Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Дальше были нишевые форумы, малопопулярные сообщества и блоги, посвященные усыновлению и жизни приемных детей. Пробивать было бессмысленно, да и некого – имен биологических родителей он все равно не знал. Ничего никуда не вело. Нанимать детектива – они вообще есть в Кислогорске? Да и на какие деньги.

Его охватывала злость, отчаяние. Зачем Марина его усыновила? Без мужа, без родственников. Потешить эго? Скрасить одинокую старость? Или это все ее добросердечность? Несостоятельность? Лицо его серело, глаза тускнели, синяки под ними еще больше расползались и темнели, как грозовые, налитые свинцом тучи. Даже волосы начали редеть.

Оставался, вероятно, единственный ход. И чисто технически сложным он не представлялся.

Варвара дождалась вечера, когда ее Марик остался дома – он валялся у себя в комнате, редкие стоны слышались из-за двери. Она обошла точки, до которых провожала когда-то сына, и нашла его компашку в третьем по счету гараже на окраине их района – знала, какая именно из одинаковых, заржавевших по углам ракушек ей нужна.

Изнутри доносился сбивчивый гул – слова, шорох, шумное дыхание. Возня, подобие существования. А снаружи ни звука – ни гарканья птиц, ни воя ветра. И шаги ее сделались неслышными, все вокруг размылось, мир сжался до небольшого старого гаража и двери, за которую нужно потянуть.

И она потянула.

Та оказалась не заперта. Сбоку, у стены, дотлевала тусклая лампочка, в полумраке выделялись бледные лица, гипсовые маски, и только глаза светились, как у собак ночью. Некоторые обратились к Варваре.

Она пришла, чтобы сказать им все. Чтобы оставили в покое ее мальчика, чтобы забыли его, отпустили, если хоть немного желают ему лучшего и считают его другом. И вот, глядя на эти медленные тени, она с ужасом поняла, что говорить бессмысленно.

– Женщина, вам че? – спросила Даша, в глубине гаража лежавшая на Йене; слово «женщина» она умудрилась произнести без единой гласной, даже жаль, что Марк, изучавший азы чешского в вузе, не слышал, поди оценил бы.

Варвара не разглядела Дашу, поняла только, что с ней говорит одна из теней. Глубоко, с тонким свистом вдохнула тяжелый кислый гаражный воздух.

– Ничего, – медленно ответила она. – Ниче! – вскрикнула она, сорвавшись на фальцет, и ушла – комок погибших нервов, обтянутых омертвевшей кожей. Оставила дверь нараспашку, пусть хоть потрудятся встать и закрыть.

И все же Варвара не сдалась, вернее, не решилась сдаться так просто. Не представляла, как сможет жить, если сдастся. Пусть Буриди потерял надежду, а Марик ее вообще вряд ли мыслил такими категориями – она знала, что останавливаться нельзя. Что это ее главная миссия – не дать пропасть сыну.

И она пришла еще раз – когда Марик долго не появлялся дома. Вечером вспорола собой холодный осенний ветер, взглядом отбросила приподъездных подозрительных бабок с холщовыми сумками и болоньевыми пакетами, зашла в изрисованный дом, доехала на трясущемся лифте до конечной – до девятого этажа. Голову мотало, всю ее мотало. Лестничный коридор, кишкой загибающийся вокруг лифта, доносил голоса сверху.

Шум долетал сплошным дребезжащим зудом, будто к ушам Варвары подвесили мух, и они такие «бз-з-з-з-з, бз-з-з, бз-з».

Лестничная клетка фантомного этажа, в отличие от гаража-каморки, освещалась вечерним небом, которое вваливалось в окно. Кто-то сидел на смятой коробке, кто-то лежал на тонком полосатом, как в муниципальных больницах, матрасе. Пол устилали бутылки, шприцы, сигаретные пачки, бычки. Присмотревшись, Варвара увидела бы истершиеся ремни, заюзанные жгуты, ложки, зажигалки, пакеты, выпотрошенные бумажные пачки димедрола – заупокойное царство, даже крысы с тараканами сюда не поднимались. Но она вглядывалась в лица – искала. Если из этой своры говорить не с кем, она поговорит с самим Мариком. Все объяснит, на колени, если нужно, встанет, разрыдается, тут и стараться даже не придется, все случится само – и уведет его с собой.

Марик лежал в полудреме, прислонившись к стене. Варвара преодолела четыре метра в один смазанный прыжок и затрясла сына. Очнувшись, он замычал. Встревоженные непрошеными звуками, ребята вокруг заерзали, зашептались, до Варвары начали доноситься обращенные к ней слова, но она поставила заслон, наколдовала силовое поле, ограждающее их с Мариком от остальных, и никого не слушала.

– Пошли… пошли отсюда, давай, вставай, давай пошли, – тихо заклинала она, подтягивая сына вверх, надеясь просто его увести, а дальше все как-нибудь сложится. Не зря она ведь и деньги копила, пусть и не для этого, – можно уехать, и порочная связь разорвется!

– Да что ты… Да чет мн тут! – невнятно отвечал Марк, нервно стряхивая с себя ее руки, будто по нему бегали жуки.

– Пошли, давай, поднимайся, солнышко… Нам пора отсюда…

– Мамонька, вы там че?

– Женщина, эй!

– Да чет ко мне, да отстнь ты от мня. – Марк извивался, жмурился и мотал головой. Уже встав, толкнул мать и закричал: – Не нжны мне вы, не нжна мне ты, понла? Мне тут хоршо!

Варвара отлетела к стене. Пацан, на которого она чуть не свалилась, лениво, на четвереньках отполз в сторону. Свет из окна теперь падал на Марика, и Варвара отчетливо видела его, от злобы перекошенного, незнакомого, будто каждую черту лица на полсантиметра сдвинули, каждую линию заострили, в воспаленных глазах бегала и горела кровь.

– Оставь ты меня! Иди в пизду, пняла? Ну?! Ну?!!

Он стоял, покачиваясь и дрожа. Варвара задрожала тоже. И, касаясь стены прыгающими пальцами, пошла к лестнице. Пошла медленно, пару раз обернулась к сыну, хотела сказать: «Сыночек, ты так нам нужен» или, наоборот: «Идиот, одумайся, мы для тебя столько, а ты вон что» – все, что обдумывала по кругу. Но Марик стоял, до упора заряженный злобой, Йен с Дашей тоже встали, хватаясь друг за друга, и глядели на Варвару с усмешкой, остальные лежали или сидели, сонно пялясь перед собой, старались на нее не смотреть, ждали, пока она уйдет. И слова как будто выкачали из Варвары, как выкачивают воздух, упаковывая мясо в вакуум.

Выходя из подъезда, Варвара заметила, что стемнело. Казалось, все, что ей теперь осталось, – замечать. Надвигающуюся ночь, близящийся неземной холод. А больше ничего и не осталось.

– A-а, это ты! – каркнула бабка, подволакивая себя к подъездной двери, а за собой подволакивая непослушную ногу и тележку с рваной сумкой.

– Кто – я? – отрешенно спросила Варвара куда-то в воздух. Кто – я. Кто я. Кто? Я?

– Ты, ты. Я у Лизы-то спросила. Не живешь ты в шестьдесят первой! Ты откуда взялась? Не стыдно в таком-то возрасте?! Ты на себя посмотри, ходят тут, не рожа, а страх несусветный, ты чего вообще тут ходишь? Ты с этими, что ли, с крыши?! Полоумными. Сволочи неотесанные. Или с третьего, с алкашней? У нас тут своих, знаешь, сколько, нам тут вот такие еще не нужны, ты что, ты…

– Бабушка. Иди в пизду, – впервые в жизни сматерилась Варвара.

– А-а-а-а-ах-х-х.

Варвара обогнула подавившуюся хрипом бабку, понадеялась, что у той не будет инфаркта, хотя даже если и будет – пусть. Дошла до дома, включила свет (опять Буриди непонятно – понятно – где), вплыла в ванную, включила теплую воду и села под душ. Она не плакала, даже уже не тряслась. Только кусала и кусала свои псориазные, в пятнах и потрескавшихся шершавых корках предплечья, сжимала челюсти, как старый, подаренный еще на свадьбу орехокол.

У Марка тем временем строился и расширялся план. Большой, крепкий, для героинщика удивительно многосоставный план.

Первый этап – спиздить.

Второй этап – сбыть.

Третий этап – купить.

Четвертый этап – позвать.

Пятый этап – жизнь, счастливая до самой смерти, той, что давненько стоит за углом и нет-нет да высунется посмотреть или – смешная – обнаружит себя, запутавшись в складках серого платья.

На отходняке, потратив почти все деньги, он полез в стенку, когда родители уехали в театр – Буриди поддерживал видимость стабильной семейной жизни. На полках стояли снимки отца со старшими коллегами и начальниками. Когда Буриди кого-то обгонял на карьерной лестнице, фото с ним быстро исчезало в дальнем пыльном ящике, но возвращалось, если этот кто-то снова поднимался, или умирал, или выходил на пенсию. Кроме того, там лежали рамки с грамотами, благодарственные письма и ордена в бархатных коробочках.

Эти ордена Марк и украл. Не все, только два – орден Почета и орден «За военные заслуги». Сине-золотой и сине-серебряно-красный, с ленточками. Лениво подвигал прочее на полке, чтобы заполнить пустоту, расставил все на отвали. Затем в родительской комнате покопошился в вещах матери, в сундучке с драгоценностями выбрал круглую золотистую брошь с завитками, тоже сунул в карман и ушел.

Он не впервые крал у родаков. Время от времени таскал то хрустальный графин, то пару резных фужеров, то еще что-нибудь, чем редко пользуются, то материнские безделушки. Сдавал в ломбард, а деньги скидывал в общак, на гирик – его обычно покупал Йен.

– И че мне с этим делать?

– Это награды!

– Это я вижу. – Владелец подвального ломбарда, здоровенный лысеющий мужик, привык к стремным алкашам и нарикам, которые спускаются к нему, как Иштар в подземный мир. – Два каса.

– Это отцовские награды!

– И че?! Я их не сбагрю никуда, кому они вообще, на хрен, нужны. Две тысячи. – Глядя на сгорбленного, не стоящего на ногах Марка, ломбардный человек опустил локти на прилавок. Под прилавком лежал травмат. Большая рука свесилась к знакомой стершейся рукояти.

– Ладно. Давайте, – отрывисто бросил Марк.

– Вот и порешали. – Большая рука вернулась на прилавок и поползла к ящику с кассой.

– А вон тот мешочек еще можно? Подарочный.

– Мешочек? Полтораха тогда.

– За мешочек?..

– Тебе полтораха, дурень. И мешочек.

– А… – Марк пытался вкачать сложную абстинентную математику. – Ну давайте.

Сел в маршрутку, вышел через пару остановок и с третьей попытки отыскал районного барыгу, сутулый капюшон на ножках, с которым контачил Йен, – барыга должен быть трудноуловим, иначе его существование быстро прекратят конкуренты или мусора; кому надо, тот найдет. У этого поца был нормальный, не сильно бодяжный. Они были шапочно знакомы, тот Марка даже узнал. Йен часто у него покупал – и ему, как главному добытчику, всегда «протягивали», то есть отсыпали больше, чем другим, за то, что знал, где купить.

Полтора каса плюс остатки с прошлой недели (барыга в долг не давал, не идиот, и вообще успешные барыги не идиоты). Ладно, хватит грамма, давай. Грамм – каждому по два раза, если разбавленный, может, даже чуть-чуть останется, нормас. Вот только странно – выходило дешевле, чем всегда говорил Йен. Вот это вам, конечно, здрасте-здрасте, нужно будет обсудить. «Придется обсудить с Йенам», – залихватски решил Марк.

Прошел пару долго тянущихся, каждый с адов круг, дворов. Нашел нужную, просевшую, как посреди болота, хрущевку. Надо было все делать быстро, пока еще рано, пока остальные не собрались и не хватились, что Марка и Даши с ними нет. Кривые перила, рассада в обрезанных бутылках на окнах – букеты любимой девушке, бери не хочу, – поднялся на второй этаж. Нажал на кнопку звонка и вздрогнул от громкого дребезжания, будто звонок вывели в коридор.

Даша не удержала дверь, и та открылась настежь, с грохотом врезавшись в распределительный щиток. Из глубины квартиры доносился отчимовский ор.

– Пошли, – уверенно выдал Марк.

Дашины грязные волосы лежали большим валуном, будто начесанные. Лицо выражало слабую вежливую заинтересованность, с трудом пробивающуюся через тяжесть отходняка.

– Пошли. У меня есть.

Даша вяло закивала, влезла в сапоги на босу ногу, накинула поверх домашнего халата куртку.

– Давай недалеко только. А то я это, сегодня не але ваще. Тут есть, тут вот…

Марк тоже кивнул, но это Дашу не интересовало. Она спускалась первой и на него не смотрела.

Они зашли в ближайшую хрущевку, чуть поодаль от дороги, за деревьями, уже давно облысевшими. С пыхтением поднялись на последний – четвертый – этаж. Тут не было отдельной площадки, просторной и со ступеньками, – они сели в закутке лестничной клетки, у мусоропровода, он – на стопки старых книг, она – на примятую коробку. Впаянная в пол металлическая лестница вела к люку на крышу.

– Не кипишуй. Тут никто не ходит. Все разъехались да подохли.

– А-а…

Даша мотнула головой в его сторону. Ну? Давай, че сидим? Марк впервые покупал сам и боялся начинать. И все же достал.

Пара минут одышки, еще пара минут, еще, щелчок ремня с дополнительными лоснящимися дырками. Сначала было плохо, Марк испугался. Вскоре это прошло.

Иногда Марк удивлялся, как он, хоть и не с первого раза, попадал, учитывая дрожь и то, что вены на руках играли в прятки, уходили глубже, зарывались под кожу, становились тоньше, бледнее. Что сказать, опыт, пускай не внушительный.

И это пока ему еще хватало рук, и на том спасибо. А кто-то – ключицы, подмышки, ноги, пах (про затылок уже говорили). И, конечно, всегда так хочется уколоться, что плевать, если баян на всех один.

– Ну? – спустя время, окончательно заторчав от первой, радостно спросил Марк.

Даша попыталась вынырнуть из странного состояния и поймать взглядом Марка. Тот, хоть и сидел на пыльных книжках, все время в ее глазах дрожал.

Марку продали низкопробную косуху. А чего удивляться – пришел какой-то полулевый поц с деньгами, и сразу видно, что не шарит.

– Ну?!

– Ага, – вяло кивнула Даша, как бы одобряя, и от этого кивка ей сразу захотелось блевать. Не как когда блюешь при ломке, но все равно.

Марк – по собственному ощущению, добытчик, герой – удовлетворенно прислонился к стене. И уже нужно было решаться, почти два часа тут сидят, хоть они и пролетели за двадцать минут.

– А я ведь…

Борющаяся с тошнотой Даша глаз не открыла.

– А я ведь…

Глаз не открыла, только вопросительно промычала:

– М-м?

– Я тебя люблю.

– М-м.

Даша услышала шебуршание, какие-то резкие движения. Ей было бы все равно, даже если бы в этот момент на ней танцевало стадо здоровенных лохматых и очень шумных крыс.

– Смотри.

Нет.

– Эй.

Да не хочу.

Толчок в плечо.

– Даша.

Она со злостью открыла глаза.

На нее смотрел пацан с большими округлившимися, словно веки срезали, глазами и невозможно стремным умильным выражением лица. А в его руке поблескивала золотая цацка на красно-золотом тряпичном пакетике с новогодним узором – снежинки, елка, завитки. Октябрь, это был октябрь, Новым годом и не пахло, просто у ломбардного человека на прилавке лежал этот мешочек – в нем он хранил мелочь. Мелочь вы́сыпал, мешочек отдал Марку.

– Это че?

– Это тебе.

«Это пиздец», – успела подумать Даша и блеванула.

Теперь будто Лета, река забвения, река заблевания, пролегла между Марком и Дашей.

Опорожнение желудка Дашу взбодрило. Через минуту она вытерла губы курточным рукавом и усмехнулась:

– Так че это?

– Это тебе. Это… Я тебя люблю, понимаешь, давно уже любил, люблю, а… И это… тебе. Тебе подарок.

Небольшая золотая брошь, потертая, с тонкими цветочками, будто насмехалась над Дашей. «Дебил, господи, какой дебил», – подумали мы с ней тогда.

– А зачем это мне-то?

– Ну как…

– Блядь, какой ты, я не могу.

Даша встала, взяла брошь с мешочком со все еще протянутой дрожащей руки и развернулась. Мешочек вылетел и бесшумно упал на бетонный пол. Она открыла мусоропровод и кинула брошь в его прожорливую пасть. Брошь глухо ударилась о стенку, и больше ее слышно не было.

Даша с лязгом захлопнула мусоропроводную пасть.

– У тебя че, телки никогда не было, что ли?

Мутные покрасневшие глаза смеялись. Резонно предположив, что если сядет, то встать уже не сможет, Даша прошла огрызок коридора и заспускалась по лестнице.

– Придурок, – донеслось тихое до Марка.

Даша была задорно возмущена. Такие дешевые подлизки, к тому же он знает, что она с Йеном (не то чтобы они негласно не трахались на стороне, но, во-первых, сам факт, а во-вторых, трахались, не трахались, а вот это вот «я тебя люблю» – ну что за…), – с другой стороны, будет сегодня что рассказать ребятам.

Даша ушла, не боясь и не жалея – гирик все равно был третьесортным, для лошков, от него крыло не туда – ни туда ни сюда, а вечером у Йена должен быть тот, что обычно.

Марк раскачивался и отрешенно смотрел, как желтоватая в красную крапину блевотина медленно ползет к его грязным ботинкам. Встал с книг, поскользнулся и упал левым боком во внутренний мир своей любимой. Чертыхнулся, активно и многажды чертыхнулся, пнул дверцу мусоропровода и тоже заспускался.

Начало темнеть. Марка брала ледяная злоба – за себя, за чувства, за усилия, за брошь, в конце концов, хотя на брошь и насрать. Кто он ей, какой-то мальчик, что ли? Додик, что ли?

Он обогнул хрущевку, направляясь домой, и заметил дверь в подвал. Она была приветливо приоткрыта, обнажая приятную черноту. Герыч слегка подотпустил, Марк подумал о броши – и пошел к двери. Хотел быстро найти брошь. Не потому, что она была материнской, ценной или типа того. А потому что – а хули?! Разбрасывается подарками, сука.

Вошел.

Жизнь Лары завертелась колесами фур немытых дальнобойщиков. Циферблатами часов нервных мужичков «задерживаюсь на работе, ложись без меня», свернутыми в трубочку купюрами мерзко лыбящихся братков.

Лара закреплялась в деле.

Было тяжело, но она знала, что справится. Сначала стояла на точке.

– Не холодно в одной юбке-то? Давай штаны нормальные купим, минус двадцать, – заботился Сава.

– Да не нужны мне штаны, – огрызалась Лара и, пряча обмороженные колени, выходила из квартиры.

К точке подъезжали мужики – и снимали.

Мужики от двадцати пяти до сорока пяти лет. Трахали в машине (две тыщи за час), увозили к себе или в отель (тоже две тыщи), иногда просто минет – только в презике (тыща четыреста), ну ладно, не только. За смену получалось неплохо, очень неплохо, особенно по сравнению с теремком в Хунково, хоть и половина за каждый выход шла Руслану, а из своей половины приходилось косарь отстегивать понятно кому. Еще косарь – сборщику. Ему вообще-то платил Руслан, как раз из тех денег, что собирал с девушек, но за нормальное отношение и помощь в решении конфликтов нужно было отстегивать. Чаевые Лара оставляла себе. Нагревать Руса на деньги было самоубийством, все на точке знали, кто и сколько примерно получал за каждую смену, смотреть и считать умели.

Среднестатистическая ночь была намного скучнее того, что показывают в кино. Стоишь себе спокойно благодаря крыше. Иногда забирают, но для галочки – выписывают штраф за распитие в неположенном и сразу привозят обратно. Некоторые пользуются. Кто поприличнее – платит по таксе, другие – за так. Всем нужно как-то жить и чему-то радоваться.

Лара вот радовалась деньгам. А жить начала, когда спустя четыре месяца перевели с точки.

Да, Лара закреплялась в деле и как вошла в него почти что с ноги, так и пробивалась дальше.

Она стала выездной. В борделе на комнаты ее ставили редко, девочек хватало, а вот за его пределами всех клиентов обслуживать не успевали. Ночной город никогда не спал и дышал, выдыхал по-бычьи горячий воздух в клонах-девятиэтажках, вычурных окраинных коттеджах и подпольных подвальных клоповниках. Как только над городом смыкался мрак, девочки заступали на службу. Надевали форму, наносили косметику, Рус время от времени проверял их строй, как генерал.

Лара больше не тряслась на морозе, ее вместе с другими девочками с точек сбора забирал водитель и развозил на заказы. Ставки были выше уличных, вызовы принимал и распределял диспетчер. Сплошные плюсы.

Поначалу Лара ненавидела мужиков, которые ее снимают. Но очень быстро ненависть прошла, они стали для нее никакими. Бесцветными, полутелесными – данностью, с которой нужно смириться. Как тараканы, когда живешь на первом, – брызгаешь дихлофосом, а потом забиваешь и просто свет ночью не гасишь; как весенняя аллергия – привыкаешь к вечно текущему заложенному носу, заливаешь капли трижды в день. Путь к деньгам лежал через мужиков, это было простое и очевидное условие задачи в прямом и однозначном, как луч прожектора, мире.

– А сколько вообще можно получать? Какая такса прямо у лучших? – Лара лежала, положив голову на ноги Юли, та устало гладила ее по макушке.

– Дорогая, ты брось это.

– Что?

– Есть кто берет и побольше, но… но не сильно больше. На, типа, элитных спроса нет.

– Что так?

– А думаешь, почему у нас нет дорогих борделей? Одни еще ничего, как наш, а другие так вообще на вид чуть лучше помойки. Выгоднее держать с десяток таких, чем один какой-нибудь люксовый.

– Но почему?

– Ну почему-почему… Не окупается, наверное. Да и понты – кто будет бегать, на колени падать перед проституткой. Ты же не с «Фабрики звезд», чтобы к тебе толпы приходили. Проще несколько черных набрать, и пусть себе ебутся по косарю за час, зато много. Курочка по зернышку, ну ты знаешь.

Лара промолчала. Потолок стал ниже, комната – меньше. Но у Лары было отчетливое ощущение, что у нее – именно у нее – все должно получиться. Вот только ноги брить… Через день, обязательно, это вам не деревня, еще крема, чтобы по ногам не бежала, как мелкая икра, россыпь воспаленных фолликулов. Ну и ладно, зато появились постоянники, и это не могло не радовать. Кто вызывал регулярно, кто как уедет жена или как получка придет – но вызывали. Одним из них был подполковник внутренней службы, тридцатидевятилетний, горчащий, но еще в расцвете суровых военных сил Георгий Григорьевич Буриди.

Лестница была такая – вниз, вправо и снова вниз. Темная. Марк прошел по ней, как по извилистому телу большой змеи, и, недопереваренный, вывалился в подъезд.

По стенам ползли трубы – потолще и потоньше, местами перемотанные темно-зеленым полотном. То тут, то там, как елочные игрушки, виднелись счетчики и круглые вентили – маленькие штурвалы. С потолков – провода, на полу – промявшаяся голая раскладушка, палеты и поваленный набок комод, где-то лужа, где-то – сугроб из пыли, снеговик из мусора. В полумраке пробегали маленькие хвостатые тени, в дальней, самой дальней подвальной темноте ядовитая тягучая слюна капала из улыбки сидящего на корточках бомжеподобного старика.

Марк этого всего не видел. Марк искал не это.

Он искал такую же пасть мусоропровода, как на четвертом этаже, – логично же, пасть тут, пасть там, мусоропроводная амфисбена, в городе такие повсюду. Но нашел просто широкую квадратную дыру в стене. Рядом с ней высилась гора перевязанных пакетов, бутылок, смятых коробок, ошметков еды – бака не было. Дворник давно отнес его за квартал отсюда, приятелям-бомжам нужнее, одеялко вниз, одеялко сверху – и живешь. В квадратной дыре загремело, и на кучу со стекольным бряцаньем приземлился очередной белый пакет. Стараясь держать открытыми слипающиеся глаза, Марк взглянул на кучу, вздохнул и, пошатываясь от внутриголовной круговерти, подошел к ней.

Как тут найти брошь, среди этой горы дерьма, огрызков четырехэтажного ада? Марк пощупал ближайший к нему пакет, не обнаружив ничего острого, опустился на него коленями и стал разгребать остальные пакеты, осматривать и отшвыривать коробки. «К черту эту суку», – подумал он. Брошь можно будет тоже продать, и явно подороже, чем никому не нужные отцовские наградки. «Сразу надо было сбагрить, – сетовал он, – не пришлось бы сейчас копаться». Сбагрить, да побольше, у матери этих золотушек до фига – когда в Буриди еще была вера в их семью, он щедро одаривал Варвару. А сейчас она их не носит и вообще выглядит как мертвец, так зачем ей. Он вернется и все заберет, все продаст. От нее не убудет, ему нужнее.

Марку показалось, что на вершине дерьмокучи что-то блеснуло. Нечему там было блистать, ближайшая бойница во двор была в пяти метрах, свет от нее не дотягивался, но Марк потянулся, чуть привстал, потянулся сильнее. Чтобы достать до вершины, пришлось лечь на мусор, прислониться к промокшей, рвущейся коробке. Голова закружилась сильнее, и Марк рухнул в мусорную кучу всем телом, будто придавленный сзади чей-то крепкой жилистой рукой, – и отключился.

В последнюю секунду почувствовал, как лицо оплетает, будто цепкий организм из классического фильма, банановая кожура. Желтый, сладковатый, теплый запах тухлятины ринулся в нос. «Просьба бананы и прочее есть вместе с кожуркой», – вспомнилась Марку наклейка в дряблом салоне маршрутки, на которой он в этот осенний вечер ехал к барыге.

Саве же вспомнился гной, который сегодняшним зимним утром вытекал из его члена. Густой, бледно-желтый, даже бело-желтый, как декабрьское солнце. Утром Сава посмотрел на трусы в пятнах, но нужно было выезжать подменить коллегу, и он решил, что это какое-то наваждение, недосмотренный сон, выплеснувшийся в реальность, – уйдет и пройдет, стечет. Схлынет. Но в середине смены, пытаясь поссать в туалете, он понял, что нет. Сон не проходил, гной не заканчивался – и если казалось, что выжал все, нужно было плотно сжать член у самого лобка, и тогда текло еще, как из тюбика зубной пасты с неограниченным запасом. Член болел как последняя мразь, еще болела голова, а к ночи разболелось горло. Резало так, что не получалось уснуть, горело так, что глаза слезились. Думал, что простыл, но ни кашля, ни насморка не было.

– Какого хуя, Инга? – посетив венеролога, перешел на непривычный для него мат Сава.

– Да я сама, блядь, не знаю, – шикнула та, прекратив наконец скрываться от Савы по подсобкам.

– Не знаешь? У меня, блин…

– Да тише ты, у меня, думаешь, нет?!

Они вышли на улицу в перерыв – она курила, не глядя на сигарету, стряхивала пепел, он смотрел на нее.

– Я не знаю, может, от соседа.

Сава развернулся и хлопнул дверью. А она осталась, глядела на снег, недавно расчищенный, но нападавший заново – то есть другой, новый снег. Не тот, что лежал, блестя в свете наддверной лампочки, плотным проледенелым слоем, когда ночью после смены они всем коллективом остались на «сабантуйчик по случаю моего дня рождения, коллеги, и никаких отговорок, считайте, это мое распоряжение – распоряжение начальника», выходили курить на улицу, чтобы не дымить всем стадом в зале, а потом и не выходили, дымили внутри, а потом Сава с Ингой на кухне потрахались по пьяни, и чего уж говорить, все к этому шло с тех пор, как она прихлопнула таракана на барной стойке. Последний коллега – повар-дагестанец, захмелевший на чуть, потому что какой алкоголь бы его взял, – уходил, посмеиваясь в густую, как новая метла, бороду; сам хозяин к тому времени пару часов как уехал продолжать свой сабантуйчик в другом месте.

Все бы ладно, гонорея и гонорея, если бы не заразилась еще и Лара.

Сава понял, что и у нее тоже, что уже проявилось. По ужимкам, длинным пижамным штанам, по долгим засиживаниям в туалете. Хотя она не позволяла себе ни стона – характер. Не знал, как сказать, но все же признался – и порекомендовал клинику.

Лара только вздернула брови над горячей тарелкой пшенного супа:

– Туда, за водокачку? Ну ладно, схожу. Я и сама хотела. – Она подула на ложку и продолжила есть.

Сава был ей благодарен неистово – и гордился ею немерено. За то, что не стала расспрашивать, не разозлилась, не прогнала. Он смотрел на нее, спокойную, непоколебимую, как горный массив, и понимал, что между ними произошел долгий ментальный разговор, во время которого она сказала: «Все понял? больше не будешь трахаться непонятно с кем? я не хочу знать подробности, но чтобы больше такого не было, иначе я от тебя уйду», а он сказал: «Понял, конечно, прости меня, пожалуйста, родная, я больше ни с кем и никогда, только с тобой, и спасибо тебе большое», только не было смысла все это говорить, это было понятно, решил он, двум людям, которые близки с раннего, со смешными шапками и варежками на резинках, детства.

Однако же гонорею сувениром с работы принес не он, а Лара.

Но Сава об этом не знал и еще долго себя ненавидел. И даже на какое-то время перестал брать бинты, которые Юля заботливо согласилась хранить у себя, чтобы Лара ни о чем не узнала. Потом, впрочем, вернулся к ним с умноженной жаждой, как всегда бывает, если пытаешься контролировать зависимость, прятать свои фетиши.

А Лара все это время так же отстраненно ела суп, немного удивлялась спокойной реакции Савы, не догадываясь, что он не знает правды (но что уж тут, гонорея не самое страшное, что ей даст проституция за годы практики). Только злилась, что не может работать, пока лечение. Деньги опять убывали – не до бедственного положения, но ничего отложить было нельзя (хоть и нужно – чтобы на старости лет не оказаться в месте типа Хунково). Русу сказала, что заболела. Юле сказала, что устала, хочет отдохнуть. Рус сказал: «Не вопрос, но недолго, иначе выпадешь». Юля улыбнулась и сказала: «Аккуратнее, дорогая».

Новый снег ложился на старый, молчаливая гармония жила.

Называть Марину мамой теперь было странно и сложно, и Даня не называл ее никак. На «Марину» она бы обиделась, на «маму» у него не хватило бы сил и притворства.

После стоячих смен в парикмахерской она засыпала крепко, хоть и не быстро – когда переставал мучить синдром беспокойных ног, заставлявший все время куда-то бежать. Даня ночами боролся с усталостью после школы, стажировки, домашки и экзаменационных заданий и думал, как съездит в Хунково. В его понимании это был единственный доступный ход – ни о себе настоящем, ни о биологических родителях он узнать не мог, зато мог что-то узнать о Марине. У нее на работе и у подружек спрашивать было бессмысленно, они ничего не знали, а даже если бы знали, то не рассказали бы.

Раз за разом Даня выстраивал путь, как на уроках ненавистной, ненужной алгебры, из точки А в точку Б: автобус, вокзал, электричка, автобус. Вот он делал цветную копию Марининой фотографии двенадцатилетней давности, фотографии, подернутой белым налетом, сотворенной слабым фокусом старой мыльницы (Марина уже крашена в любимый сумеречно-темный, позади – яблоня, а за пределами снимка бушевало лето, подгорали жирные шашлыки у берега ядовитой речки, разливное пиво сразу выстреливало мочой). Вот он раз за разом прописывал вопросы, все время начиная заново, на чистой желтой странице телефонных заметок. Вот он прокручивал в голове разговоры с местными. Вы знаете эту женщину, видели ее когда-нибудь? Она отсюда уехала много лет назад. Она была тогда чуть моложе, чем на этом фото. Посмотрите повнимательнее, пожалуйста, может быть, все-таки вспомните. Пожалуйста.

Но куда идти с этими вопросами? Подходить к каждому встречному старше тридцати? Ходить по улицам и стучаться в дома? Да уж, оставалось только прибавить: «Не хотите поговорить о Господе нашем Иисусе?»

Однако главные сложности начинались, если воображаемый собеседник отвечал: «Да, знаю». Вот что спрашивать тогда? И Даня думал, думал и записывал предполагаемые вопросы на этот случай, начиная очередную заметку, потому что все было не то, не то, а мама Марина в это время спала за стенкой.