Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

И все же что-то внутри ее нефизического тела размокло, как от теплой воды. Хоть Лебедянскому она этого не сказала и продолжала в его сторону активно язвить, запахивая старую шаль на своей посветлевшей на полтона душонке.

Подумала: ребенок, большой ребенок, что с него взять. К тому же видно, что скучает, не знает, куда себя без Нины деть. А когда в его будни проникла Япония – заревновала, как ревновала к истории. Но вскоре плюнула, отпустила, свои призрачные нервы дороже, она и так при жизни натерпелась.

Она обнаружила в себе то, что рано или поздно находят в себе все призраки и призрачки, – разложение. Не себя (хотя и себя тоже), а всего вокруг.

Как померла несчастная гусеница на могиле, так помирало все вокруг Нины. Когда она подолгу сидела у одних и тех же клумб во дворе, цветы коричневели, засыхали и крошились. Когда днями лежала на кровати – постель распускалась на нити, превращалась в марлю. Псориаз поглощал стены – обои отходили, штукатурка осыпалась, из углов лезла черная плесень, дверные рамы распухали и отваливались. Электроприборы дымились, как заводские трубы в соседнем районе. Тарелки лопались прямо у Лебедянского в руках – не донесенные до стола. Нина поняла, что это все из-за нее, из-за проникновения ее призрачного мира в людской. И она поняла, почему все призрачки постоянно куда-то идут, почему им нужно идти.

Сначала ужаснулась. Потом ухмыльнулась и приободрилась: подразложить-то Лебедянскому – да за милую душу! Затем снова ужаснулась: не заслуживает он всего этого, да и квартира, их, их, ее квартира. И Нина ушла ходить. И навещала мужа время от времени, но больше не жила с ним, чтобы весь дом к чертям собачьим не обрушился на головы старух, заседающих на лавке у подъезда, и не прервал обсуждение соседей – наркоманов и проституток, тем самым нарушив мировой баланс.

Нина ходила, как и все остальные, постоянно шла, как и все остальные, оставляя за собой тонкие, как птичий след, как струя из вены, дорожки смерти, шла, как и все, по своей дороге одинокой тишины.

Впрочем, она быстро нашла применение новой особенности.

Первым делом вспомнила про начальника – руководителя отдела кадров машиностроительного завода, который постоянно хамил, приставал к ней и ее коллегам. Почти десять лет не давал прохода, а директор на поведение старого знакомого закрывал глаза.

Нина знала, где живет начальник – он как-то на Восьмое марта позвал женскую часть коллектива к себе, неловко было всем, кроме него.

Квартирка на первом этаже на этот раз была неприбранная. Нина осмотрелась. Пока прохаживалась туда-сюда, убила парочку тараканов, наступив на них своими призрачными ногами. Начальник лежал в наполовину наполненной ванне (спасибо, что пена, не видно тела), закрыв на омерзительном лице омерзительные глаза. Текла вода.

Нина присела на край ванны и долго-долго, пока не почувствовала, что все получилось, поглаживала смеситель. Потом подумала: зачем смеситель, можно сразу трубы – и принялась за трубы. В ванной, туалете и кухне, даже у батареи в комнате посидела, потерла, не поленилась. Сидела до самой ночи – трудилась.

С тех пор на начальника из всех кранов льется мутная зеленоватая вода то с темной гнилью, то с серыми комьями плесени. Батарею в комнате прорвало, унитаз раскололо пополам во время слива, и в квартиру поплыло дерьмо в обнимку с туалетной бумагой. Сантехники пожимают плечами, новые смесители ржавеют, с каждым месяцем квартира, а с ней и сам начальник, все больше пахнет тиной.

Приходить к кому-то, кроме мужа, Нина не научилась (позже ей вообще сказали, что мало к кому живому можно приходить, только к самым важным для тебя), так что довольствовалась чем могла. Она потом заглянула к начальнику еще раз, проверила, удовлетворенно кивнула и больше его не навещала.

Зато навестила продавца фруктов и овощей в магазинчике недалеко от их с Лебедянским дома. Он стоял со своими лотками где и обычно, засматривался на редких посетительниц моложе шестидесяти. Он и на Нину в свое время засматривался. Пару раз, собирая персики – «сочные, красивые, бархат – как ты», – прижался к ней в своем тесном закутке так, что больше она у него ничего никогда не покупала. Ходила за фруктами и овощами дальше по улице, всю спину надорвала из-за этой твари – столько тащить.

Теперь, став призрачкой, она день за днем гладила груши, набитые картошкой лотки проходила ладонью насквозь, дышала на эти отвратительно наливные, отвратительно живые яблоки. И весь товар у мужика чернел, подтекал, размягчался. Покрывался пушистой плесенью. Скукоживался, старея за минуту на месяц. Покупатели брали в руки плоды и сразу же бросали, с омерзением искали, обо что вытереть пальцы. Неделя, и мужика погнали. Нина очищала свой город от мрази.

Когда Лебедянский рассказал ей об увольнении из вуза, она взбесилась и сразу же собралась в дорогу – то есть проверила наличие фляжечки и сигарет и потопала к трамвайной остановке, готовясь нарёзать половину привычного круга.

Когда она через три дня выходила из кабинета завкафедрой истории, дипломы, грамоты и благодарности старого маразматика висели на стене еле держась, а то и вовсе валялись на полу – все в подгнивших рамах. Стена кишела выбоинами, темными, глубокими трофическими язвами – их пытались потом заделать, а награды восстановить и приладить обратно, вбивали все более длинные и толстые гвозди, но нет. Стена не поддавалась, тихо жила своей медленной смертью, пока в один день не обрушилась, явив заседавшему в соседнем кабинете ученому совету заведующего кафедрой с аспиранткой, бутылку вина и потухшую свечу между ними на столе.

Что сказать, знать будет. Имел наглость приходить к ним в гости, жрать ужин, рассказывать идиотские байки, раздавал ценные советы и делился бесценным мнением обо всем. А потом имел наглость попросить Лебедянского на пенсию.

Каждый раз после такой работы Нина сильно уставала и вела себя отдохнуть – прилечь где придется, на диванчике или на траве под негреющим солнцем – или даже ненадолго возвращалась в квартиру.

Ну а больше ей заняться было особо нечем. Она часто приставала, спрашивала:

– А долго еще? В смысле, вот тут мне шарахаться-то долго еще? Когда уже куда-нибудь… туда?

Но оставалась без ответа.

– Когда ты уже сгинешь, – прошептал себе под нос Лебедянский явившейся в очередной раз Нине.

– Хе-хе, – хрипнула она, выйдя из-за его спины, медленно, тяжело переставляя ноги, но как будто слегка пританцовывая бедрами и руками. Мельком заметила, что чай у него в кружке затянуло пленкой, и с виноватцей отвела глаза. – Ну? Чем сегодня порадуешь? Ой, да не жлобься ты. С кем тебе еще говорить-то, кроме меня, а? Не с алкашом же этим! Вижу же, что лицо все перекошенное. Оно, конечно, у тебя всегда перекошенное, но, хех, не настолько.

Лебедянский вздохнул, и да, действительно начал рассказывать умершей два года назад жене о том, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер: этот надменный тон, эти поучения, хотя такой сосунок. И он слышал начало разговора Дани с продюсером, да, еще не совсем оглох.

Нина с развевающейся дырявой шалью полетела восстанавливать справедливость. Половину ночи угробила на поиск офиса радиостанции, еще двадцать минут – на поиск нужного кабинета, в темноте мало что разглядишь, а на большинстве дверей еще и табличек нет.

Кабинет продюсера оказался небогатый, даже и поживиться нечем. Много стульев, стол, компьютер, бессмысленный маленький шкаф. До кондиционера не дотянуться, с Нининым-то ростом.

И она решила лечь под дверью, чтобы эта сосновая махина обрушилась на придурка – может, выбьет дурь из его башки. Легла и заснула. Спала крепко, спокойно, с чувством исполнения долга, совершения благого дела.

И дверь на продюсера обрушилась – когда, войдя в свой кабинет, он провалился сквозь прогнивший пол на этаж ниже и сломал позвоночник, хряпнувшись спиной о крепкий стол в зале совещаний. Вот тогда-то дверь и прилетела сверху, прямо на башку.

Нина выбегала из офиса «ХопХэй. фм» на цыпочках, поджимая губы при каждом новом крике, раздающемся то с одного этажа, то с другого. Да, малость не рассчитала. Ну а что теперь поделать, и вообще, что за перекрытия нынче кладут, кошмар!

В общем, Нина верила, что все должны отвечать за свои слова и поступки. И если кто-то этого не делает, ему надо помогать. Всеми силами, используя любые возможности. Да, у нее для этого имелось мощное оружие. Минус, конечно, тоже был: все вокруг, хотела она этого или не хотела, сгнивало и дохло.

Программе Лебедянского и Дани повезло как смертнику, чей палач накануне нажрался и не вышел на работу. Миша, проклиная день, когда из большой, бьющей жизнью Москвы приехал в этот Неведомосранск, в смысле Кислогорск, лежал со сломанным позвоночником. А его подчиненные и руководители не знали, за что браться, – списка активных задач со статусами выполнения Миша, разумеется, не вел, а самому состояние долго не позволяло ничего объяснить. Постоянно всплывали непонятные люди, новости, встречи. Спустя пару дней нашли ту уборщицу, которой летом придумали какую-то оптимизационную мелочь, – прямо не уборщица, а антикризисный менеджер, – снова отобрали у нее швабру и посадили у входа. Наказали ничему не удивляться, всем приходящим со словами «здравствуйте, у меня встреча с Михаилом Ивановичем» со знающим видом кивать и отправлять их наверх, там кто-нибудь перехватит.

Радиостанция горела, а Лебедянскому с Даней было ничего (Дане с Лебедянским – вообще хорошо). Во время большого пожара никто не заметил маленького уголька – их программы, занимавшей тридцать минут эфира в неделю. Забыв о них, им позволили существовать, и они просто жили дальше, вели «Ненавязчивую историю по вторникам», Лебедянский постигал дзен, Даня пытался что-то узнать об отце.

В эту недозакрывшуюся, как сломанный ящик, программу Лебедянский и начал пихать обновленного себя, мизинцем прикоснувшегося к высшему знанию, стоящего теперь не на одну, а на две ступеньки выше своих несчастных слушателей. Дзен-буддизм он не включал в радиолекции – хоть какие-то берега все же видел. Но Японии в этих лекциях было изрядно.

Нет, конечно, не только ее. Вон те же гребнистые крокодилы, сожравшие отряд во время Второй мировой войны (а, черт, это был отряд японцев). Или про самые необычные пытки хотите послушать? Крысы с ведром на животе, медный бык над костром, каменные плиты на бедрах. Зараза, плиты на бедрах – тоже из Японии, ну да ладно. Ну или хотя бы вот – в мифах какой культуры зафиксировано первое в истории упоминание протеза? В общем, обо всем рассказывал.

А уж о Японии – особенно рассказывал. Откуда пошла традиция харакири и почему правильно не «харакири», а «сэппуку». Как японцы жестами выражают отрицание. Как убивали ниндзя и что на самом деле о них правда (почти ничего из общеизвестного). Лебедянский ощущал себя полупророком, несущим свет в темное царство. Как знать, может, кем-нибудь типа него и стал бы, если бы слушателей было побольше. Вот только слушатели появились намного позже, когда Лебедянскому они были уже не нужны, в отличие от внутренней Японии – она оставалась с Лебедянским, конечно, всегда, до самой его смерти на сером мыльном полу, щербатом как луна, грубом как наждачка. При подготовке к эфирам ему очень помогали статьи, которые он писал в небольшие научные журналы. Иногда лекции были почти идентичны статьям.

Едва ли не в каждый эфир дозванивалась женщина. В Лебедянском столько всего из-за этого происходило: она была, и она была женщина, и она дозванивалась. Дозванивалась до него женщина. Конечно, не до него, а в эфир, но главное – как это ощущалось, а не как происходило.

Она была, и она была Майя.

Каждый эфир Даня с Лебедянским проводили конкурс, мини-викторину. На этих викторинах, когда-то придуманных безынициативным пиарщиком и одобренных запаренным директором, Даня с Лебедянским задавали вопрос и разыгрывали всякую мелочь – двести рублей на телефон, билет в кино (иногда два), месяц подписки на сервис электронных книг и прочее. На викторины с горем пополам дозванивались люди, которые посреди вторника случайно попадали на волну. Если не звонил никто, номер набирали подсадные – уставшие помощники кого-то там в студии – и изображали интерес; пару раз Даня просил звонить своих приятелей. Но чаще всех – и явно не случайно – дозванивалась Майя. Почти каждую программу. И называла исключительно правильные ответы.

И для Лебедянского она была восхитительна, безумна в своем знании! Это знание, а с ним и голос, шарм, легкие непошлые шутки, невозможно было просто слушать. Когда звонила Майя, Лебедянский оживлялся, прочищал горло, отклонившись от микрофона с поп-фильтром (но все равно было слышно), и начинал быстро что-то говорить. Обычно это были междометия, бессмысленные «да, да», «все правильно», «все так» и «молодец», но все, кто знал Лебедянского, понимали, что это очень многословно и крайне эмоционально.

Майя была из тех, кто понимал. Хоть Лебедянский об этом и не догадывался.

Она была отрадой, вызывавшей чудное волнение и бабочек в старческом гастритном животе. Лебедянский ждал ее звонков. И заряжался на несколько дней после каждых пяти минут разговора с ней. Когда звонил кто-то другой, Лебедянский терял интерес, притворялся горгульей и смотрел в одну точку, надеясь, что о нем не вспомнят. Если звонил кто-то и нес ахинею, он все же, бывало, срывался, каркал что-то типа: «Нет, неправильно! В каловых массах утонули дворяне Священной Римской империи, а не подданные Польского королевства, как это можно не знать!»

Если Майя пропускала больше одной программы подряд, Лебедянский начинал беспокоиться. Как-то она не звонила три передачи, и он впал в безнадежную тоску, которая душила, как стеноз – гортань, и не пропускала в его жизнь ни воздух, ни свет. Когда Майя объявилась, он даже не мог поверить, обиженно буркнул: «И где же вы были все это время?» – и ничего не ответил на ее короткий рассказ об отпуске в Италии, «между прочим, путешествии по историческим местам».

Как Лебедянский был одержимо увлечен дозванивающейся женщиной, так Варвара была одержима желанием спасти сына.

Иногда она выжидала пару минут после его ухода и, тоже надвинув капюшон, выходила за ним. Шла поодаль, так же неприметным ужом петляла по дворовым дебрям, ей даже стыдно было смотреть в глаза случайным прохожим – вдруг подумают, что и она тоже?

Варвара много раз доходила до их мест. До выкорчеванных детских площадок на отшибе, перекошенных ракушек-гаражей, невзрачной девятиэтажки с изрисованными стенами. Она стояла и издалека наблюдала за медленным движением небольшой стаи. Как-то зашла за Марком в изрисованный дом. Медленно поднялась по лестнице, стараясь не шуметь. Приближаясь к последнему этажу, услышала приглушенные голоса и застыла. Не могла разобрать слов, но тембр своего Марика узнала, не могла не узнать. Так и стояла, прислонившись к стене. Открылась дверь одной из квартир, вышаркала пожилая женщина с тележкой, с силой вдавила кнопку вызова лифта. Тот со скрипом неохотно покатился вверх.

– Совсем охренели. – Бабка бросила взгляд на потолок, будто ненавистная шпана смотрела на нее прямо оттуда. – Ты с этими, что ль?

– Я? – Варвара дернулась. – Нет… Я снизу. А что там?

– Да что, известно что! Совсем уже охренели, охрене-е-ели. И днем и ночью.

– А милицию вызывать не пробовали? – сама не зная зачем, спросила Варвара.

– Дак вызывали, а толку? Попугают, и все, кому они сдались-то. Ты из какой вообще?

– Что?

– Где живешь, спрашиваю. – Бабка под скрежет лифта и собственных суставов надвигалась. – Что-то я тебя не вспомню. Точно не из этих? А то морда-то у тебя что-то это! Облезлая вся!

– Из шестьдесят первой, – сказала Варвара, припомнив дверь с таким номером двумя этажами ниже.

– Рядом с Лизкой, что ли?

– Ну да.

– А-а-а. А чего пришла-то стоишь? Не стой, еще прирежут, они же совсем того. Стоит тут…

Двери лифта со скрипом открылись, голоса наверху затихли. Бабка отступила.

– Ну, Лизе привет. Скажи, чтоб зашла, я ей свежий журнал обещала.

Варвара боялась, что сейчас кто-нибудь спустится и ее раскроет. Выдохнула, когда голоса зажглись снова. Не нашла в себе сил подняться к сыну и его компашке. Ноги плохо держали, решила вызвать лифт.

Когда двери открылись, из них вышла Даша – длинные мышиные волосы, кольца в ушах и носу, впалые щеки.

– Вы чего, маманя?

– Я? – просипела Варвара. Наверху снова угасли голоса, и она боялась выдать себя. – Я… ничего, – и быстро шагнула в лифт.

– Стремная как змея, – рассказывала всем через минуту Даша. – Вся рожа в лохмотьях.

Марк мельком подумал о матери. Но быстро забыл.

Лицо Варвары и в самом деле превратилось в лоскуты – иссохло, как у мумии со стажем, покрылось корками и осыпа́лось. Другие не видели, что так же страдали шея, руки, спина и грудь. Груди было особенно невыносимо, ей нужно было еще и дышать, и она под собой скрывала сердце – а дышать было уже безумно сложно, и сердце стало маленькое, но безумно тяжелое, как цельнолитая чугунная гиря.

И все чесалось, чесалось, постоянно чесалось и болело. А стоило Варваре хотя бы задеть, провести ладонью по больному месту, кожа осыпалась дождиком мелких чешуек.

Не то чтобы Варвара себя запустила. Просто ни один врач ей ничего сказать не смог. Списывали на нервы. Сходите к психиатру, он выпишет вам что-нибудь. Сейчас есть хорошие лекарства, не как раньше, вы не бойтесь. А Варвара им всем не верила, не доверяла. Марика вон свозили к психиатру-наркологу – сильно помогло? Ну тогда кремы. И вот растворы. Этим обрабатывайте. Это наносите тонким слоем. Вот это – курсом, а это – по ситуации.

Но ничего не помогало. Шла она по миру, стачиваясь и истончаясь.

Никто на самом деле не хочет знать, что происходит с героями после того, как они друг друга находят и становятся счастливы. Никто не хочет, а я расскажу.

Ларе поначалу было тяжело. Она входила в бизнес, осваивала новую профессию – из продавщицы в проститутки, это постараться надо.

Руслан смотрел на нее со снисходительной усмешкой.

– Месяц, – сказал он ей в первый рабочий. – У тебя месяц. Прояви себя.

– Как?

– Ну как. Будь умницей.

– Как именно?

Он рассмеялся:

– А ты забавная. И настойчивая же, да? Вот такой и будь. Активной, инициативной. И вежливой.

В первые пару недель ей помогала Юля. Не только косметикой и юбками (спасибо), но и советами (большое спасибо).

– Значит, сразу запомни: мы не шлюхи. Шлюхи спят за бухло или дозу. Или за деньги на бухло или дозу. Мы не такие. У нас, как говорят, древнейшая профессия. Благородная, мы людям помогаем за деньги. Шлюхи – конченые, мы – нет. Ну и еще у них цены меньше.

– Что вообще завтра будет? – спрашивала накануне первого дня Лара.

– Да не так, ты себе глаз выколешь. Дай сюда. Кому нужна одноглазая проститутка? – Юля учила ее пользоваться косметикой. Губы Лара красить умела – безымянной помадой, которую сама же раньше и продавала в деревне, но со всем остальным были проблемы. – Во-от, смотри. Это сейчас модно, все с цветной тушью ходят. «Роял блу», между прочим. Не эта, конечно… «Палома Пикассо», но…

– Я не смогу так краситься дома… Ты понимаешь.

– А… Ну да, точно. Значит, будешь краситься у Руса, не проблема. Просто приезжай тогда пораньше.

– Так что завтра будет?

– Завтра у тебя будет смотр – Русик оглядит, оценит, решит, куда тебя. Скорее всего, уже решил. Только я тебе этого не говорила, поняла? Тебя закинут на какую-то точку, пока с кем-то из девчонок, потом сама будешь. Хотя когда как, мы иногда вместе стояли, если много заводил.

– Заводил?

– Ну, типа, «водила – заводила», сечешь? К тебе подъезжают на тачках, ты обслуживаешь, все просто. Запомни: без презика даже не думай, поняла? Что бы они там ни пиздели. Сейчас подцепить как неча делать.

– Поняла. – Лара кивнула.

– Блин, сиди нормально. – Юля водила кисточкой по Лариным щекам. – Так… С румянами не перебарщивай, а то будешь как Снегурочка на утреннике. А кто захочет трахать одноглазую Снегурочку на утреннике?

Лара хихикнула.

– Вот совет еще, запомни: ты должна выглядеть так, чтобы потом, когда переоденешься после смены, ни одна бабка у подъезда не заподозрила в тебе проститутку. Мне тут этого не надо. Хотя некоторые и так…

– Угу… – Лара снова кивнула. – Там одна этажом ниже, кажется, говорила…

– Да знаю, курица очкастая. Ну и черт с ней. Поняла по косметике? Завтра сама все будешь, у меня дела, я не смогу. Ну чего ты, м? Чего загрустила?

– Да нет, я… – Лара хмурилась. – Просто запоминаю. Думаю.

– Так, подруга. Чтобы без всяких этих самых тут, без всяких этих… иллюзий. Чтоб никаких у тебя иллюзий не было. Мы проститутки, Лара. Важно это понять, самой тебе понять и принять, и сказать себе: «я – проститутка». Ну? Посмотри на меня.

Лара посмотрела Юле в глаза – узкие, темные и теплые. Манящие, как ночной водоем, так, что хотелось нырнуть в Юлю и забыть про всю эту нелепую жизнь.

– Я – проститутка, и это звучит круто! Я зарабатываю больше всех этих шаболд в нашем доме. Ну? Давай. Я – проститутка!

– Я…

– Проститутка.

– Я – проститутка.

– Да! А теперь увереннее.

– Я – проститутка!

– Да, да! И это звучит круто!

– Я – проститутка, и это звучит круто…

– Еще!

– Я проститутка, и это звучит круто!

– Молодец.

Юля улыбнулась, и Лара улыбнулась в ответ. Мандражило перед завтрашним – первым – днем.

– Ох, подруга. – Юля, складывая тушь, румяна и помаду в небольшую косметичку с бисером по краям, прервалась и снова взглянула на Лару: – Выхода то все равно уже нет. Сама напросилась, сама пришла, а теперь – теперь иди уже, иначе он меня уебет.

– Тебя? А тебя-то за ч… Это что, костыли? – Лара посмотрела за шкаф. – А костыли – то тебе зачем…

– А, это. Это…

– А тебя-то за что? – Лара быстро переключилась обратно.

– Ну, что привела… – Юля тихо выдохнула. – Такую… эм… в общем, да. Вина выпей, если уснуть не сможешь. В холодильнике есть, я всегда после работы пару бокалов выпиваю, иногда сложно заснуть под утро.

– Спасибо, я… я тебе потом расскажу, как прошло?

– Ага. Только много не пей, тебе завтра надо быть в адеквате. Кожа у тебя, конечно… – Юля дотронулась до подбородка Лары и очередной раз оглядела ее лицо, погладила тыльной стороной ладони по скуле. – Хорошая. Завидую. Ну все, давай, иди, мне собираться уже пора.

В очередной раз в эфир «Ненавязчивой истории по вторникам» дозвонилась Майя. Лебедянскому это сулило долгожданную порцию душевного трепета и подросткового волнения, Дане – радость за старшего коллегу. А Майе – традиционную победу в викторине из одного вопроса.

Стремительно и неотвратимо надвигался Новый год. В честь грядущего праздника Лебедянский придумал поистине праздничный вопрос:

– Почему в кельтской культуре было важно хоронить тела умерших с неповрежденной системой пищеварения? С целым желудком, кишками, желчным пузырем и прочим? – Лебедянский застыл, довольный, пораженный собственным вопросом и тем, как ловко соединил тему захоронения и праздничного новогоднего ужина, про который, кстати, сосед – шахматный алкоголик с женой у него спрашивали – надо бы ответить, что придет, а то считаные недели остались, а тут так настроение поднялось – от звонка Майи аж редкие усы задергались. Он чувствовал – что-то грядет, что-то серьезное, и дело не в Новом годе, не только в нем.

Майя молчала. Думала. «Какая молодец, какая умная, воспитанная, – заключал в такие моменты Лебедянский, – не вслух несет какую-то околесицу, а про себя размышляет». Он и сам привык делать так же – анализировать вопрос, продумывать ответ и только потом что-нибудь выдавать, кратенькое и окончательное, как вердикт, типа: «Нет». Или: «Не надо мне тут этого вашего». Ну или, в конце концов: «Это что такое, не буду я». А иногда: «Когда ты уже сгинешь», а потом: «Да знаю я, знаю. Не злись».

Майя не отвечала, и Лебедянский не выдерживал. Дело было, конечно, не в эфирном времени (за него переживал Даня), а в том, что ну сколько можно, такой очевидный ответ. Это был его, Лебедянского, спорт, на несколько минут в неделю он становился организатором, повелителем турнира и чувствовал, как костлявые лопатки выстреливают назад, прорезают кожу и превращаются в сильные длинные крылья.

Майя не отвечала, и Лебедянский мотнул головой – точнее, хотел мотнуть, а дернулся всем телом, крылья забились о стены узкой студии.

– Майя! Вы с нами? – спросил Даня, подражая опытным ведущим.

– Да-да, конечно. Думаю, потому что у них важное место занимали пиры, это известный факт. И надо было, чтобы в загробном мире умершие тоже могли… насытиться, так сказать. Ну как?

– Браво, Майя! Все правильно. И второй вопрос, сегодня их два, потому что последний выпуск перед праздниками, следующий эфир нескоро и приз большой. Три номера исторического журнала, где есть и статьи нашего обожаемого Сергея Геннадьевича Лебедянского!

В этот момент Даня подумал: хорошо, что слушатели не могут ему ответить, – а то потоком мата и смеха его унесло бы на улицу. Руководство сказало, что перед Новым годом все программы срочно начинают вертеть большими подарками, нужно привлекать людей, но на «Ненавязчивую историю по вторникам» бюджета не нашлось, вот Лебедянский и притащил пылившиеся номера со своей писаниной.

Даня помялся, прежде чем продолжить.

– Итак. Как правильно называются лагеря ликвидации евреев в нацистской Германии? Вернее, назывались. У нас их обычно называют концлагерями, но это не совсем верно.

Майя, знавшая про нацистские лагеря для евреев намного больше, чем хотела бы, долго не думала.

– Ох… – Из Петербурга донесся тяжелый, протяжный, как гудок поезда, громкий, как авроровский выстрел, выдох. – Лагеря уничтожения, конечно. «Концлагерь» – это общее название. Ну у вас и вопросы, конечно, ребята. Веселые, ничего не скажешь.

Лебедянский будто осветился легким рассветным лучом, не услышал последней Майиной фразы. Слегка закивал, слегка заулыбался.

– Супер, Майя, вы супер, и вы получаете приз от «ХопХэй. фм»!

– Ой, спасибо, спасибо вам огромное, мальчики, – звучал оживший голос далекой Майи. – Как я рада…

– Ну что вы, это вам спасибо. Все вам пришлем, а пока…

– А я приеду!

– А?

– Я буду скоро в Кислогорске, приеду к вам.

– Хорошо! С вами свяжутся. А пока для наших радиослушателей…

В течение получаса после программы Лебедянский носился по всей студии, приставая то к Дане, то к пиар-менеджеру: что, что это значит – приедет? Когда, когда свяжутся? Ты сказал «свяжутся», ты знаешь, когда свяжутся? Раньше Лебедянского не особо интересовало, как призы оказываются у слушателей. Чаще всего призы выбирали цифровые – промокоды, билеты – и отправляли их на почту или в мессенджер, и все. Физические еще доставить нужно было, пиарщик в таких случаях всегда ворчал и выходил курить, прежде чем начать что-то делать.

Вот и теперь ворчал:

– Напишем, напишем ей, что вы завелись-то так. Позже напишу, я сейчас занят.

– Чем? – Лебедянский навис над пиарщиком как Кощей, и усы его снова затрепыхались, на этот раз угрожающе.

Парню показалось, что началось землетрясение. Он даже ощутил тектоническую вибрацию. Дернул мышкой – комп вышел из спячки. Открыл мессенджер, нашел переписку с Майей и набрал: «Добрый день. Когда вам будет удобно приехать за призом в наш офис?» И вставил сохраненный в заметках адрес: «Ул. Лже-Романовых, 34 (вниз за Моргородок, высокое темно-коричневое здание, первый этаж, позвоните, как придете)».

– Всё? Довольны?

Лебедянский буркнул «гу» и успокоился.

Домой он ушел, только когда Майя сообщила пиарщику, что через полторы недели нанесет визит.

Жизнь Дани бежала быстро и одинаково, как в детстве паровозик по небольшому кольцу игрушечной железной дороги. Он стажировался на радио, готовился к экзаменам, встречался с приятелями – и пытался понять о себе самое важное. Хотя что тут понимать-то было – он сделал это уже давно, просто оттягивал момент принятия. Да и времени тщательно все проверить не находилось.

Подготовка к ЕГЭ высасывала все жизненные соки. На репетиторов денег не было, он занимался сам – вечерами и ночами. Галлонами кофе посадил желудок и теперь упивался крепким, горьким и до непроходящей оскомины зеленым чаем, чтобы сидеть до трех часов ночи за учебниками и справочниками. «ХопХэй. фм» же оставалось отдушиной. Да, слушателей у программы не прибавлялось, а прочая работа в студии была не особо серьезной, но Даня чувствовал, что делает что-то значимое, полезное, что-то для людей, для какой-то светлой, пусть и не глобальной цели. Пусть не глобальной – но ведь ему и лет-то сколько, еще можно позволить себе побыть никем.

А в целом он, конечно, давно уже о себе все понял.

Ни одного факта об отце, ни одного фото беременной матери. Постоянно путаные рассказы о Данином детстве – даже время рождения мать всегда называла разное. И главное, он был совершенно на нее не похож. Кроме взгляда, как часто говорили, внимательного, фиксирующего.

Вечерами он рассматривал себя в зеркале – пристально, как следователь – фоторобот серийного убийцы. Волосы, радужки. Круги под глазами от постоянного недосыпа. Чуть кривой, будто руку скульптора на секунду свело судорогой, нос. В этом не было ничего от матери – высокой, темноволосой, с узким лицом. Да и характеры. Где ее спокойствие, рассудительность – и где его вечная взбудораженность. Она – здоровая, только с ноющими варикозными ногами из-за вечного стояния у парикмахерского кресла, и он – гастрит, астма, витки аллергий. Даня, конечно, еще на уроках биологии внимательно слушал (и потом дополнительно читал) о наследовании внешности – доминантные и рецессивные признаки, цвет глаз, волос, кожи, особенности вроде веснушек и черт лица. Но тем не менее. Нет, не могло все разом сходиться в столь очевидную жирную точку и быть ошибочным. Ошибочным был он – Даня это давно понял.

Он приемный.

И это очевидно.

Спрашивать у матери напрямую он не решался. Даже когда заходил с вопросами об отце, она реагировала остро и холодно – покрывалась ледяными шипами, выдыхала иней. Нужно было действовать в обход снежной женщины.

Все тело было прозрачным, в грудине дыра: почти живая, она медленно вращалась, задевая и собирая кожные лоскутки, комочки засохшей крови, невысказанные слова, неузнанную жизнь так, что все тело комкалось, засасывалось внутрь себя. Даня боялся не успеть узнать – просто умереть раньше времени, схлопнуться в грудной дыре и ничего о себе и настоящих родителях не узнать.

Было у него ощущение, что он может не выдержать и закончиться.

Благо уже не Средневековье и даже не Советский Союз – есть способы найти информацию. Предположив, что при усыновлении ему дали новое имя, он стащил у матери свое свидетельство о рождении, чекнул, в каком филиале его выдали, и явился в загс. Не особо вникая, женщина в свитере и очочках на веревочке его послала, сказав, что нужна доверенность от родителя или опекуна, а иначе – тайна усыновления, если это вообще усыновление, не видите, у меня работы много, приходите, когда будете знать наверняка.