свои смены в автомастерскую, Сава предавался иному процессу. Зеркало на стене этому активно способствовало.

Ноги, завернутые в эластичные бинты. Ноги, до синюшно-фиолетовых наплывов перетянутые ремнем. Ноги, носками поднятые к ягодицам и обмотанные так, чтобы казались ампутированными по колена. Ноги, укрытые пледом так, чтобы и не было ног.

Да – ноги, которых не было.

Обычно первый раз Сава кончал без рук, от одного этого искореженного, но совершенного, как ему казалось, отражения в зеркале. Иногда же стоило только прикоснуться к члену, и все получалось само.

А если к реквизиту добавлялись костыли – ночь бежала совсем быстро.

Счастливее он был, только когда сломал ногу, испугавшись отражения в пыльном зеркале заброшенного дома и сорвавшись на металлический лист. Ну и когда Лара, вежливо сопровожденная своей матерью до чугунной ванны, раздробила тазовые кости и лежала в гипсе как в шелках, и он приходил к ней, любовался, ободрял ее, поглаживал по ногам, одна из которых позже стала чуть короче другой, и от мысли об этом прекрасном, совершенном дефекте Сава распалялся сразу же.

Такое было у Савы потайное – его – время.

Марк лежал в клинике уже три месяца. Буриди надеялся, что оплаченные комфортабельные условия все же окажутся для его сына в нужной мере спартанскими. Как в армии, в которую тот не пошел.

И зря, оценивал свою недоработку Буриди.

Все верно он тогда сказал Соловцову, пусть лежит там один, считал он. Но раз в неделю все равно узнавал, что с сыном. Есть ли прогресс, а как-то даже спросил, нормально ли там ему.

– Я постоянно на связи с ними, Георгий Григорьевич. Говорят, с каждой неделей лучше. С ним работают наркологи и психиатры, обещали лучших. Сделали опиодную детоксикацию и перешли к кодированию. Какой-то налтрексон или как-то так, новый препарат, уменьшает физическую зависимость, – сам ничего не понимая, рапортовал заученное Соловцов.

Буриди, тоже ничего не понимая, кивал с каменным лицом.

Пересказывал все это Ларе по много раз. Лара выслушивала. Когда было нужно, уточняла, когда было нужно – удивлялась, словом, со всем энтузиазмом, на который была способна, отрабатывала гонорар.

– Это не твоя вина. Ты сделал все, что мог. И все делал правильно, – поглаживала она волосатую грудь Буриди.

– Если этот сосунок после центра не избавится от своей наркошеской херни… Я не знаю, что сделаю. Я сам его, блин, убью. И центр их сраный закрою, – рычал Буриди, глядя в потолок.

Лара медленно кивала и продолжала гладить его широкую грудь, мяла его злые уставшие плечи.

Обычно он не оставался до утра. Оставлял деньги и дубликатную связку ключей на единственном в квартире комоде и закрывал за собой дверь. Тогда Лара наконец-то спокойно засыпала или вставала, пила до горечи крепкий чай, иногда сдобренный лимоном, если приносила его с собой, поскольку даже пустого, побитого ржавчиной и желтым налетом холодильника с какой-то едой тут не было. Вместо рабочего неглиже натягивала одежду и тоже уходила.

Буриди не переживал. Красть в родительской квартире было особо нечего, она много лет стояла почти пустая. Комод, чайник, сантехника, видавшая еще Брежнева. Диван-кровать, в котором клопы давно сдохли от тоски и голода. К тому же Буриди умел доставать людей даже из-под земли. И Лара об этом знала. И он знал, что она знала. У них вообще не было иллюзий насчет друг друга, они оба понимали свое значение и роли – и по жизни, и в отношениях.

Буриди не влюблялся. Он просто хотел получать удовольствие и был готов за это платить. За свое душевное и физическое – призрак гонореи тихонько хихикал под трухлявым диваном-кроватью – здоровье.

А Лара не влюблялась и подавно. У нее был Сава. И Юля. Больше ей никто не был нужен.

– Много их у тебя? – шумно дыша, спросил Буриди, который только что кончил и повернулся лицом к Ларе.

– Не особо. По паре-тройке за ночь обычно.

– Много дают?

– Не все щедрые. За ночь раза в три меньше, чем ты, – продолжала преуменьшать Лара.

– Невыгодно, – выносил вердикт Буриди и вставал, оставляя Ларе вытирать с простыни сперму. Кончила ли она, его не интересовало.

– Неплохо. Что делать, работать надо.

На это Буриди молча кивал: надо, надо работать, лучше уж быть проституткой, чем как его сын, а смысл жизни, между прочим, в труде, в каждодневной пахоте, – и уходил умываться.

– А любовников? Сколько? – спрашивал он, забираясь на Лару во второй раз.

– Как ты – один, – отвечала она. И добавляла, видя его непонимание: – Ты и есть.

Буриди рычал, заводясь от мысли об эксклюзивном обладании кем-то, и все у него получалось, даже во второй раз.

– Она только и делала, что лупила. Вообще всегда. Что ни скажу, орет и пи́здит. – Лежа на животе и поджигая крепкую буридивскую сигарету, Лара отвечала на его вопрос о родителях. – Я перестала ее стрематься в тринадцать или четырнадцать. Она тогда – затяжка – толкнула меня так, что я с гипсом лежала… Потом эта херня с ногами. Я ходить не могла с месяц или типа того, а она орала, что вырастила шлюху – затяжка, – что я идиотка, швыряла мне миски с овсянкой на воде. И тогда я… не знаю, решила, что хватит. Как гипс сняли, тогда и решила – две затяжки, – что хватит. И знаешь, – хохотнула она, – хватило одного половника с горячкой, чтобы…

– С чем?

– Ну, кипятком. Хватило, чтобы она перестала. Орала как сука недорезанная. Вся башка в кипятке. И больше не трогала меня вообще. А мне фиолетово вообще до нее было, я потом работать пошла.

– Сразу на панель?

– Да нет, куда, сначала по мелочам всяким, на участках помогала, убирала. А потом в магазин наш пошла. Так в шаражке этой и проработала. Пока не уехала. – Лара затушила сигарету.

– А мать что?

– Да померла. Она уже лежачая была.

– Понятно. Заслужила, – подытожил Буриди. – А отец?

– Отца не знала. Не видела даже. Мать не рассказывала никогда. Да мне и неинтересно было.

Буриди хмыкнул и отвернулся, а наутро посочувствовал как умел: накинул ей пару ярославлей сверху.

Варвара – вивернова чешуя, искусанные до крови и синевы предплечья – подозревала, что в этот раз Буриди не просто пошел налево. А что он прямо-таки ушел налево, а оттуда, как известно, дорога неверна и извилиста.

Она не была уверена, что у него роман. Потому что у нее не было доказательств этому. Но в основном потому, что у нее не было доказательств способности Буриди вообще кого-то любить. Она просто заметила, что он ментально и физически стал чаще переноситься в другое место из их квартиры, где раньше бывал поздними вечерами и ночами хотя бы номинально, телом. Стал испаряться из ее жизни, развеиваться, как при замедленном ядерном взрыве. И раньше она бы этому порадовалась, но не сейчас.

Однажды она проследила за ним. Прямо как в шпионских фильмах – такси, пальто, держаться на расстоянии, только бинокля из кустов и газеты с дырочками не хватало.

А потом проследила за Ларой. А потом – еще и еще.

Дом со старой буридивской квартирой, дом с ее – Лариной – квартирой, ее походы в магазин, ее выходы на работу.

Продолжала следить, не зная, что делать дальше.

Вот она узнала – и что?

Вот она все видела – и зачем? И что дальше-то?

Спустя пару месяцев слежки и роты уничтоженных нервов у Варвары появился план. Идеальный в своей простоте. Скопленными деньгами откупиться от Лары.

Время сейчас было сложное – всегда было сложное, но теперь еще сложнее, перережь одну ниточку, и рассыплется вся конструкция. Варвару не пугал развод. На первое время сбережения есть, а там что-нибудь придумает. Она еще больше думала о Марке – теперь, когда появился созревший, налитый спелой розоватостью шанс. Без нее он пропадет, как выпишут. С ней, но без Буриди, его денег, его тяжелой руки – тоже. Буриди был нужен, в кои-то веки Буриди был по-настоящему нужен, и Варвара не собиралась так просто его отпускать. Отдавать его этой потаскухе.

– Ты что, все-таки ему отправил? – Майя смотрела на мужа, на секунду превратившись в каменную, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Ага, – сказал Гера. – Послал рукопись на почту. Он ответил, попросил пару месяцев.

– А редактор дождется?

– Да, ему я тоже написал. Чтобы не вышло, что зря просил Лебедянского прочитать, а то неудобно как-то получится.

– У тебя же был профессиональный научред. Не понимаю, зачем еще один. Ты же его даже оплатил, сам.

– Слушай, ну, во-первых, два рецензента всегда лучше одного. Так обычно и делают, даже в научпопе. К тому же он мой учитель.

Майя молча кивала, поглаживала второтриместровый живот, будто хотела успокоить дочь, защитить ее от Лебедянского. Ладно, пыталась она успокоить и себя, может, это хотя бы закольцует внутреннюю историю Геры, закроет его потребность. В конце концов, две тысячи километров между их городами для безумного профессора все равно что глубокий ров, непроходимый лес. В Петербурге они в безопасности.

В отличие от рукописи Геры. До которой дотянулись крючковатые, узловатые, в набухших суставах, как у бузинной палочки, руки Лебедянского.

Он открыл ее не сразу. Сначала ходил вокруг нее, ходил где угодно подальше от нее, медитировал в своем развороченном саду камней, соединял позу, дыхание и сознание, пытался воспринимать мир незамутненно, в его изначальной данности. Но внутренние глаза были подслеповаты, а данность бесновалась и не давалась в дрожащие внутренние руки, и Лебедянский все-таки открыл – открыл – рукопись Геры. И сразу же понял, что ему бы не помешала еще одна медитация, а то и коктейль из пустырника и корвалола.

Все было ужасно. Все было неправильно, не так. Умные, хорошие мысли, но все какое-то подвижное, яркое, с какой-то неуместной патетикой и мирской легкостью. А как же научный стиль? А серьезность?!

Наука – это не для всех, знание – это не для всех, знание нужно выстрадать, выгрызть, оно никому не дается просто так. Не должно даваться просто так. Не каждому дано его приручить. Такая простая мысль, но сколько Лебедянский ни втолковывал ее коллегам и студентам, не понимал никто, а второкурсник, заваливший очередную пересдачу, на середине объяснения про избранность тех, кто достоин знания, развернул Лебедянскому нос приблизительно на двадцать градусов. Студента отчислили, однако орган обоняния тогда еще не пожилому профессору вправили кое-как, вот Лебедянский с тех пор и жил с кривым, будто флюгер, развернутый ветром вбок, носом, жил, ничему не научившийся.

Лебедянский взялся за рукопись Геры всерьез. Не просто отзыв оставить, а исправить все, что должно. Недовольный, почти взбешенный – но ведь на то преподаватели, наставники и нужны.

Он трижды щелкнул по заедающей клавише старой серо-желтой компьютерной мыши. Файл снова открылся. Технологии!

Марк лежал в клинике долго. Ему казалось – вечность. Впав в интоксикационное безвременье, он не замечал ни дней, ни людей – только вспышки стерильно белых стен, даже если закрыть глаза. В одноместной палате «повышенной комфортности с ежедневной уборкой» было окно, в окне – долгий тягучий лес, в лесу (прямо в утке яйцо, а в яйце – игла – очень хотелось иглу в себя) – снег и смазанные черные птицы.

По настоянию Буриди общаться Марку разрешали только с врачами, хоть те и твердили о пользе социализации, групповой терапии, проговаривания общих проблем и чувства плеча. Зато так Марк никому ничего не мог рассказать о семье, о своем отце. Диагностика у нарколога, детоксикация, кодирование, общеукрепляющая терапия, сессии у психиатра и психотерапевта и – гордость центра, с придыханием говорил главный врач, – сеансы в кислородной капсуле, «укрепляющей физическое и психоэмоциональное состояние».

Словом, все существование Марка в палате и медкабинетах слилось в одно полотно, сжалось в единый сплошной момент. А момент, как известно, бесконечен.

Навещал только Соловцов. Лучше бы не навещал – от его пылающих безумием глаз Марку всегда хотелось зажмуриться, но это не помогало. Огненный взгляд Соловцова, как белые стены палаты, подобно факелу, продирался через веки и нарушал спасительную внутреннюю темноту. Посетителей вообще не пускали, но Соловцов приходил в сопровождении врача или санитара, брезгливо смотрел на Марка и уходил.

Домой его отвез он же, спустя три месяца.

Когда Марк вернулся, Варвара встретила его как с войны. Как будто уже давно с ним попрощалась. Разливалась тихими слезами, охала, стонала, тянула красные раскочегаренные руки, бросилась на шею – и так и повисла до конца жизни тяжелой якорной цепью, виной на совести сына. Он не произнес ни слова. Не смог, было стыдно.

Буриди приехал вечером, с тем же Соловцовым, который проводил начальника в квартиру и продемонстрировал продукт современного медицинского чуда. Буриди ничего не сказал ни Марку, ни Варваре, ни помощнику и удалился к себе в комнату. Хроническая злость на сына не отпускала уже много лет, а недавно к ней присоединилась злость другая: Соловцову с подчиненными пришлось две недели перетряхивать все ломбарды в округе, чтобы найти украденные ордена. А потом вежливо и доходчиво объяснять, что они посланы не покупать и не выкупать, а возвращать их. Крепкому ломбардному человеку не помог травмат: не успел дотянуться, оставались считаные сантиметры, когда его нос и скула смялись в детскую гармошку от удара телескопической дубинкой. Когда он очнулся, то увидел разбитые витрины, орденов, разумеется, не было – ордена вернулись на родину.

Да, Буриди ничего не сказал, но Марку и не надо было. Проблем и так хватало. Три месяца лечения (детоксикация, снятие ломки, заместительная терапия препаратами, психотерапия) – немало, а все равно тянуло. Тянуло всегда, тянуло безумно, толстыми веревками, крепкими великаньими руками. Но Марк теперь был полон света, устремлений вернуться к старой жизни. Пойти на учебу, если не выперли, а если выперли – подтянуть предметы и восстановиться. Он уже предвкушал: любимая психолингвистика, межкультурные коммуникации, черт с ним, даже нелюбимый анализ текста и тяжелая, как затонувшие корабли, корпусная лингвистика. И какие-нибудь скучные филологические байки, неловкие анекдоты и идиотские стишки типа:

 
У кого-то под окном стоит тополь,
У кого-то стоит (со)сна.
 

Он и им был готов улыбаться. И искренне смеяться.

Снова срастись со старыми, не героиновыми друзьями. Помириться, все наладить с матерью. Пойти на работу, чтобы не брать деньги отца.

Чтобы больше никогда не умирать в ожидании хапки, не сходить с ума и никогда в припадках не видеть высокую женщину в сером, с копытами на лбу и огромным дремлющим ротвейлером у ног. Когда он, крючась в огненной ломке, увидел их впервые, понял: если дойдет до мира, который они охраняют, не вернется уже никогда. И каждый раз, стоило их увидеть, бился в истерике – все меньше от ломки, все больше от страха. Но когда очертания палаты становились ярче и отчетливее, великанша с псом тускнели и расплывались. К тому моменту как Марк приехал домой, он не видел их уже месяц.

Буриди оставался подозрителен и суров, Варвара металась и кудахтала, как курица, снова мешая наваристые супы, гремя крышками и не щадя рук в моющих средствах – теперь хоть было кому готовить: Буриди дома почти не бывал, а сама она ела меньше, чем земляной червь. Интересовалась самочувствием, спрашивала, как лежалось в центре, уточняла планы – на день и вообще. Невротично кивала, улыбалась, гладила сына по затылку и шее; счастливый, думала она, голова без струпьев, радость, что ему не передалось. Хотя как знать, у нее началось только к тридцати.

Собранные за несколько лет деньги, мятые, но разглаженные, – завернутая в бумажный лист солидная стопка тысячных купюр, – сейчас лежали в пузатой бежевой сумочке под мышкой. Это был неприкосновенный запас на черный день – день чернее обычных. Она собирала их втайне от Буриди, пусть и предполагала, что ему было бы плевать, узнай он о деньгах, о ее мыслях сбежать, о ее ненависти к нему. Прорычал бы несколько несвязных звуков и ушел бы к себе.