Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Витю с собой не брал. Чтобы у него не возникло проблем. Но сказал, куда и зачем едет. Чтобы, если что… ну, понятно.

Прошло часа три, легкий весенний холод успел продраться через одежду; у неба приглушили яркость. Буриди он узнал сразу. Прическа а-ля Кобзон, плечи, занимавшие всю ширину фотографии на сайте. Медленный уверенный шаг человека, у которого есть дела, но ради них он не планирует торопиться.

Даня кинулся к шлагбауму. Не успев добежать до него, налетел на руку выскочившего из будки охранника. На фоне ревело «Стоп, куда собрался?», сдобренное матом, но Даня не слышал.

– Григорий Георгиевич! – со страха перепутал он имя с отчеством. – Григорий Георгиевич!

Буриди, которому в последние месяцы двигаться становилось все тяжелее, повернул к нему голову.

– Григорий Георгиевич. Мне нужно с вами поговорить. Это важно, правда важно, можно поговорить с вами, пожалуйста, очень важно!

Из тачки выбрался Соловцов, готовый загородить начальника.

Заинтересованный Буриди остановил его, едва взмахнув ладонью. Не собираясь ради какого-то мальца переться к шлагбауму, он кивнул охраннику, чтобы тот пропустил Даню.

Оказавшись рядом с Буриди, Даня затараторил:

– Вы знаете мою мать? – назвав имя, он так же спешно продолжил: – В смысле, вы знаете ее, конечно, я вас помню с детства, вы к нам приходили в гости, меня Даня зовут, Даниил…

– Мальчик. Чего ты хочешь? – Голос был глухой и негромкий.

– Я хотел спросить… Я не знаю, как это сказать… Вы давно знакомы с ней?

– Я еще раз скажу, – Буриди оглядел Даню с ног до головы, – но больше уже не буду. Ты зачем пришел?

– Я, э-э… Просто моя мать, понимаете… Я знаю, что вы общались…

– Тебе сколько лет?

– Семнадцать. Скоро восемнадцать уже.

– Класс?

– Что?

– В каком классе?

– А, одиннадцатый. В этом году выпу…

Буриди еще раз – только уже резко – махнул Соловцову и не спеша пошел к тачке. Соловцов с насмешкой смотрел на Даню, дожидаясь, пока хозяин закроет дверь. Потом сел за руль и быстро выехал с парковки под едва успевшим подняться шлагбаумом.

Дане снова стало все очевидно: Буриди понял, к чему эти вопросы, догадался об отцовстве и решил отделаться от него. Хотя не факт, что это он. Учитывая, как неверна бывает история, какими во много сторон выпуклыми, даже острыми иногда оказываются люди. Но зачем тогда спросил про возраст? Высчитывал. Как и Никитыч пару месяцев назад. Все очевидно.

Буриди тоже стало все очевидно: мальчик узнал об их с Ларкой многолетней постельной связи и пришел катить на него бочку. Зачем – неважно. Может, защитить материнскую честь. Малой еще, несдержанный. Несдержанность – это плохо. Она мешает делу, любому делу, всегда. Зато теперь Буриди знал, что нужно сделать в ближайшее время. За это он даже был Дане по-своему благодарен.

Позже он сказал отвезти ее в Подгорный лес. За последние недели он порядочно натерпелся от людей, которым и вякнуть нельзя было без его разрешения. Встретился с теми, кого видеть не планировал в принципе (а придерживаться планов для него было очень важно). Вследствие чего отдал распоряжения, которые отдавал не очень часто.

И все же отдавал, и место было проверенное, люди – надежные, и вкупе с местом они производили нужный эффект.

Шагая по остывшей вечерней земле, она была почти Белоснежкой. Но такой, которую не спасут гномы. В которую не влюбится Охотник-Соловцов или пара его помощников, ни действиями, ни привычками не изменившиеся с девяностых.

Чуть раньше за Мариной пристально наблюдал Лебедянский.

Он не только непреложно, даже с болью в животе и высоким давлением, приходил заниматься с Даней, а после пил с Мариной отвратительный ему, мочегонный для его возраста чай. Но и следил за ней.

Следил издалека, в длинном пальто цвета тени. Ходил за ней по магазинам. Сопровождал до салона красоты с неуместным, на его взгляд, названием «Гедонистка» – это в мире, где рушится все, от городов до устоев (самым важным было последнее: разрушение городов история запишет, но с разрушенными устоями записывать будет некому: его – Лебедянского, последнего светоча, истончающегося лучика в темном царстве отечественной науки, надолго не хватит, – он это понимал, но еще немного счастья хлебнуть хотел, потому и следил за Мариной). Не спускал с нее глаз, пока она шла на рынок. Провожал в многофункциональный центр. В банк. Держался поодаль, подстраивался под ритм ее шагов.

Как-то они даже якобы случайно пересеклись в японском закутке Черного (в молодости Лебедянского – Нижнего) рынка. Он дождался, когда она подойдет к нужному ларьку, и набросился, без приветствия начав рассказывать про бумажные зонтики, веера, национальные куколки и фонарики, лежащие на прилавке. Продавщица-бурятка с длинными стрелками, которые все равно не помогали придать глазам японский разрез, очухалась и удивленно смотрела на него.

Потом, уйдя с рынка, Лебедянский с Мариной встретили районных пацанов, которые толкнули старика в плечо и вяло пытались отжать у Марины не нужный ей купленный Лебедянским веер, – но Лебедянский продемонстрировал удивительное огненнокровие, вступившись за объект страсти и зачитав трактат о чести и достоинстве, которые молодежь нынче потеряла.

Марина тогда испугалась, подумав, что это подосланные третьесортные помощники Буриди пришли с ней расквитаться за подкроватные трусы (она уже сотню раз пожалела, что ушла тогда без них, и устала бояться на улицах каждого шороха, зная мстительность и возможности Буриди). Лебедянский тогда испугался, подумав, что это его бывшие студенты. Ошпаренные районные пацаны испугались сумасшедшего старика и чувихи со взглядом сдохшей рыбы и решили: в жопу этот веер, что с ним делать-то вообще, отожмут у других что-нибудь полезное.

Пройдя по изогнутым кореньям, торчащим, словно ребра планеты, увернувшись от злых и кривых уже зеленых веток, она стояла в полумраке на небольшой поляне. В одной руке держала лопату, а вторая рука неверно подрагивала, ударяясь ладонью в бедро.

– Земля тут твердая, конечно, но ничего. – Соловцов смотрел прямо в глаза. – Поработаешь ручками посильнее. Глубоко-то ведь не надо, так, слегонца. Для приличия, типа. Сюда и так никто не ходит.

– З-зачем… – попыталась спросить Алла, дрожа от холода и страха, ощущая на себе смыкающуюся тяжесть леса, но все и так было понятно. Спросила: – А потом что? – хоть и это тоже было понятно.

– Что-что – ляжешь туда и заснешь преспокойненько. Не сразу, конечно. Засыпать-то мы тебя сами засыплем, так и быть, поможем.

– Я не п-понимаю…

– Все ты понимаешь. Смотри и запоминай, чтобы прям запомнилось это все. Ярко и в красках. Где ты щас с этой лопатой встала, там тебя и закопаем, если сбежишь еще раз. В этом самом месте. Могилу сама себе выроешь, или еще хуже будет, ты даже представить не можешь, насколько хуже тебе будет. Земля твердая, так что, если лопатой устанешь, руками рыть будешь. Пока до нужной глубины не дороешь. Поняла? Поняла, я говорю?

Губы не пропускали слова, поэтому Алла закивала.

Кивнув в ответ, Соловцов продолжил:

– Значит, сообщение такое: если сбежишь снова, если вздумаешь забрать его ребенка или еще чего – мы тебя прямиком сюда. Вот на это самое место. Знаешь, сколько в этом лесу таких лежит? Знаешь? Вот лучше и не знать, прально. Весь сраный Подгорный лес в таких, как ты.

Чтобы не упасть, она все сильнее опиралась на лопату, и та уже порядочно погрузилась в землю. Увидев это, Алла испугалась еще больше: представила, как вслед за лопатой в землю погружается она сама.

– Короче… Короче, родишь сына, а потом можешь катиться ко всем чертям. Поняла?

Алла все поняла и, наобнимавшись с инструментом для рытья могил, затряслась. Ее милостиво развернули и проводили до машины, в которой она продолжала трястись всю дорогу, запрещая себе плакать при этих мужланах, но для слез грош цена была ее запретам.

Ее – опухшую, дерганую, бледную и скомканную, как лист черновика, – привезли сразу к Буриди, ненадолго заехав в ее квартиру за вещами, которые она собирала под тяжелым взглядом Соловцова. Были мысли пырнуть громилу кухонным ножом, но внизу ждали его люди, так что Алла не думая и почти не глядя складывала что-то в сумку, с которой несколько дней назад гордо уезжала от мужа.

Буриди был нахально, издевательски мил. За широкой улыбкой виднелось ликование садиста, радость тирана. Алла вытерпела встретившую ее улыбку и не выбросилась из окна только потому, что еще надеялась сбежать, избавиться от мужа.

Она сидела как будто под домашним арестом. Формально слово «арест» никто не произносил (Алла и Буриди теперь вообще разговаривали мало), и никто не озвучил никаких правил, но все они были понятны. Озвучено было только, что в результате должен появиться сын. Так что ты уж постарайся, милая. Во дворе постоянно дежурила машина, в которой по очереди сидели два мужика (постарше и помоложе). На их окно они глаз не поднимали, но каждого выходящего из подъезда оглядывали. «Они что, планируют сидеть тут до родов», – удивлялась Алла. «Уж они-то могут», – сама себе отвечала Алла.

С Мариной же Буриди решил разделаться по-другому.

Сопровождаемый бесконечной тошнотой, которую весьма недальновидно связывал с рационом питания, Буриди дал краткие указания Соловцову. Отыскать в нужном военкомате дело Марининого сына, заменить позорную категорию «В» на почетную «А», забрать пацана сразу после школы в рамках весеннего призыва. А самое главное – позаботиться о нем. То есть определить в боевое подразделение со знакомыми Буриди командирами и налаженной дедовщиной. И недалеко от Кислогорска – чтобы Буриди мог навещать и проверять, как парень себя чувствует.

Должен ли Даня вернуться из армии живым, и если да, то насколько живым – Буриди еще не решил. Но вскоре дал себе зарок: если с его собственным сыном все выгорит, то и мальчишка Марины – Ларки – пусть живет.

В Дане тоже произошла перемена. Незаметная внешне, но ощутимая внутри, даже, можно сказать, роковая. Насчет отцовства Савы он ошибся, а от Буриди ничего было не добиться (да и не стоило, мудро замечал Даня, обсуждая эту ситуацию с Витей) – куда дальше, неясно. Он успокоился и решил: плевать, кто отец. Эту мысль он еще до конца не принял, но твердо вознамерился принять. И просто любить мать. За то, что родила, бросила проституцию, вырастила, работала ради него. За то, что любила его.

Несмотря на то что Марина не ответила на звонок по ею же оставленному номеру, выписавшись из больницы, Сава одним июльским вечером приехал к ней домой. У подъезда было оглушительно, обжигающе тихо, даже ветер до крыльца не долетал. Сава приехал радостный, с цветами поперек коляски. Приехал, не надеясь и не собираясь строить с Мариной ничего романтического. Поболтать и уехать в отель, а там и в Хунково. Потому и букет – скромный, даже целомудренный, чисто символический, правило приличия, а не букет, чтобы ни намека не просочилось.

Но и на домофон никто не ответил.

Соседка, устав ждать, пока Сава назвонится, была в соответствии с возрастом дальнозорка. Потому с двух метров увидела, в какую квартиру рвался Сава.

– Вы к мальчику? – с надеждой спросила она.

– Нет, почему? – сжимая завернутые в целлофан упругие стебли, ответил Сава. – К Ла… Марине. Вы знаете их, да?

– Ну… Марины-то нет…

– Не знаете, когда вернется?

– Ох. Так и не вернется она…

А все потому, что Лебедянский, увлеченный Мариной, опять не усидел дома. Спустя недели репетиторства и распивания чаев он решил, что пора переходить к решительным действиям. К тому же наконец-то закончил с огромной, непокладистой рукописью Геры, отправил ее бывшему ученику и теперь был легок и свободен.

Позвонив Дане, якобы для уточнения темы сегодняшнего вечернего занятия, он узнал, во сколько тот вернется домой: поздно, перед самым занятием. Марина должна была вернуться скоро.

Он ждал ее у дома час – пришел заранее, благо было тепло. И тоже с букетом, и тоже скромным.

Лебедянский дождался Марину и сказал, что перепутал время, нечаянно приехал раньше. Она его впустила и проводила в кухню.

– Вы же знаете, Марина, – вздохнул Лебедянский, – что я очень, очень ценю наши эти вечера…

– Ну да.

– Ваш замечательный чай… – Лебедянский зачем-то погладил кружку.

– Ну…

– Так пахнет…

– Я вам покажу упаковку, он везде продается.

– И вы тоже…

– М-м.

– Как Даниил, готов к экзаменам?

– Да, все повторяет. Молодец.

– Так хорошо сидим.

– У вас занятие во сколько?

– Так приятно, знаете ли, поговорить с умным, интеллигентным человеком.

– Конечно.

– Таких сейчас редко встретишь. Знаете ли, сплошное хамство и невежество.

– Спасибо, что согласились заниматься с Даней.

– Просто невозможно.

– Наверное.

– Страшно представить, к чему это все может привести. Мы просто выродимся…

– Так у вас во сколько…

– И я вот подумал, знаете ли, Марина, пока, так сказать, мы все еще не во аде, хе-хе… Я и цветы вот принес.

– Я вижу. Они у вас на коленях.

– Так, собственно, я о чем: сходите со мной отужинать? Недалеко от моего дома, это у Моргородка, чудное кафе, мы в нем замечательно…

Марина смеялась редко, но тут не сдержалась и прыснула так, что заплевала Лебедянского. Еще с минуту не могла успокоиться, с перерывами на смех пытаясь внятно сказать:

– Сергей Геннадьевич, вам, кажется, пора.

Лебедянский вскочил:

– Нет, подождите! Вы не понимаете!

– Конечно, но вам правда пора.

– Марина, вы…

– Спасибо за помощь, но экзамен уже скоро, так что больше вам приходить не нужно. – Марина оттесняла Лебедянского от стола в сторону двери.

– Марина! Да вы!.. – хлопал он дрожащими губами.

Марина оперлась на здоровую ногу и приготовилась слушать обвинения. Но Лебедянский схватил со столешницы нож.

– Вы, Марина!.. – Его рука дрожала.

Больше слов не было. Лебедянский ударил Марину ножом в грудь.

Марина посмотрела на нож, на Лебедянского – вопрошающе и немного грустно. За что, Сергей Геннадьевич? Я же ничего не сделала.

Лебедянский, словно поняв, что совершил ужасную ошибку, вытащил нож. Из груди Марины выплеснулась кровь, прямо ему на руки.

Марина захрипела, согнулась и с грохотом упала на пол, уронив стул. Правое легкое выпускало воздух, сдуваясь, как шарик после праздника. Лебедянский с широко распахнутыми глазами смотрел то на Марину, то на нож в руке. Хороший нож, острый.

Пару минут из Лебедянского доносилось только мычание. Не выпуская нож, он побрел к выходу, опираясь о стены руками в уже полузасохшей, но еще липкой крови, оставляя на обоях следы ладоней. Дальше события у него в голове сжались в один комок склизких угрей:

Лебедянский побежал к лифту;

долго тыкал на бесчувственную кнопку;

через общий балкон вышел на лестницу;

начал спускаться;

услышав голоса внизу, начал подниматься;

услышав голоса наверху, снова начал спускаться, а голоса внутри говорили, что деваться некуда. За два этажа до спасительного выхода он – вспотевший, в крови, с ножом в руке и с безумными глазами – налетел на соседей. Женщина онемела и прижалась к стене, а ее муж спросил, не вызвать ли скорую. Лебедянский умчался обратно наверх, когда сосед потянулся за телефоном, чтобы позвонить в полицию, свободной рукой обнимая жену.

Дверь в Маринину квартиру Лебедянский оставил нараспашку. Забежав обратно в кухню, он рухнул у распластанного тела Марины. Медленно погладил ее по щеке, спустился к шее, ключицам, груди. Сжал нож, неожиданно крепко – крепче, чем когда ударял Марину. Отчаяние и страх в нем разбавились решимостью. Ему казалось, что выход остался только один. Сэппуку. Только оно, по мнению Лебедянского, позволило бы уйти с честью.

Видела бы его в этот момент Нина – умерла бы еще раз, только от смеха. Всю жизнь не мог ничего сделать нормально – и сейчас не смог.

В итоге у Лебедянского теперь была пропорота тонкая кишка. Он свалился на пол рядом с возлюбленной. Успел увидеть разводы у плинтусов, слипшуюся с жиром пыль в углу кухни, а после поднялся спазм, огромный как вал, и профессор выблевал весь выпитый чай.

– Ну и увезли его.

– Куда увез… стойте, стоп, что?! Что с Ларой, она жива?!

– Марина?..

– Да Марина, Марина, жива она? Что с ней?!

– Умерла она. Сразу умерла, говорят. Не дотерпела до скорой даже.

Саве показалось, что цветы, лежавшие у него на коленях, скукожились и почернели.

– А его-то увезли, полиция увезла… Не знаю, что там. Сын у Маринки остался. Я думала, вы к нему… а его же нет.

– А что… Где он?

– Так забрали его.

– Куда забрали? – лишившись терпения, Сава был готов переехать женщину коляской и найти какую-нибудь другую соседку.

– Не знаю. Забрали и увезли, военные какие-то. Прямо у дома. Говорят, что в армию, но я почем знаю. Даже вещи собрать не дали. – Женщина помотала головой, дескать, что за люди, до чего себя доводят, и зашла в дом.

Саву не слушались руки, не слушался джойстик коляски, цветы упали на асфальт, не получалось думать ни в одном направлении, мозг колыхался, как холодец на тарелке.

Сава спустился по крутому пандусу, заказал такси, дрожащими пальцами вбив адрес в приложении. И вернулся в отель. Там, немного успокоившись, он снова позвонил соседскому сыну, который помог найти дом Марины.

Даня не успел заново, на этот раз осознанно полюбить живую мать – ему осталось любить только память, только ее старое фото и несколько – общих, из его детства. Только родную квартиру, а вместе ней – накопления, которые Марина делала всю сознательную жизнь, боясь оказаться ни с чем и сына оставить нищим, какой сама была в детстве. И еще коробку со странными, непонятными ему безделушками, которую он вытащил из взорвавшегося пылью шкафа с запахом будто из склепа.

Буриди увезли на скорой, с разорвавшимся кишечником, который врачи на какое-то время починят, зато, настороженные анализами, проведут ряд обследований и обнаружат рак яичек, обильные метастазы в лимфоузлах и абсолютную, глухую безнадежность.

А Даню – не вовремя, некстати ставшего весной совершеннолетним – забрали, куда было нужно. Успели в весенний призыв, в начале июля, сразу после объявления результатов ЕГЭ (которые у Дани были впечатляющими, несмотря на то что сдавал экзамены он в отрешенном состоянии, совсем не думая о поступлении в вуз) и вручения аттестата.

Сава знал об этом в общих чертах, а сын хунковских соседей, сержант полиции, помог выяснить детали.

Если бы Буриди вцепился в Даню мертвой хваткой, не помогли бы никакие сержанты. Но Буриди о нем больше не вспоминал: после Марининой смерти мстить было незачем, да и все мысли теперь занимало здоровье. Поэтому у Савы получилось помочь сыну той, о которой он думал большую часть своей жизни. Пришлось напрячь разных людей, вручить им немало наличных в разной валюте, хоть это и не опустошило его счета, ежегодно пополняемые благодаря пчелиному бизнесу.

За пару недель службы с Даней не успело случиться ничего серьезного. Ушибы и соцветия кровоподтеков по всему телу, но ни переломов, ни сотрясения мозга.

Саву с Даней почти ничего напрямую не связывало. Тот был совершеннолетний, с квартирой, с какими-никакими деньгами, поэтому вскоре после возвращения Дани из армии Сава уехал в Хунково. Оставив парню свой номер, чтобы тот мог обращаться по любому вопросу.

После смерти матери Даня стал любить ее намного сильнее. И никогда не простит себе того, что впустил Лебедянского в их жизнь.

А сейчас он просто готовился жить дальше.

О том, что побледневшего, лепечущего Буриди увезли с работы на скорой, Алла не знала. Она пыталась читать книгу, включала сериал, лежала в ванне, но любой попытке расслабиться мешала непроходящая дрожь. Периодически Алла смотрела из окна, не уехали ли помощники мужа. Но те, похоже, должны были дежурить у дома до самых родов.

На следующий день Буриди тоже не явился. Алле было бы все равно, если бы он не обещал привезти продукты и лекарства. Ей выходить запрещалось, мужики из машины под окнами явно не горели желанием метнуться до супермаркета с аптекой. Она даже не могла вызвать курьера, поскольку Буриди забрал у нее деньги и карту. Меж тем в холодильнике оставались только копченая колбаса и соленья.

Алла позвонила Буриди – тишина, разрезанная гудками. Позвонила Соловцову – тот что-то пробулькал о реанимации, тяжелом состоянии и «неизвестно, выживет ли».

Не выпуская телефон, Алла дошла до окна и увидела пустой двор. Ее нисколько не удивили ни слова Соловцова, ни отъезд надсмотрщиков, которые срочно отправились в институт разбираться с черными документами – на случай если во время отсутствия Буриди кого-то поставят его замещать. Алла вызвала такси до подруги. Спрятанный мужем паспорт искать не стала, боясь упустить возможность сбежать.

Гера с Майей ощущали не только зыбкость, но и нереальность происходящего.

Майя удивилась новостям о Лебедянском (пожилой кислогорский профессор зарезал мать своего ученика, в которую был влюблен!), но не сильно. Она разглядела в нем червоточину, дверь в бездну еще при встрече, потому и просила Геру вернуться в отель, возвратиться в Петербург поскорей.

Геру накрывало приливами ужаса и печали – что же могло произойти с таким тихим человеком? С таким приличным. С примером для подражания. С наставником и учителем.

От наставника и учителя, кстати, уже несколько недель как на электронной почте лежала рукопись с обещанными комментариями и правками. Лебедянский прислал ее за день до всего этого, чему Гера боялся давать наименование. Заваленный работой, он не успел ознакомиться с текстом, а теперь не решался даже наводить курсор на письмо.

Редактор вначале отказался указывать Лебедянского как рецензента и помещать его блерб на обложку, сочтя это репутационным самоубийством.

Однако вскоре после ареста Лебедянский стал невероятно популярен. Некоторые из тьмы его бывших студентов, ставшие успешными и известными предпринимателями, блогерами и журналистами, вспомнили и признались массам, что учились у него. Пара бывших клиентов Марины опознали ее по фото в СМИ и анонимно рассказали о ее прошлом. Руководству Кислогорского государственного университета пришлось публично отречься от профессора, несколько раз напомнив, что он давно уже не работает преподавателем и вообще всегда был странным, нелюдимым, непохожим на остальных преподавателей университета, – что еще больше подогрело интерес.

Программы Лебедянского наконец-то стали популярны. Их крутили на повторе – урезанные и полные версии, с комментариями других экспертов и без них, а капелла. Через назначенного адвоката начальники радиостанции спрашивали, не мог бы Лебедянский вести лекции из тюрьмы – ну или хотя бы писать тексты, а зачитает их кто-то другой, но слово в слово, и гонорар пересмотрим в вашу пользу. И тогда редактор Геры передумал – согласился учесть правки Лебедянского, поставить его на обложку как научного редактора и выпустить книгу раньше.

Гера открыл файл и сначала просто смотрел на строчки, пытаясь уловить смысл своей же книги, зацепиться за какое-нибудь слово, чтобы начать читать. В документе не было ни примечаний, ни правок, ни советов, ни рецензии. Ни рукописи.

Точнее, рукопись-то была – но не Герина. Хотя файл назывался правильно.

Сначала он листал туда-сюда, перепрыгивал со страницы на страницу, думая, что это объемная цитата или затянувшееся вступительное слово. Пера начал читать вдумчиво, переваливая слог за слогом, как сугроб за сугробом. Читал о том, как какой-то самурай Сэругэи Рэбэдянсукии сражается с демонами и духами, дабы заслужить уважение и прощение богов за то, что не уберег врученную ему сельчанку, и добиться расположения прекрасной дочери императора. Написано было закручено, сложно, с обилием цветастых прилагательных, прообраз главного героя был очевиден.

– Что за бред… Что за х… – тихо повторял Гера.

На его бубнеж пришла родившая месяц назад Майя. Долго смотрела в монитор из-за плеча мужа, а потом удалилась в спальню, ничего не сказав, даже не выдохнув и не цокнув. На то и была психологом: чтобы вовремя все понимать и ничему не удивляться.

– Так я не понял, мы не можем указать его рецензентом? – переспрашивал редактор. – Его имя ни на обложку не вынести, ни в аннотацию?

– Ну, нет, видите… Тут очень странная история, но в целом нет, он не прислал ничего… подходящего. Вообще ничего.

Редактор кинул трубку не попрощавшись, а Гера выключил компьютер, не сохраняя файл.

После расследования, суда и вынесения приговора Лебедянский покинул следственный изолятор и ожидаемо оказался в колонии. Без надежды выйти из нее живым, учитывая срок и состояние здоровья.

С безумного старикашки было нечего взять, поэтому на зоне его быстро оставили в покое. Слишком он был странный – тихий, отрешенный, со взглядом голодного зверька. Еле передвигался, обнимая заживающий живот, ни к кому не лез, ни с кем не говорил, только смотрел исподлобья и прятал взгляд, когда его замечали. Что делать с неожиданно свалившейся популярностью – не понимал.

Так было, пока в эту колонию не перевели Руса, сидевшего за разбой и убийство. Увидев Лебедянского, он решил с ним разобраться. Вскоре подвернулся случай: экс-профессор задержался в душевой, когда остальные ушли. Пытался себя намылить негнущимися руками. Рус остался тоже.

– Никто не может трогать моих девочек, – сказал он, подойдя к Лебедянскому сзади. И так крепко приложил его голову к заплесневевшей стене, что Лебедянский вырубился сразу и умер не приходя в сознание. – Никто, – бросил Рус через плечо, уже выходя из душевой.

Спустя какое-то – здесь почти не исчисляемое – время после переселения Марине повстречалась женщина, при жизни с нею не знакомая, но многим связанная. Марина мгновенно ее узнала.

И подошла к ней в страхе.

– Я давно уже поняла, что дело не в тебе, – безэмоционально отозвалась Варвара. – Так что без обид.

Марина с подозрением кивнула, озираясь на выцветших тонов мир.

– Как тебя лучше называть? Марина? Лариса?

Лара-Марина долго думала, что ответить.

– Как хочешь, – сказала она.

Варвара уже долго ходила одна, без Нины, по-прежнему тихая, но внутри злая – кайенский перец на дне стакана с водой.

– Пойдешь со мной? Я тебе все расскажу, я давно тут.

Лара-Марина снова поозиралась на еще непонятный ей мир и решила, что помощь не помешает.

– Поможешь мне с одним делом, – добавила Варвара.

– Куда мы?

– У меня был сын. Ты же знаешь?

Лара-Марина кивнула.

– Я долго ходила, слушала, смотрела. Все узнала… Но не могла решиться. А мы вдвоем – две призрачки – быстрее управимся. Навестим одного мужчину. Если бы не он, мой сын, Марк, сейчас был бы его возраста. Ну что, пошли? У тебя же остался кто-то? Сын? Можем заглянуть проведать.

Лара-Марина устала по жизни все всегда решать и делать сама. Потому согласилась.

А Варвара до встречи с ней ходила одна, потому что Нина все меньше уделяла ей внимания и больше интересовалась другим.

И они с Варварой пошли в разные стороны.

Нина стала совсем невозможной.

Приволакивалась и набрасывалась со всех сторон, размахивая своей шалью, выскакивала из-за валунов, мусорных баков, как будто ее за ними не было видно.

Когда уже? Когда уже? Когда? А что там дальше? Я все уже тут исходила, сколько можно. Не на Северный полюс же мне идти. Я тут всю жизнь прожила, в Кислогорске, тут и хочу остаться. Слышишь, а? Ты слышишь меня вообще? Ой, не надо вот только глазенки вдаль-то впяливать и уходить, я сколько лет с тобой разговариваю уже. Прекрасно знаю, что ты все слышишь, просто отвечать ни хрена не хочешь. Может, мне вообще это… ну, это… обратно мне, может?

И так было постоянно, с каждой неделей все чаще, почти каждый день. А всякому терпению есть предел.

– Ну-у? Ну чего? Че молчишь-то все? Я с кем вообще говорю?

Я вздохнул и выкрикнул:

– Нина, иди вон!

И она воскресла и зажила счастливо. Дура.

* * *