Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

В итоге решил, что проще ехать пустым – без вопросов, без планов. Сориентироваться на месте. Есть фото, и есть пункт назначения, остальное как-нибудь само.

Приблизительно на то же надеялся Гера, собирая портфель, – небольшой чемодан был собран со вчерашнего вечера. Он почти успел закинуть последние бумаги и защелкнуть в мелких царапинах цинковый замок, когда ему позвонила жена.

– Привет, ну что, ты выходишь уже?

– Да, я – да…

– Собираешься, что ли, еще?

– Ну, закругляюсь уже, сейчас буду вызывать.

Жена отвлеклась от замерзшей воды, которую ей показывали в окне, и посмотрела на циферблат рядом с приборной панелью таксиста.

– Не опоздаешь?

– Нет-нет, я уже буквально все.

– Встретимся тогда где-нибудь типа «Шоколадницы», после контроля?

– Да, я напишу.

– Давай, целую.

– И я, – машинально ответил Гера, засовывая файл с бумагами в портфель.

Выходя из гостиной, он бросил взгляд на журнальный столик. На нем лежала распечатанная страница с сайта о российских ученых-историках: Лебедянский Сергей Геннадьевич, образование, преподавательская деятельность, список публикаций. И фото – черно-белая карточка, как в деле приговоренного, буйные брови и поредевшие волосы.

Гера улыбнулся. Он ждал этого годы – го-ды! – и вот дождался. Уже начал думать, что никогда Лебедянского не достанет и не отплатит ему. Но – вот.

Гера вышел на улицу.

Сава не очень помнил, как миновал улицы, острые углы кварталов, двери, первый этаж, как оказался дома, как (и почему) разделся догола, но теперь его член набухал, а мошонка сжималась в упругий мячик на глазах у Лары и Юли. Но было хорошо, и внизу живота приятно гудело, носилось с небольшой амплитудой волнение.

Гонорею лечили долго.

– От женщины, думаете? Или застудили? – выслушав симптомы, спросил врач, веселый, но сосредоточенный.

– Да от женщины… Не знаю, как так можно застудить.

– Угу, – записывал врач, от увлеченности высунув кончик языка. – Ну мы с вами сдадим анализы, а там посмотрим.

– А много сдавать? Что это вообще может быть?

– Большой список на самом деле.

– Просто я, понимаете, не очень много зарабатываю. Можно… ну…

– Понятно, начнем с основных.

Врач ставил галочки, расписывал назначения в бланке. Сава, проклиная прогрессирующий минус, пытался разглядеть темно-синюю вязь на газетной, в хаотичную крапинку бумаге.

– Сифилис, хламидиоз, триппер… трихомониаз, знаете ли, еще. Ну и на ВИЧ нужно провериться, понятно.

– Н-на ВИЧ?

Вот тут кабинет растекся и смазался в глазах Савы, в висках загремело, Сава подсполз на стуле.

– На самом деле он определяется не раньше чем месяца через три-четыре после контакта. Но все равно надо – мало ли.

Сава пытался глубоко дышать, но спертый кабинетный воздух кровь, казалось, ничем насытить не мог.

– Ладно. А где сдавать?

– Мазок я сейчас возьму. А на кровь вот с этим пройдете, держите, заплатите. Вставайте, сейчас возьму.

– Ч-что вы возьмете?

– Ну мазок, мазок я у вас возьму. Жидкость, вы говорили, течет какая-то.

– А, ну… да. Сейчас.

Джинсы не хотели спускаться – Сава застрял в широких штанинах, пытаясь трясущимися руками стянуть их со своих ляжек.

– Да не надо до конца, ну, просто трусы спустите. Выдавите, выдавите посильнее, там в глубине должно быть. Так… Мальчик мой, да у вас триппер!

– Что?

– Гонорея.

– Гонорея?

– Ну я ж и говорю – триппер. Но точно анализы скажут.

И щеточка в его руках, взмокших от пота под латексными перчатками, полезла в Саву: наружное отверстие, мочеиспускательный канал, пару сантиметров туда-сюда. Сава застонал – не от удовольствия.

– Да, знаете, – врач оценивающе смотрел на член Савы, – нам бы и УЗИ сделать.

Пока венеролог водил холодной скользкой головкой датчика по низу живота и паху, потом надевал перчатки и – повернитесь-ка на бок, так, сейчас я смажу – оценивал его предстательную железу, Сава думал, как его угораздило и что он больше не будет ни с кем, ничего и никогда.

– Ну да, простатит, – как бы удовлетворив спортивный интерес, заключил врач. – Триппер, если это он, его и вызвал. На снимке, вот, видно, но и на ощупь понятно. Часто бывает, угу. Может, на массаж простаты надо будет походить.

Сава, в чьи планы в последнюю очередь входил массаж простаты, сглотнул слюну пересохшим горлом.

– Ну, одевайтесь, идите на кровь и оплатите. Приходите в четверг, нет, в пятницу лучше, все придет, посмотрим.

И была оплата, была кровь, волнительное, потливое, с приступами тошноты ожидание, потом – очищение этой крови, пенициллиновое избавление наружных и внутренних органов от венерических оков. Большие шприцы, долгие капельницы, «и с пивом придется повременить… ну и со всем остальным, знаете». Сава кивал, утром ходил на работу (перевелся с вечера, чтобы с Ингой пересекаться по минимуму, только единожды в день, при пересменке), потом ехал на лечение.

Лара тоже лечилась, но в другой больнице. Сначала пошла в муниципальную, где от бабенки-терапевта получила за свою гонорею бомбардировку из обвинений. Лара обматерила ее в ответ на глазах у обалдевшей и обрадованной медсестры, сказала себе, что дура, дура, переться в госучреждение – и пошла в частную, нашла в справочнике, чуть ли не одну из двух в городе. Тоже ходила, лечилась, вздыхала, думала – вот же пиздец, но зароков себе не давала и уж точно не говорила, что больше не будет ни с кем, ничего и никогда. Зарабатывать-то надо. Жить надо, значит, надо трахаться еще больше, чтобы и чаевые горой, и смены почаще, снова начать откладывать, копить на далекую лучшую жизнь, что-то купить, куда-то вложить, потом разберется, и однажды уйти из проституции – гордо, понимая, что все смогла, как всегда себе и обещала.

Так приходили и вливались в дело многие. Заработать конкретную сумму и выйти. Кто кичился этим, кто держал при себе, но почти все в итоге зависали надолго – то конкретная сумма не набиралась, то за ней появлялась новая необходимость, то подсаживались на алкоголь и наркоту, а за них надо платить. То не давали уйти, то уходить было некуда, страна в постоянном кризисе, повсюду встречаешь клиентов, а так хоть деньги. Усталость, депрессия, ненависть к клиентам, хозяину и к себе в первую очередь. «Из дома я выхожу не накрашена, – рассказывала болтливая Галя, в миру – Натали. – И в брюках или длинной юбке. Ну, чтобы соседей не спугнуть, чтоб говорить всякое не начали. Приезжаю и переодеваюсь». Умудрялись работать и замужние. Лариным кумиром была другая коллега. «Марьяна, Марьяна Бернинова», – представилась она, словно ее фамилия что-то значила. Три года живя с мужем, она успешно работала продавцом косметики – уходила из дома с небольшим набитым чемоданом, а в чемодане было двойное дно, и там – гондоны, любимые смазки (с любимыми всегда приятнее, хоть какая-то радость), короткие юбки, цветные майки.

Работали, пока их не прогоняли из-за возраста, венерички, неконтролируемой зависимости или – не дай бог – беременности. Пока не приходили новые девочки – способные, юные и на все согласные. Работали, пока не сваливались с депрессией после изнасилования (хоть сутера прямо в комнату с клиентом сажай, чесслово) или пока не уезжали на скорой с разрывом яичника и вагинальных связок.

В общем, без зароков – и с мечтами о светлом, чистом будущем, без грязи и мразей. Пусть только какой-нибудь мудак еще хоть раз попробует с ней без гондона – Лара яйца ему свернет и член открутит, повесит вместо брелока на связку ключей от квартиры (где деньги будут лежать).

Сава посидел с коллегами, приполз домой к ночи, а там девочки перекидывались в карты.

И вот он сидел на кровати пьяный и голый перед Юлей и Ларой, тоже подвыпившими, и последняя просунула ногу – ту, что меньше болела и лучше двигалась, – ему под яйца. Медленно, зная, как ему это нравится, шевелила пальцами.

– Ой, все-все, ухожу, тут кому-то явно нужно лечь спать, – засобиралась Юля.

– Да нет, я норма-ально, я с вами могу.

Сыграли, еще раз сыграли, а потом Юля, вливая в себя третий стакан вина, предложила на раздевание. И улыбнулась – с хитрецой, тонко, не размыкая губ. Лара согласилась и глотнула пива. Обе смотрели на Саву. Смущенный, он согласился и как-то уж очень громко и не вовремя икнул, девочки засмеялись. Раздетым, полностью, быстро оказался он – девочки мухлевали и заваливали его, хоть и сами лишились, одна – майки, другая – домашних шорт.

От Лариных прикосновений Сава не мог сосредоточиться. Козырного валета он не донес до младшей карты, почти что предоргазменно, громко, на всю комнату выдохнул, выронил козырь и рукой остановил Ларину ногу. Лара смотрела с интересом – что сделает дальше. Юля перегнулась через карты и мягко, медленно разжала Савины пальцы – он не сопротивлялся – и так же мягко протянула руку к его паху. Лара следила за движениями подруги с восхищением и завистью. Эта плавность, неторопливая, ритмичная грация. Вот чего ей не хватало в работе – взяла на заметку.

А Сава, очухиваясь в пьяно-экстазных сполохах, ловил кайф – сильный, незнакомый, бьющий наотмашь, почти сродни его маленьким забавам, которые он проворачивал втайне, и даже Юля, хранительница его секрета, а значит, и их с Ларой очага, не знала, чем именно он занимался. Но Юля за свою разнородную, разноцветную карьеру насмотрелась всякого, так что и знать не хотела.

Наутро Сава помнил, что неприлично долго – привет от водки с пивом – не мог кончить второй раз. Следующей мыслью было – как это вообще произошло?! В похмельном анабиозе выкатившись в кухню, он нашел там обеих. Лара лениво листала журнал. Юля поцеловала его в губы, приоткрытые от непонимания, и, улыбаясь, ушла к себе.

– Что это было вообще? Все это, – садясь за стол и надавливая на переносицу, спросил Сава.

Лара пожала плечами.

– Доброе утро, – сонно протянула она и пододвинула к Саве тарелку с драниками, крепко поджаренными, с плотной коричневой коркой.

Сава внутри себя тоже пожал плечами и подумал, что, может, как-то так и должно происходить, а почему нет?

Буриди был двойственный, Ларе непонятный. Тяжелый, холодный взгляд; изо рта – запах ста тысяч язв. Набухающее хтонью чудовище.

Но чудовище что-то знало о душе, не било, поддерживало хорошую форму (небольшое брюшко – уж ладно, особенно на фоне некоторых), оставляло щедрые, очень щедрые чаевые – не меньше, чем все остальные мужики, вместе взятые. Чаще всего Буриди вызывал ее на дом, в полупустую родительскую квартирку, где медленно и бесцельно шел вечный ремонт.

Заплатив за целую ночь, он мог отпустить ее пораньше, чтобы ей не пришлось ехать к другим клиентам по черному, сжимающемуся гнилостной диафрагмой городу – чем ближе к утру, тем пьянее, зверинее, невыносимее. И Лара мысленно благодарила Буриди огромно, глубоко, а на словах – поскромнее.

Он мог провести с ней ночь, а заплатить за две, три. «Ночь» не подразумевает секс несколько часов подряд. Точнее, подразумевает-то сколько угодно, но обычно в дело вступают неумолимая, скучнейшая физиология и переоценка собственных сил. Хотя Буриди был не из таких. После второго раза, ближе к одиннадцати (у него работа, рано вставать), он втягивал Лару в дурманящий разговор по душам (у нее работа – исполнять желания) и радовался, что нашел неглупую, знающую себе не только цену, но и место женщину. Она не перебивала, слушала, вставляла нужные слова в нужное время и при этом не смотрела взглядом побитой сучки, не надо ему побитых сучек, у него их таких легион проституток, полигон подчиненных и одна жена скопились.

А Лара что – Ларе было терпимо. Она молчала, она всегда умела молчать. Слушала – ей всегда приходилось слушать, везде, всех и обо всем, рты у людей без замков и предохранителей. Научилась слушать пассивно, фоном, думая о своем, вставляя хитрые краткие ответы, чтобы никто не догадался, что в гробу она видала все эти истории и поучения, вместе с теми, кто их выдает. Ее способностей хватало на то, чтобы стать для Буриди главной – на какое-то время – женщиной, она брала за это деньги, уходила и возвращалась, когда ее способности снова оказывались нужны. Ледокол, терминатор, топор в руках Джека Николсона – вот кем она была, отсутствие шарма компенсировалось безотзывчивостью, почти полной аморфностью нервной системы, позволявшей сохранять спокойствие.

В сухом остатке у Лары с Буриди вышел идеальный, комфортный для всех симбиоз.

В общем, у Лары все было нормально. У Лары еще никогда не было все настолько нормально. Если бы еще клацающие зубы не валились на нее с антресолей, вообще замечательно было бы, но что уж тут поделаешь, у каждого своя ноша. Так она, Лара, думала.

Отчасти – от безысходности.

Отчасти с радостью Дворник швырнул Марка на землю. Всегда приятно вмазать тому, кто одет получше тебя.

Он нашел Марка, припорошенного дырявым тряпьем и пакетами, на следующий день в дерьмокуче. Даже не сразу его заметил, тот лежал с аксессуаром – кожуркой на лице. Дворник испугался: труп. Проблемы.

Нет, труп мычал и дергался в счастливой отключке. Хорошо, решил Дворник. Очень хорошо. Он – стареющий, но крепкий, полноправный здесь и вездесущий – поднял Марка одной рукой и помотал туда-сюда. Дал пощечину. И еще, посильнее.

Тот открыл глаза, начал вырываться и кричать. Дворник заехал ему под дых. Не быстро – будто лопатой загреб снег. Марк попробовал согнуться, но Дворник не дал. Потом посгибаешься, хоть усгибайся и сам себе отсоси, срань наркошная, только не у меня в подвале. Потащил его по лестнице – наверх, направо, наверх, черная середина и свет в конце – выволок на улицу, протащил брыкающийся капюшон на ножках метров десять от дома и толкнул. Иди себе, пацанье. Не нажил ты еще, чтобы со мной в подвале. Можно было еще раскрутить три раза, чтобы точно не нашел дорогу обратно.

Подвальные тараканы с одобрением кивали. Все правильно, так его, туда его, отсюда, отсюда подальше. С существованием Дворника в своей жизни они как-то смирились (да и как было не смириться), но шпана, невежливо, совершенно по-хамски падающая на обеденный стол, – это извините, это давайте отсюда.

Марк завыл, выдав потрясающую контртенор-партию, и побежал на Дворника – и тот ударил его почерневшим кулаком прямо в нос. Марк упал, откатился, слабо завыл.

Дворник ушел к себе. Таракан на стреме еще раз с одобрением кивнул.

До дома Марк доковылял, держась за щербатые стены хрущевок, расплескивая лужи в канавах, сокрушая голые темные ветки сирени. На район неравномерно, ошметками падала ночь. Благо до дома было недалеко.

Когда добрался, все случилось как-то очень быстро, Варвара даже ничего не поняла. Лязг и глухой стук о шкаф из коридора, из кухни вышел Буриди: это что, ты посмотри на себя, пидорас, потом еще: шобла вонючая, гребаный нарик, ты позоришь меня и все, чего я… где мои ордена, я тебя спрашиваю, куда ты дел мои ордена, ты хоть знаешь, за что они мне достались, тебя кто отпиздил, он что, не мог до конца тебя грохнуть, ты где был два дня, уебище сраное, мы уже собрались… – в общем, вот это вот все. Варвара боялась выйти из гостиной. Боялась Буриди. Боялась увидеть сына, увидеть, каким он пришел спустя два дня. Сердце пыталось изнутри выломать ребра. Варвара стояла, прижавшись к стене, слушая коридорное буйство, и если бы носила крестик, то сейчас экранно, как в лучших сериалах на центральном телевидении, которые запустят лет через пять, потирала бы его.

Крестика не было, была сплошная тьма. Жизнь. Муж ненавидел и изменял, сын кололся, друзья давно перестали быть друзьями. Вскипающий псориаз, до крови искусанные ею же самой предплечья, тонкая, сжавшаяся кожа. И тотальная бессмысленность всего.

Торнадо пронеслось по коридору, прямо за стенкой, к которой прижималась Варвара. Визг Марка, деревянный стук о шкаф, вой Буриди, хлопок. Это он запер сына в их – когда-то их – спальне.

Варвара вышла в коридор, когда звуки торнадо пылью осели по углам квартиры. Из спальни – завывание. Из кухни – телефонный разговор Буриди:

– …как все решишь – приедешь. Заберешь. – Повесив трубку, он вышел в коридор.

Варвара пожалела, что не подслушала разговор по телефону в гостиной. Хотя она и не отважилась бы. Буриди прошел мимо молча, обдав взглядом темных, как у большой белой акулы, глаз, и закрылся в туалете.

Гера с женой вышли из такси. Наверное, сюда, решили они, оглядев двор офисного здания и не найдя прочих дверей.

В общем, опять все было максимально загадочно, домофон – чай, не двухтысячные, теперь и домофоны есть, – лестница, второй этаж. Гера с женой еще раз друг другу улыбнулись – по-детски, заговорщицки, с предвкушением, как подносят подарок ребенку.

И вот Лебедянский вышел. Мято-угловатый костюмчик а-ля бабушкин клетчатый плед, в руке – распечатки только что прочитанной лекции. Вышел недовольный, со сведенными бровями, напряженным лбом – Майя опять не позвонила, пропала.

Лебедянский узнал его, конечно, не сразу, даже успел отвести взгляд и пройти мимо. Но обернулся. Гера? Не может быть, сейчас? Он только недавно о нем вспоминал. Впрочем, он часто думал о нем, своем лучшем ученике, которого ему напоминал сосед – шахматный алкоголик (густые черные волосы, широкое лицо, странно длинные, хоть и не уродливые руки). Но все равно – Гера?!

– Гера?

Да, конечно, Сергей Геннадьевич, дорогой, здравствуйте, как я рад вас видеть, сколько лет прошло, как давно хотел с вами встретиться, но все как-то, знаете, все как-то, я ведь и в Кислогорске теперь появляюсь редко, а в вузе сказали, что вы ушли, и далее – много радости, восхищения и, в общем, забавной для тридцатипятилетнего серьезного мужчины с портфелем болтовни.

Женщина рядом с Герой смотрела на них молча, улыбаясь.

– Гера, – подытожил Лебедянский.

– Да! – воскликнул Гера так, будто говорил с умственно отсталым, который наконец-то решил простую задачу. – А вот моя жена, Майя. Вы, кажется, заочно знакомы.

Она слегка кивнула и, не переставая вежливо улыбаться, шагнула к Лебедянскому, уверенно протянула руку с легкой припухлостью.

– Я часто вам звоню на передачу, – пояснила она ошарашенному старику, который все не мог дотянуть до ее ладони свою, покостлявее. – И, кажется, мне обещали какой-то приз, – добавила полушутя.

– Майя, – понял Лебедянский. Прозвучало так, будто он потратил на это имя последний отпущенный ему воздух. Он ощутил, как сердце перестает быть четырехкамерным и толкать кровь, становится вялым безмышцевым мешочком с жидким черным предательством на дне.

Он считал, что она старше, ближе по возрасту к нему, к Лебедянскому. Обманул голос – слегка тяжелый, будто баритон, и в то же время высокий, как гудок паровоза. Ровная, взвешенная речь. Лебедянский надеялся на пятьдесят пять, так разница была бы совсем незаметна, ведь и он на пенсию вышел раньше обычных белых людей – преподавательский стаж, ученая степень, и вот в свои цветущие шестьдесят один он уже два с половиной года как был свободен от Нины, от всего свободен, кроме истории и Японии. И – Майи. Ну хотя бы пятьдесят лет – тоже ладно, были бы шансы.

Бог с ним, он просто надеялся, что она не окажется чьей-то женой. Точнее, даже не думал, что она может оказаться чьей-то женой. А уж женой Геры, его Геры…

И что это выпирает из распахнутой шубы? Беременна? Но почему, зачем?! Черное предательство обзавелось еще одним слоем, будто в изношенном сердечке мешали шот Б-52 (а то и Хиросиму), и бабочки в животе бились о стенки желудка и стремительно, неумолимо дохли в кислотной среде.

– Что вы от людей-то прячетесь, Сергей Геннадьевич? – Гера кивал официанту и добродушно, слегка неловко улыбался бывшему наставнику. – От друзей.

Лебедянский не заметил, как его увели из студии. Они куда-то шли, Гера что-то рассказывал, а его жена несла небрежно брошенные ей исторические журналы (обещанный приз!), где были и статьи престарелого мэтра, иногда выдавала милую вежливую улыбку и вставляла короткие комментарии. Лебедянский очнулся в ресторане через полтора квартала и озирался, нервно смотрел в окна, пытаясь понять, где он и как ему ехать домой, хлебал игристое на автомате, как его сосед – шахматный алкоголик – ледяную, тягучую, из морозилки, водку под неровно отрезанный хлебушек с куском дешевого сала и обильно пупырчатые женушкины соленые огурцы.

Надеялся, что пузырьки заполнят его и он сможет отсюда улететь, как гробницу разломав надвое потолок и разрушив над ним населенные, неприятно живые квартиры.

Лебедянский вообще чувствовал себя неуютно из-за того, что все в ресторане были какие-то недопустимо, неприлично живые, жестикулировали и громко говорили. Совсем не умели держать себя в руках, прятать счастье. Он привык к молчанию. Привык к тишине аудитории, к тому, что говорит один. Привык к внутреннему голосу во время духовных практик, в конце концов. Но не к оживленным разговорам в большом зале.

– Так чем вы сейчас занимаетесь? Кроме программы. Работаете над чем-то большим, серьезным, Сергей Геннадьевич? Сколько себя помню, вы все время над чем-то работали.

Предатель держал фужер с шампанским, намереваясь услышать про большой, монументальный труд и выпить за него.

Ну нет, Лебедянский не доставит ему такой радости. Назло Гере он был готов отказаться от всего, от всех своих текущих больших работ, лишь бы тому не досталось никакой радости, вообще никакой, даже за своего учителя. А нет, работ-то никаких нет, трудов нет – только внутренний сад камней.

– Сергей Геннадьевич – просто светоч русской истории, дорогая. Таких умов, знающих буквально все, в наших гуманитарных кругах нужно еще поискать. Помню первую лекцию у него: я тогда опоздал, Сергей Геннадьевич уже начал…

Майя старательно делала вид, что слышит эту и другие истории мужа в первый раз, а светоч русской науки только подергивал бровями и бросал взгляд на пустую бутылку в ведерке, думая, закажет ли Гера вторую. Очень, очень было надо, раз уж сидеть тут, в оборзевше веселом кромешнике.

– Я не думал, что вы… женаты, – буркнул Лебедянский скорее скатерти, чем собеседникам.

– О, да-да-да, мы и надеялись сделать вам сюрприз!

– Двойной сюрприз получился, – опять улыбнулась Майя.

Он думал: имя какое редкое, приятно старомодное – Майя. А оказалось вот. Кто она хоть такая, моложавая прохиндейка-то? Нет, даже знать не хочу, обрубал в себе Лебедянский. Но Майя все равно рассказывала о своей работе психологом.

– Довожу последних клиентов, пока позволяет срок, – говорила Майя, но быстро поняла, что Лебедянскому эти разговоры по боку, как молчаливому ребенку, которого против воли затащили на сеанс родители.

– Мы еще в прошлом году наткнулись на вашу передачу, летом, случайно, можно сказать. Иногда слушаю кислогорское радио, понимаете? Интересно, как тут у вас, родное все-таки. И как-то – ба! – слышу ваш голос, даже не сразу узнал, фоном играло.

– Гера всегда отвечал правильно. На ваши вопросы в конце. – Майя думала, может, хоть разговор о программе разбудит Лебедянского, который испуганно поглядывал на них с Герой, дергался при появлении официанта и в основном молчал, вжав голову в плечи.

– Темы были знакомые, – отмахнулся Гера.

– Но всегда стеснялся позвонить.

– И решили позвонить… вы?

Увидев расплывающиеся от слез, дребезжащие гневом покрасневшие глаза Лебедянского, Майя подумала: «Как интересно было бы с ним поработать». А потом подумала: «Зря мы приехали». И еще: «Слава богу, что между нами стол и вокруг люди. Хотя остановит ли это его?» Майя ощутила в животе толчок внутрь, у самых ребер, не понимая, ребенок это или страх.

Внимание Лебедянского перехватил Гера, начал рассказывать, как помогал жене отвечать на вопросы. Но ничего не рассказал про спасительную, ужасную, мерзкую жалость, какую испытывают по отношению к брошенным и ненужным. Майя и не думала звонить. Люди, дозванивающиеся в передачи, представлялись ей существами из другого мира, странными и недалекими. Делать им нечего, что ли? Но когда послушала эту тишину, этих жалких подсадных, эти безнадежные старческие вздохи, посмотрела на мнущегося от неловкости мужа – взяла телефон и набрала. А потом еще. И еще. И – еще. И звонки на «ХопХэй. фм» стали доброй традицией. Если Гера не был в рабочем завале, ее не сгибал токсикоз, они не уезжали отдыхать – звонили. Гера слушал вопросы, кивал, Майя нажимала на сохраненный контакт и под речитативный шепот мужа называла правильные ответы. Гера начал даже выписывать журнал со статьями Лебедянского, хоть выпуски можно было найти на сайте, и сразу понял, что зачастую лекции на радио – переработанные тексты из свежих номеров и вопросы составлены по ним же. Это знание дало им преимущество в викторинах.

По вторникам Майя с Герой чувствовали себя немного героями, друзьями старому профессору – хорошими людьми.

В одном из этих хороших людей и в Лебедянском оседала вторая бутылка, а разговор по-прежнему буксовал. Майя скучала, с опаской глядя на полубезумного пьяного старика, и заливала соком погибшую в зачатке беседу. Лебедянский озлобился. На вопросы что-то бурчал невпопад, дергал головой, сжимал кулаки, резко и громко ставил фужер на стол и иногда не к месту посмеивался. Было очевидно, что он не хотел здесь находиться, проводить с ними вечер. Что зря они прилетели.

Когда они везли подергивающегося от возбуждения историка в такси, Майя держалась за ручку дверцы, вжималась в пластик, растворялась в обивке, пряталась за небольшой сумкой на коленях. Гера, не поняв ее намеков, уступил Лебедянскому место сзади, рядом с ней.

– Знаете, я ведь пишу книгу, – развернувшись на переднем пассажирском, сказал не терявший задора и надежды Гера. – О чем и диссертацию писал – про жизнь евреев в лагерях смерти. Там будет все! От «душегубок» до оркестров перед камерами и открыток родственникам. Такая, знаете, историческая, документальная, конечно, но в популярном ключе. Сейчас востребованы. Я ее делаю как путь заключенного, от перевозки до казни, с разными ответвлениями. Например, первая глава – про перевозку, доставку в лагерь, вторая – про встречу на месте и распределение…

– Понятно. – Лебедянский хлопал глазами, пытаясь избавиться от налетевшего, как рой болотной мошкары, игристого опьянения.

– Вот, и так читатель вместе с… В общем, пройдет весь путь от начала до… конца. Как путешествие… – Гера приуныл.

Лебедянский молча смотрел в окно.

– На прошлой неделе общались с редактором. Издательство наше, питерское, небольшое, но хорошее. Редактор доволен всем, что получается, и… Я хотел спросить, вы не прочитаете? Я почти закончил. Я буду очень рад, если вы будете моим рецензентом…

К этому моменту Майя, которая уже решила, что больше никогда не позвонит ни на «ХопХэй. фм», ни вообще на какое-либо радио, отправила мужу несколько сообщений о том, что не стоит связываться с этим маньяком, он не в себе, ему вообще это не надо, найдешь другого, Гера, мать твою, Гера, взгляни на свой телефон, зачем ты его вообще носишь, если ни хрена не слышишь, Гера, я сейчас выпрыгну из машины!

Но – бесшумный режим, надежда голодной кошки в Гериных глазах, и вот Лебедянский уже разродился согласным бурканьем, только чтобы от него отстали.

Оставалось дотерпеть пару минут, он уже узнавал свой район, прикрытый щедрым слоем желтого от фонарей снега. Как у разрываемого диареей, который наконец-то нашел туалет, прежде тоскливый взгляд Лебедянского налился животной яростью. Профессор почувствовал свое место силы, свою берлогу, где сможет предаться дзену и зализать свежие раны.

– Вам же, наверное, на бумаге удобнее, – размышлял Гера, то поворачиваясь к Лебедянскому, то отворачиваясь от него. – Я смогу прислать бандеролью или заказным… Или по интернету тоже можно? Так быстрее…

– Угу-у-у! – провыл Лебедянский, чуя из приоткрытого окна канализационную вонь своего квартала, родного болота.

От этого воя таксист чуть не врезался в столб.

Когда остановились, Лебедянский выкашлял неразборчивое прощание и выскочил из машины, как зверь из ковчега, причалившего к суше спустя восемь месяцев скитаний. Только фонари выхватывали болтающийся, мертвым хорьком повисший трусливый хвост.

– Думаешь, действительно прочитает? – смотрел Гера вслед Лебедянскому. – И даст рецензию?

– Не. Дай. Бог. – Майя сняла сумку с коленей и поставила рядом, прижала руку к ноющему уже в течение часа животу. – Поехали? Я спать хочу, если честно, давай завтра погуляем? Сегодня не в силах.

И поехали.

А Гера смотрел на ядовитый кислогорский снег на асфальте и с грустью думал, что Лебедянский изменился. Никогда не был сильно приветливым, но сегодня… Н-да.

А ведь у Лебедянского были на Геру большие надежды. Как на ученого – с первых лекций, когда тот рассеивал мерзлый сон утренних пар своими вопросами, с первых абзацев уверенных, хлестких, неожиданно неробких курсовых. Надежды как на преподавателя – когда аспирант Гера начал вести пары, цепляя студентов бойкой речью и нехрестоматийными примерами. А когда Гера переехал в Петербург, Лебедянский просто надеялся, что где-то там, у холодных вод, каменных берегов, которых Лебедянский никогда не видел, все у него будет хорошо.

Но не настолько же! Не настолько же хорошо, что прямо неприлично – что прямо больно. Носятся со своим пошлым, бесстыдным счастьем, тычут им в лицо.

С этой своей Майей. Бездушной профурсеткой.

Лебедянский бежал домой отплевываясь, стараясь выхаркать жиденькое предательство.

Нина гортанно хохотнула, как только он запер дверь. Не приходила неделями, а тут зашла вечером и из окна увидела, как Лебедянский выбирается из такси и, не отвечая на прощание Геры, со слезами на глазах бежит домой. И эта смешная злоба – насупившиеся еловые ветки бровей, сжатые в тонкую молнию губы. Отрада для Нины.

Так и хохотала наигранно, пока Лебедянский брел мимо нее в спальню. Проходя, он отмахнулся от нее – настолько безучастно и даже с раздражением, что Нина от неожиданности закрыла рот, стукнув зубами. Как собака, на чей заливистый вой не обратили внимания. Она с удивлением прошла по темной зимней квартире и остановилась у кровати. Муж лежал, будто спал или от потрясения умер. Но Нина знала – не спал, не умер. Лебедянский очень, очень медленно дышал, а в голове у него перестукивались редкие жалобные мысли. И только время от времени сжимал он одряхлевшую мякоть подушки и подергивался.

Нина постояла еще и немного еще. Решила, что не время для шуток – и вообще для слов. Подошла ближе, услышала ненавистное родное сопение. Хотела приобнять, уже раззявила свои полные, батончатые руки.

Но как обнять, что обнять – она дух, призрак, развоплощенная женщина, отмененная плоть, а нет ручек – нет и конфеток. К чему ни прикоснется – сделает гнилью, на что ни сядет – обрушит. Вот ходят они, отмененные плоти, по миру, и мир рушится и гниет. Не до объятий.