Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Какое… Вы что, ошалели совсем…

– И конфронтаций меньше будет. Не прирежет во сне хотя бы.

Буриди переваривал – и даже собирался отвезти сына к другому врачу. Но вся эта ситуация сопровождалась тайной, а чем больше людей были посвящены в нее, тем более зыбкой и менее надежной становилась ситуация. И Буриди послушался врача.

На яркие картины семейного прошлого будто накинули мутный целлофановый пакет. Буриди уже не вспоминал ни день родов, ни день выписки, ни первые дни с сыном в квартире – громкий, режущий, но родной крик ребенка, его нахально счастливую улыбку после кормления. Не вспоминал путешествие в Рим, когда они гуляли под нежным осенним солнцем, уходя от торговых улиц, – Буриди, аккуратно ступая по брусчатке окраин, доставал сына из коляски и показывал ему крошечные балконы, старушек на стульях у подъездов, бледные граффити рядом с вьющимся виноградом, старые велосипеды с корзинами. Варвара смеялась. И Марк смеялся. Не вспоминал семейные походы в кислогорский зоопарк и цирк, когда Марк уже подрос, пантер в голых вольерах, и несмешных клоунов, и промасленный попкорн в бумажном пакете, и обязательный серебряный шарик на резинке, который не доживал до конца представления. Не вспоминал даже, как в двенадцать Марк попросил Буриди обучить его приемам рукопашной борьбы и вытерпел полгода нерегулярных занятий.

Буриди вытеснил сына – из памяти, жизни, прицела, горизонта видимости. Задерживался на работе еще дольше, начал чаще ходить по бабам, в том числе в бордель (хотя возраст-то, возраст).

Оставленные Марку деньги исчезали с комода, как исчезает еда, оставленная домовому, – тихо и незаметно, и все делали вид, что ничего не знают, вообще ничего не знают, даже старые знакомые семьи. Только Варвара с тяжелой, ноющей пониже груди горечью, исподтишка, из-за угла посматривала на все это: как тысячные купюры исчезают в бледной худой руке с длинным рукавом, как фигура в коридорном полумраке горбится, нервно дергает ручку двери и пропадает в совсем уж полной темноте лестничной клетки, где кто-то вечно выкручивает лампочку. И представляла, как эти деньги сворачиваются в тонкие иглы, которые – наверняка не с первого раза (и это, кстати, правда) – протыкают вены ее сыночка и пускают в них яд.

– Сама хотела, – сказал ей как-то муж, когда она снова попробовала броситься ему в ноги. – Сама хотела, чтобы я отвез к доктору. Теперь иди и смотри.

Ларе казалось, что жизнь – покореженный старый троллейбус, плетущийся по асфальту в выбоинах, а она трясется посреди салона, пытаясь удержаться на ногах. Работу никто не давал, деньги от продажи участка стремились к нулю, чуть ли не случайно полученные то тут, то там копейки не спасали, соседи и местные продавцы смотрели косо, а случайные встречные на улицах – недружелюбно.

Работу она искала по немногочисленным знакомым из своего же подъезда, по знакомым этих знакомых. Еще спрашивала в продуктовых, барах, в паре вещмагазов и третьесортных отелей, в одном ломбарде – короче, везде, откуда еженедельно не выносили трупы и где не резвились полчища тараканов с клопами. Один-два трупа в месяц и несколько ползающих гадов, – в принципе, было бы нормально.

Но и тут нет.

Ей казалось, что везде на нее смотрят как на ведьму, пришедшую с темных болот. В витрине районного ларька висело объявление о поиске сотрудников. Продавщица пустым взглядом смотрела в окно, слизывая с вафельного стаканчика мороженое. Лара постучала, показала на объявление. Продавщица наклонилась под прилавок, растопыренными, липкими от мороженого пальцами достала табличку с надписью «Обед» и прислонила ее к стеклу.

Позже Лара поняла, что с людьми всегда больше шансов на что угодно, если дверь открывать с ноги. Но сталь она взрастила в себе позже.

Еще и мать донимала. То приползет рукой, будто из «Семейки Аддамс», только с торчащими костями, сухожилиями и прыскающей из сосудов кровью, корячься потом затирай. То кусками пролежневой кожи с гнойными краями свесится с настольной лампы во время завтрака. То подкинет свои легкие, жирно намекая на удушение подушкой (что Ларе казалось низостью с ее – матери – стороны, потому что чья бы корова мычала и вообще бревно в глазу у этой коровы). Как-то перед сном Лара обнаружила рядом с подушкой половые губы – сморщенные, с короткими вьющимися волосами.

– Этим я тебя рожала, тварь ты неблагодарная! Подавись, брыдлянка ты вонючая, чтоб тебя так спиздокрючило, что ты… – доносился монолог вагины из простыни в Ларином кулаке до тех пор, пока Лара эту простыню не вышвырнула в форточку.

«Неэкономно так простыни-то разбрасывать по двору», – сильно позже подумала Лара. Но тогда ей стало жутко. И мерзко. С горем пополам она привыкла к материнским органам – внутренним и внешним, – но вагина, даже ее часть, была перебором.

Лара тряслась, будто в квартире включился ледяной душ, – пока не пришел со смены Сава. Он взял ее, трясущуюся, за плечи и прижал к себе. Они стояли молча, он ни о чем не спрашивал, знал, что она не ответит. И только тогда, постепенно успокаиваясь, Лара поняла: где-то что-то треснуло. Треснула ее оболочка, и изнутри теперь со свистом вырывался воздух. Это произойдет еще несколько раз в ее жизни, пока в итоге последний воздух не выйдет из пробитого ножом правого легкого, но сейчас Лара впервые поняла, что у нее нет ничего, совсем ничего – кроме Савы.

Лара его обняла в ответ и окончательно впустила в свою жизнь. Сексом они той ночью не занимались, потому что Лара не могла отойти от шока из-за половых губ матери. Но следующим утром, пока Сава, как обычно после вечерней смены в кафе, спал до обеда, Лара с интересом и незнакомым легким чувством счастья смотрела на него, лежащего на спине, под откинутым одеялом. Короткие волоски на груди, бледно-розовые ореолы сосков, внизу живота – буграми вены, сходящиеся к паху. Все это она видела не раз, но все это ей раньше было… никак. А теперь она рассматривала каждый сантиметр Савы как полученное приданое или даже как завоеванный трофей. И вскоре, готовя на завтрак омлет, разбила четыре яйца вместо двух и обжарила на один кусок хлеба больше обычного.

К моменту, когда он проснулся и сел завтракать, поджаренный хлеб размок, а ненакрытый омлет затвердел, но это Лару уже не интересовало.

– Какие планы? – дожевывая, спросил Сава.

– Да так. Не знаю. С Юлей хотела поколбаситься. В клубе. – Лара замерла у столешницы, как будто (бред, конечно) ждала разрешения.

– Давай. Я сегодня тоже задержусь. Посидим с ребятами.

– С ребятами?

– Со смены.

– A-а. У вас?

– Да где еще-то, – улыбнулся Сава. – У нас, конечно, – как закроемся. Там матч крутить будут футбольный, с Францией.

– Ты ж не любишь. Футбол.

– Да парни подсадили, прикольно!

– Ну ясно. – Лара отлипла от столешницы и покинула кухню.

– Ты обиделась? – крикнул Сава.

– В смысле? – Лара обернулась. – На что?

– Ну… что я с парнями посижу. Так резко ушла.

– Да нет, я просто. Мы же вроде договорили.

В комнате Лара забралась на кровать и прижалась спиной к стене. Посмотрела на руки, на бедра, окинула всю себя, сколько могла увидеть, теперь большую, теперь оформленную, теперь – настоящую. И закрыла глаза. Ей казалось, что в ней бежит другая кровь, чуть более насыщенная кислородом, чуть более живая – чуть более голубая. Будто в нее что-то закачали, какой-то ноотроп, какой-то стероид, в руки продели стержни, а через позвонки пропустили стальной канат, и теперь она могла распрямляться, вставать во весь рост.

И поэтому до клуба они с Юлей не дошли.

Ветер швырял в лицо пыль и последние листья, которые еще не были втоптаны в мерзлую почву. Лара ждала, сидя на полукруге шины с краю детской площадки, – как прежняя Лара, как любая Лара, существовавшая до вчерашней ночи.

– Я быстро, мне просто забрать деньги. Ты и замерзнуть не успеешь, посиди? – Юля убежала, всосалась в невзрачную серо-синюю дверь между двух подъездов обычного жилого дома.

Лара, которая замерзла еще по дороге сюда (хотя и плотная куртка, и носки с начесом), не успела ничего сказать. Огляделась. Двор ничего, опрятный. Было видно, что каких-то изначально заданных составляющих он лишился – из земли торчали ножки скамеек без сидений, у подъездов лежал покосившийся бордюр, будто земля разбухла и вытолкнула его. Но ни разбитых бутылок, ни шприцов, ни зловонных пакетов с мусором не валялось. Двор вычищали.

Швырнув бычок на тротуар, Лара почувствовала себя первопроходцем на новой, неизвестной земле, встала и пошла к серо-синей невзрачной двери. Она, очевидно, уже не была прежней Ларой. Она не только задушила мать, продала дом, бросила все и переехала в город, о котором двадцать два года могла только мечтать, – теперь она без зазрения совести вышвыривала в форточку половые губы матери, из которых та ее когда-то исторгла, теперь она не была беспризорной, у нее был Сава. Она мир согнула пополам, чтобы оказаться здесь, в городе, и была готова разорвать мир на четвертинки, чтобы здесь чего-то добиться. Чтобы не быть как мать и все остальные в деревне, кроме разве что семьи Савы, но и с тех-то что взять, мать его умерла, а с отцом у Савы вон к чему все пришло.

Лара нажала на вдавленную кнопку звонка рядом с дверью и услышала глухое дребезжание. Открыл короткостриженый мужик в джинсовой куртке и боднул подбородком в ее сторону: чего?

Лара собралась с духом и коротко сказала:

– Я с Юлей.

Мужик окинул ее взглядом сверху вниз и обратно, слегка вздернул брови и отодвинулся. Лара прошла в темный холл, предбанник с одинокой, бессмысленной тусклой лампочкой под потолком, и, не привыкнув к мраку, разглядела только стул напротив двери и рядом с ним – очертания арки. Ноги несли ее бережно, Лара вообще не соображала, что происходит, и потом помнила все очень смутно: полчаса в виде одной слипшейся, как заветренные пельмени, минуте. Она прошла в арку, та вела в коридор, дальше – по ступенькам наверх, там полуприкрытая дверь, из-за нее – желтый свет и приглушенные голоса.

– …сама виновата, и ты это знаешь. – Спокойный, но жесткий мужской голос. – Не надо мне сейчас руки выкручивать.

– Я тебе ничего не выкручиваю! – взбешенный Юлин. – Это ты щас подначиваешь меня взять еще смены, знаешь, что мне мать лечить надо.

– Хочешь – бери, не хочешь – не бери, только не пизди́. Люсю поставлю или Вету. Не надо мне тут на ухо, поняла? Незаменимая, что ли? Сама ему нахамила, а он третий раз пришел, мог постоянником стать.

– У тебя этих постоянников…

– Свой бизнес когда откроешь, будешь считать постоянников, поняла? Мне каждый нужен, с которого вы можете че-то стрясти.

– Да если б ты его видел. – Юлины восклицания поугасли. – Если бы вообще слышал, что он хотел…

– Видел. Видел и слышал. Думаешь, камеры не посмотрел и ваш трах не прокрутил?

Лара уже с полминуты как открыла дверь и поэтому видела, что стоявшая у администраторской стойки Юля потупилась от вопроса. Разве что идиот все еще мог думать, будто Юля работает в автомастерской, как утверждала. Лара начала догадываться, сидя на детской площадке и посматривая на вход в эту «мастерскую». Теперь же она видела, как Юля говорит с Русланом, своим боссом, в котором от хрестоматийного сутенера были разве что два кольца в левом ухе, а в остальном ничего особенного: обычная свободная рубашка с закатанными рукавами, черные волосы с пробором посередине, даже не залитые тонной геля.

– Но он же… Ох, да чтоб тебя. – Юля начала медленно потирать шею.

– Слушай, ты же знаешь. Я за вас всех и горы, и шеи кому надо сверну. Знаешь же? Да?

Юля кивнула.

– Вот, и не один раз такое было. А тут все по фактам, ты сама виновата. Да?

– Ладно. Я тебя поняла.

– Так ты согласна? Что косякнула.

– Я сказала, что поняла тебя, отстань!

– Моя девочка, – улыбнулся Рус, потянулся к волосам Юли, но та вывернулась и шагнула к входной двери, где стояла Лара, и застыла, будто ступила в желе.

– Здравствуйте, – сказала Лара, нечаянно с вызовом.

Рус за секунду оценил внешность Лары, внутренне скривился от странной мешковатой куртки, но отметил стройные ноги и вполне себе ничего лицо – и тени, и помада, все на месте, но не вычурно, не как обычно у этих.

Так оно и началось – с обычного, неловкого, как вся Ларина жизнь, «здравствуйте».

– Ага. Здравствуйте, – улыбнулся Рус.

– Я хочу работать. Привет, Юль. Я все понимаю и хочу у вас работать. У тебя. Юля сказала, ты не хочешь меня брать, но я все умею. А чего не умею, научусь, я вообще легко учусь. Ну?

– Что ты делаешь… – барахтаясь в желе, тихо сказала Юля.

Рус мельком взглянул на свою работницу.

– Что ж, легко так легко. Может, я не прав был, м? – Рус подыграл Юле. – Пошли перетрем.

Он повел Лару через бордельные багрово-коричневые лабиринты в приглушенном свете. Юля выругалась и пошла к выходу, нервно перетряхивая сумку в поисках сигарет.

И они сидели перетирали. Он сразу сказал снять куртку, чтобы оценить фигуру целиком, предложил на выбор коньяк или виски, Лара выбрала виски, потому что никогда его не пила, опрокинула стакан залпом и пыталась сдержать подступающий к самой гортаноглотке обед. Расспросы о ней, о том, на что готова, все ли понимает: главный он, деньги выдает он, работа тяжелая, но деньги хорошие, вон посмотри на Юльку, некоторые уходят, но возвращаются, потому что где еще столько поднимешь. Всегда в гондоне, что я потом с тобой сифиличной делать буду? Начнешь с улицы, там посмотрим, если хорошо затащишь, возьму в помещение. Пока поставлю в пару, поучишься. Нет, не с Юлей, она не стои́т. Ноги бриты? Хорошо. Пизда? Да, тоже побрей. Модно. Всегда опрятна, всегда чиста, ясно? Косметика, шмотки с вырезами, а куртку эту идиотскую надевай, только когда к маме поедешь. Она умерла. Сочувствую, дорогая. Но тем и лучше. Отец жив? Еще есть кто-то? Выковать сюда никто не придет? Смотри, мне тут этого не надо, у меня клиенты тут. И охрана есть. Ну-с, давай. Как говорится, секс – это к деньгам, а-ха-ха.

Выходя во двор, Лара была горда и полна – решимостью, верой, самой собой. Эта «стабильная компания с ясным будущим» немного пугала. Но Лара была готова. И что, что секс? С Савой тоже секс, и с пацанами в деревне был секс, и ни с кем из них она себя не растеряла. Секс за деньги? Вот и чудно. Юля что-то там накосячила? Ну и что, Лара не Юля, она будет молодец, она будет справляться, зарабатывать, и все ею будут довольны. А что делать, пути назад-то нет, а других путей вперед – тоже ни одного.

Выходя во двор, Лара улыбалась. И все органы материнского тела улыбались тоже – случилось именно так, как они пророчили.

А Сава был рад, рад, рад тому, что происходило с ним. Счастливый хромал на работу, дома штудировал учебники (целился на обществоведение, там не требовали великих глубоких знаний, хотя посматривал еще на младшие классы, но где он и где младшие классы), думал, как же здорово, что Лара устроилась на работу тоже, молодец. Жаль, смены только ночные, но ничего, на первое время пойдет, а там все наладится, жизнь раскрутит свой хвост, ослабит хватку, и дышать станет легче. Трахаться только стали реже, но и ладно – девушка устает все-таки, работает ночами в автомастерской. Спасибо Юле за то, что помогла. Юля вообще оказалась молодец – помогала им обоим.

– Как будет нужно… то, что ты мне дал, бери у меня. В угловом шкафу, в нижнем ящике, – сказала она, когда определилась, где спрятать.

– А Ларе…

– Нет, не говорила, конечно.

Но тем не менее этого всего – даже того, что хранилось в Юлином угловом шкафу и иногда, крайне редко видело свет, – как будто не хватало, что-то как будто зудело и не давало отдаться счастью полностью.

Было бы какому счастью еще отдаваться. Когда Марка спрашивали о родителях, он начинал сгибаться, как нагретый металлический стержень. Не знал, когда было лучше: когда отец в него еще верил или когда отец в нем уже разочаровался. Первый этап представлял собой домашнюю диктатуру – Буриди заставлял ежедневно отжиматься, подтягиваться, вышвыривал во двор, к ребятам на турники, если тепло, на пробежку в парк, если мороз, знакомил со своими коллегами, «будущими твоими начальниками». Второй этап – смрад и проклятия: «Ты что, не мужик? Тебе яйца зачем, как брелок, что ли?» Затем тишина. Скачущее в глазах бешенство сменялось полным безразличием, абсолютным штилем радужной оболочки. Выбирать не приходилось, но если бы и пришлось, то из этих двух положений он бы выбрать не смог. В итоге выбрал героин.

Когда еще до героина – за пару общих встреч до героина – появилась Даша, Марк жалел, что ему не с кем ее обсудить.

Отец существовал слоем выше, мать – слоем ниже.

Казалось, Варвару после многих лет унижений от Буриди могло сложить пополам любое слово, любой перепад давления. Она, конечно, знала, что Буриди ей изменяет. Точнее, сначала понимала, а потом уже и знала, доказательства влетали в квартиру разящими шаровыми молниями. Она валилась на пол от бессильной, немой злобы: муж вращался в миллионах световых лет от нее, и жизнь она отдала не тому. Ну, по крайней мере, он не бил, потому что было не до того. Варвара редко выходила из квартиры – ее ничего не интересовало. Самочувствие становилось хуже и хуже: сухие волосы цвета гнилой пшеницы ломались на раз-два, кожа зудела и болела, отваливалась пожелтевшими пластами, ни врачи, ни мантры не помогали. Много лет только сын был для нее спокойной радостью, а под конец жизни обоих стал сильной болью, единственным, что она ясно и ярко чувствовала, пока непутевый сынок не облегчил ее на несколько литров крови. Ради сына она иногда отращивала когти, защищала его, скрывала сыновьи тайны от мужа, но когти каждый раз втягивались обратно, двигали кости, теснили душу. Силы Варвару покидали.

Буриди с ней уже почти не спал, у него были другие утолительницы жажды. Она ему уже и не предлагала: с таким-то его отношением к ней. Последний раз попробовали – ничего не вышло. Варвара слабо хихикнула, чтобы сгладить неловкость, Буриди сказал, чтобы заткнулась, и закрыл за ней дверь в спальню. Позже, прокручивая в голове тот вечер, Варвара поняла, что на самом деле не хочет не только мужа. Вообще никого не хочет. И считала, что куда ей, негнущейся и хрупкой, как заветренная слойка, посеревшей, как гангренные конечности, – еще прыгать в постель?

Марка параноило от всего, но особенно оттого, что вечно казалось, будто Йен что-то знает, знает все про него и Дашу (хотя ничего и не было, что ему вообще знать-то? Ну тогда хотя бы про него и Дашу). Просто у Йена была такая черта – проходила сквозь тело, огибала лицо, как боевой раскрас, – подозрительность. И привычка бросить в воздух опасное слово и смотреть, как оно завертится, как отразится на лицах других. И еще был прищур с насмешливой полуулыбкой. Как сказала бы молодежь сейчас, девятнадцать лет спустя, такой вайб – вайб угрозы и обманчивой дружелюбности.

Как-то Марк пришел почти без денег. Выходил из квартиры, шатаясь между прыгающими стенами, не забрал с пузатого комода мятые купюры. Понял на полпути и завыл, но решил не возвращаться – было уже близко, ребята угостят.

– Пиздец, братан. – Йен смотрел на него неотрывно – голубые глаза в кумарном стекле, в небольших стеклянных аквариумах. – Ну пиздец.

– Ну! – кивнул приятель Йена и отвернулся, светя загноившимся затылком, куда к надрезу обычно прикладывал марлю с разведенным герычем – вены уже глубоко залегли под кожу везде, и в паху с подмышками тоже.

Марк стоял как пришедший куда не звали. Они с Йеном одновременно посмотрели на Дашу. Та слегка вздернула брови и отвернулась.

– Есть у кого? – Марк заволновался, что не дадут. Никто не любил делиться. Каждая доза вызывала приливы жадности – потому и отъезжают, хотят вмазать себе побольше. – Дайте кто-то! Ну пожалуйста, дайте! – Нормально попросил, нормально же попросил, что они все?

Ах у сосен, ох у ели зайцы прыгали и пели! – шутили на филфаке, когда Марк туда еще ходил.

Рядом с незнакомой, уже вмазавшейся девахой лежала горка шприцев, ремень и почти пустая баночка с мутной жижей. Марк подошел, взял стафф и уселся в углу лестничной клетки. Чертыхнулся, ударившись головой о шершавую стену. Дал себе зарок, что никогда больше не выйдет из дома без денег. Пусть эти суки заранее кладут, если мозгов не хватает вовремя вспомнить. Твари.

Доза была для Марка маловата, но взяла.

Показалось, что загноившийся надрез на затылке сидящего рядом парня раскрывается, кожу растягивают тонкие серые пальцы, а из глубины раны виднеется улыбающийся рот с кривыми желтыми зубами, – но через несколько секунд все исчезло, и Марк снова задышал. Ничего страшного, просто подслеповатая Василиса Прокопьевна, мама Лары, собиралась к дочери и перепутала локации, чуть не испортив праздник детишкам.

Все было в порядке, начинался вечер – кончалась жизнь.

– Ты кто?

– Пиздец!

– А чего такой толстый?

– Я не толстый, я полный! – шутили на филфаке, когда Марк туда еще…

Япония совершала экспансию в ветхой душе Лебедянского, говорила сердцу, как биться, и легким – как дышать. Взволнованно учащенно или медленно, застывая в шоке. Япония смогла заменить собой преподавание в вузе, что было даже хорошо: ответственности меньше, никакие студенты больше не ломают нос за невыставленную оценку.

Япония была хороша – мудра, спокойна, величественна. Лебедянский на следующий же день после встречи с козлобородым скупил чуть ли не половину книг о Японии из отдела регионоведческой литературы и еще кучу заказал в интернете, ускорив приближение к небытию недавно капнувшей пенсии. Теперь он восхищался неспешностью и вдумчивостью японцев, казалось, они знают ответ на какой-то еще не заданный вопрос и несут его смиренно, не кичась.

А уж как был хорош дзен-буддизм.

«Позволяет достигнуть просветления, – читал Лебедянский в одном потрепанном фолианте, купленном за бесценок. – Последователи дзен-буддизма не полагаются на богов, они следуют по своему духовному пути под руководством учителей. Однако это путь одиночества, настоящий дзен-буддист идет один, с широко открытыми глазами, – на этом месте у Лебедянского аж затрепетали старческие веки, – не зависит ни от кого и остается сам с собой, в самом себе». – Лебедянский кивал. Да, дескать, да, все так и есть, как точно они попали.

Руководством учителя пришлось пренебречь: где этого учителя найти? Козлобородый уже уехал презентовать свои книжки в следующий город. Пришлось ползти по духовному пути самому, действительно в одиночку.

Лебедянскому писали (ему действительно казалось, будто на каждой бумажной и онлайн-странице писали именно ему), что дзен-буддизм и практика дзадзен помогают справиться с депрессией и тревожностью, снизить стресс, улучшить сон, иногда и облегчить хроническую боль (а как раз спина!). Запомнив, что мудрость и покой уже внутри него и их нужно только аккуратно пробудить, Лебедянский начал практиковать медитацию.

Не представляя, где заказать специальные плоские подушки дзабутон, о которых столько писали в инструкциях и новомодных чек-листах, он распорол кухонным ножом обычную спальную подушку, вывалил из нее половину синтепона и грубо зашил. Синтепон еще долго валялся в спальне, забившись в углы и приманивая пыль, как душа – вопросы. Нина захаживала и смеялась. Шутки ради пыталась пнуть комья под диван и стол, но проскальзывала сквозь них бестелесной ногой.

Лебедянский пытался даже организовать в спальне сад камней, но сдался, и натасканные за неделю булыжники пришлось свалить в коридоре, у входной двери, где они валялись еще долго. «Что, Сергей, взлетную полосу строишь?» – шутила жена шахматного алкоголика, показывая темно-оранжевые, как ее компоты, зубы. «Посадочную, посадочную полосу он строит!» – подыгрывал шахматный алкоголик, игриво поводил рукой, как будто заходя на посадку, и падал на табуретку, готовясь к первому стаканчику.

И Лебедянский медитировал на выпотрошенной подушке, старался привести себя в «состояние философских вопросов и успокоения тела». Поза лотоса: горбатая спина выпрямлена, узкий подбородок приподнят, костляво-кадычная шея вытянута; ровное дыхание; полуприкрытые глаза, чтобы не отвлекаться, но и не уснуть. Если бы все это увидел кто-то давно практикующий дзадзен, он пришел бы в тихий ужас и проследовал бы к выходу из квартиры не спеша, в соответствии с дзен-буддийскими привычками, подавляя в себе желание побежать, вылететь из этой кунсткамеры, не захлопывая дверь. Но Лебедянскому медитация будто бы помогала, он стал чуть крепче спать. А еще чуть меньше ненавидеть и подозревать всех вокруг – времени на это теперь оставалось меньше.

А ведь были еще статьи: он вернулся к истории, хоть и так, буквально одной ногой. Писал о Японии, переосмысливая все о ней прочитанное. Исторические журналы – а иногда и литературные, в мелкие разделы – брали, хоть и без особого восторга, молча, присылая когда по семьсот, когда по тысяче двести рублей гонорар. Как-то прислали тысячу восемьсот, и Лебедянский понял: вот оно, счастье. Можно купить молока и новый чайник, а то старый уже досвистелся.

Нина и сама не поняла, больше того, даже не заметила, как стала призрачкой. Просто обнаружила себя такой – и все. В размытом полупрозрачном серо-голубом мире, где только зеленым подсвечивалась гниль и красным – опухоли.

Она обнаружила себя призрачкой через пару дней после смерти. И, пока пыталась разобраться, что происходит и как заставить эти призрачные ноги двигаться быстрее, чуть не пропустила свои похороны (чего никогда бы себе не простила!). «Хоть бы поплакал, сволочь», – подумала тогда она, глядя на Лебедянского.

Теперь ее окружали только призрачки. Призраков – в смысле, мужиков – тут не было. Да и правильно, при жизни творят с женщинами всякое, хоть теперь пусть не мешают.

К обычным, живым людям нужно было как бы спускаться. Не физически – так-то призрачки ходили грузно, горбясь, пригибаемые силой адовой тяжести, ногами прицепленные к земле, к той же, что живые. Нужно было менять слой, уровень измерения, чтобы явиться к живым, поговорить с ними.

Тут все сами по себе волочили свои телеса, никому из призрачек не было дела до остальных. Иногда они, на что-то засмотревшись или о чем-то задумавшись, врезались друг в друга, и по бесплотным телам проползало легкое электричество, в горле запускалась тошнота. Но все сходило на нет через пару минут, и каждая шла дальше. Еще могли проходить через двери, стены – любые конструкции, но сквозь пол и землю не проваливались. Что Нину радовало, так это карманы. Глубокие, как колодцы, неиссякаемые, как злость. В правом кармане ее вязаной жилеточки лежал портсигар, который пополнялся сам по себе. Во внутреннем левом – фляжечка с коньяком, тоже бесконечным (хоть Нина никогда не любила и не носила – даже не имела – фляжки; сначала пытались ей засунуть ее родной стакан со скалами, но тот не умещался в кармане, выпирал и выпадал, так что плюнули – не на голове же ей стакан этот носить. Отобрали у бомжихи-призрачки из соседнего района фляжку и запихнули Нине, а бомжиха, решили, пусть просто с бутылкой сидит, ей не привыкать. Реквизита на всех не найдешь, в стране граждане мрут как мухи – в женском отделении-то еще ладно, а вот в мужское нынче каждую минуту поступают пачками. Конечно, призраки и призрачки бродят не вечно, со временем рассеиваются, но с каждым годом их появляется все больше, при создании мира никто на такое количество не рассчитывал, а соответствующего бюджета на инвентарь не выделено). Сигареты были с приятным послевкусием керосина, а в коньяке отчетливо ощущались нотки земли, бесконечное призрачное счастье. Хотя счастье это быстро приелось, как приедается и обессмысливается любая радость, длящаяся дальше положенного.

В общем, ходили тут все сами по себе, и разбираться со всем Нине тоже пришлось самой. Она не могла понять, куда все ходят. Одернула, потормошила нескольких, ноте даже не повернулись полностью, так, вывихнулись плечом и отправились дальше.

Смотреть было не на что и не на кого. Не существовать полностью, до конца – не получалось, себя не прикончить, да и все-таки не просто же так, решила Нина, создано это место и она помещена в него.

Нина сходила к родителям, потопала ножкой у их могил и, как и при жизни, пожалела, что не высказать им за брак с Лебедянским все, что о них думает. При жизни ни одному из них не сказала. Все собиралась, собиралась и, может, собралась бы и выговорилась матери, если бы, например, отец умер первым, но нет, их угораздило помереть вместе в перевернувшемся «москвиче» еще в девяностых. Что за люди, кто так делает?

Сходила и на свою могилку. Попыталась разгрести листья, смести землю, но безуспешно – все время промахивалась. С неприятным удивлением обнаружила, что от ее бережного прикосновения маленькая гусеница, которую она решила погладить, сдохла. И на этом, как Нине казалось, ее призрачноземные дела закончились.

Она поселилась в их с Лебедянским квартире. Юридически это, конечно, была уже его квартира, но Нина об этом не думала. Она две трети своей жизни прострадала в этой темнице – с душным, занудным, ничем, кроме своей сраной истории (ладно бы бабу какую завел), не интересующимся мужиком. Так что она прошла сквозь двери, забрела в свою комнату (из комнаты Лебедянского доносились звуки Лебедянского) и рухнула на кровать. Одеялом накрыться не получилось, не получилось даже его схватить – она вообще ничего не могла хватать, только портсигар, зажигалку и фляжечку, – и легла так. И закрыла полупрозрачные свои веки. И уснула.

Так и жила с Лебедянским в квартире, пока не научилась приходить. Метафизически опускаться на людской уровень, становиться чуть телеснее, на грамм тяжелее.

Наконец-то она могла не только слушать одинокое кряхтение и ворчание мужа, но и отвечать на них.

В Лебедянском трудно было заподозрить радость из-за Нининого частичного возвращения. Когда он, зайдя вечером в свою комнату (пока они с Ниной не начали спать раздельно – гостиную), увидел жену первый раз после похорон, его ноги сами поставили себе подножку. Он осел было в кресло, но промахнулся, ударился копчиком о деревянный подлокотник и упал на пол, стянув с сиденья старую накидку.

А Нина улыбалась. О, она действительно была рада: где-то наверху (или внизу) согласовали новый уровень ее существования, теперь она не была одна и даже Лебедянскому радовалась. Боли от опухоли отдалялись, хоть их невозможно было забыть, и Нина по-новому смотрела на мужа. На его неловкость и уникальную неприспособленность к жизни. И немного умилялась, будто с разложением тела ее душа научилась прощать. Нет, конечно, это слишком громко сказано – если бы Нина вдруг обучилась прощению, мир можно было бы закрывать как успешно завершившийся эксперимент.