Текст книги "Тонкий дом"

Автор книги: Ярослав Жаворонков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Кому бы рассказать это странное и непонятное, но действительно – они будто бы стали счастливы.

Буриди был рад. Смотрел на еще плоский живот Аллы, проходился по нему рентгеном, гладил узкое, угловато очерченное лицо своего инкубатора. Не ошибся он. Не зря собирал силы. Теперь все получится. Теперь все будет как надо. Не убоится никакой фигни и вырастит из сына настоящего человека. Как он сам. По своему внушительному образу и подобию.

И Алла подозревала, что счастлива, – когда как не сейчас быть счастливой и заводить ребенка. Тянуть уже некуда. Да и Буриди теперь был заарканен.

На волне радости от беременности жены Буриди принял важное решение – расстаться, завязать с Мариной. Решение, из-за которого снова поломались и перемешались сюжетные ветви. Потому что нельзя, невозможно просто так навсегда расстаться с женщиной, с которой провел столько лет, пусть и относился к ней исключительно потребительски.

В то же время важное решение приняла и Марина. Решила, что восемнадцать лет – достаточная плата.

Сава редко ездил в город. Для подобного у него были Костян и на удивление толковый деревенский мужичок, работавший еще с его отцом, Никитычем-первым. Загружаться в автомобиль, зависеть от кого-то, ждать, пока уберут и достанут кресло. Водить самому – еще хуже, эти дополнительные рычажки, джойстики, кричаще-желтая наклейка с силуэтом инвалида-колясочника. Сава был колясочником – но не был инвалидом. И после всего этого ужаса дороги еще и решать рабочие дела?

Но вот он поехал. Отчего бы и нет, если город напоминает о себе, зовет. Поехал, чтобы проконтролировать поставки меда в местную сеть магазинчиков. В городе была едва ли не единственная нормальная гостиница в городе – с плавными, без выбоин пандусами, человечным персоналом, широкими коридорами и просторными номерами, где можно было развернуться коляске.

Заселившись, Сава позвонил старому знакомому – давно переехавшему из Хунково сыну соседей, которых он по чуть-чуть снабжал продуктами и к которым пару раз за лето отряжал рабочего помочь с прополкой и ремонтом – у них на это давно не хватало сил. Их сыну, сержанту полиции, часто мотаться в деревню было не с руки – вот этим, помощью его родителям, Сава на него и надавил. Маленькая услуга, ничего такого, просто узнать один адрес, и все. И грядки твоих стариков будут еще лучше прошлогодних.

«А-а-ахр», – услышала она и обрадовалась: скоро кончит.

Еще недолго он продолжал, и Лара закрыла глаза и расслабилась. Вскоре Буриди вытащил, и она почувствовала, как ее грудь стала мокрой. Запахло лежалой дыней. Марина вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Застонав, выгнулась – актриса!

Он повалился рядом, и его член упал и сморщился. Когда Буриди посмотрел на нее, она вяло улыбнулась.

– Значит, решено?

– Да.

– Хорошо. Молодец, Ларка. Мне теперь об Алле печься, и малой скоро родится. Так что мне больше не звони.

Как будто я часто звоню, подумала Марина. Сегодня позвонила, чтобы попросить найти Даню, а Буриди заманил ее к себе, старый мохнатый паук, и вот они лежали в супружеской постели Буриди и его второй жены.

Решение было обоюдным. Она устала, скандал с сыном как раз из-за ее занятий. А у него будет ребенок, да еще возраст, он тоже устал – даже на новую жену почти вдвое моложе него не всегда вставал, что уж говорить о Марине.

Даню он так и не нашел, обещал постараться завтра. А каждый день теперь был для нее стрессом: фен падал, ножницы тряслись, случайно сковырнула клиентке родинку за ухом, извинялась, вытирала. Потому что не могла дозвониться до сына, а сам он на связь не выходил.

Буриди простился с ней без сожаления. Но с уважением – столько мрака вытерпела, еще и сына воспитала. Молодец девка. Оставил ей десятикратный гонорар за ночь по современным расценкам.

Деньги Марина взяла, поскольку давно научилась брать, когда дают.

Но незадолго до этого Буриди, отдышавшись, встал и уже натягивал брюки.

– Собирайся, она скоро придет, – сказал, застегивая ремень.

Марина молча подняла джинсы с кофтой – одежда оказывалась на полу уже давно не из-за порывов страсти, а потому что так было быстрее, раньше начнешь – раньше кончишь. Взяла трусы, но задумалась. Посмотрела на выходящего из спальни Буриди. Швырнула трусы под кровать. За все его мерзкое добро, за отвратительное, гнилое, ядовитое, как запах его потной промежности к вечеру, покровительство.

– Сказать Соловцову тебя подвезти? – Щедрый прощальный жест.

– Нет, я сама. – Марина вытерлась и убрала деньги в сумку. – Все сама.

Сава долго рассматривал найденный сыном хунковских соседей дом. Люди входили и выходили, дверь вертелась на петлях туда и обратно. Попросив очередного входящего мужика помочь с лестницей у крыльца и придержать дверь, он оказался внутри. Вот что коляска делает – даже не спрашивают, кто такой и в какую квартиру. Только: так, вот так, аккуратненько, ой, простите, я случайно; ничего-ничего, мне не больно (тут и болеть нечему, ног-то наполовину нет, врезайся не хочу). Поднялся на лифте и долго не мог позвонить в квартиру – но наконец позвонил – специальной складной тросточкой, которая убиралась в подлокотник.

Марина открыла через пару секунд, будто не знала, что надо сначала глянуть в глазок, как будто не знала, что жизнь вечно норовит занести в твой мир ненужных людей. Но так ждала Даню, что звонок в дверь – и сорвалась. Дура, потом говорила она себе. Он бы открыл своим ключом. Дура.

Сава сам не знал, зачем приехал. То ли чтобы простить, то ли чтобы проклясть. То ли чтобы извиниться за болтливого Костяна и все произошедшее. То ли потому, что ему уже было не важно, что делать. Он ждал с предвкушением, на секунду снова став юным, как девятнадцать лет назад, будто снова сбежал из деревни в город.

Марина (Лара, его Лара). Лицо постарело, от грусти сползло, в плечах она чуть потеряла, опустилась, зато чуть приобрела в боках.

Пару секунд она не понимала. Сектант, попрошайка на коляске?

– Привет. Лара. – В горле булькнуло, как в болотце упало тело, и замолчало.

Наконец узнала. Вспыхнула, втянула воздух, потом удивилась коляске (Даня о ней не рассказывал, он больше кричал о другом). Ты…

– Ты… – Схватилась за дверную раму.

– Привет, – повторил он.

– Это из-за тебя… Это из-за тебя все! Чертов мудак.

Стало страшно.

Она обежала, как будто он экспонат, Саву. Дернула коляску за ручки, с пыхтением, приваливаясь на ногу, прокатила до лестницы. И спустила Саву на один пролет к чертовой матери. Попрыгав по ступенькам, он вылетел из кресла и ударился головой о батарею.

Марина снова стала собой, запрятав поглубже на минуту пробудившуюся Лару. Руки дрожали. Марина неслышно дышала. Так же неслышно спустилась к Саве – квартира так и осталась нараспашку открытая и, как душа, пустая. Посмотрела – шевелится.

– Жив? Скорую вызвать? Или… есть аптечка, – заговорила спустя минуту Марина. Прощения просить не собиралась: сам виноват, нечего было откровенничать с ее сыном. А теперь еще и к ней заявился.

– Разберусь, – буркнул Сава, ощупывая голову. Марина кивнула и быстро вернулась к себе. Дышала громко, глубоко, но прерывисто.

Успокаивалась: не надо переживать, не надо, ни о чем он никому не расскажет.

Эти ноги его еще. Завернутые в ткань крабовые палочки. Жуть.

– Да-да, не то что твои грациозные ноги, мама, – сказала Марина конечностям, выплясывающим в прихожей радостную мазурку.

Варвара много лет ходила неприкаянной, везде вызывая хворь и гибель. В отличие от Нины, Варвара не понимала, что случилось, была не так весела и язвительна, ходила полубезумная, дерганая, медленно, будто под гипнозом, будто зомби с разложившимся мозгом. Так медленно, что за ней разрушались остановки, проваливался асфальт, случались аварии, туберкулез и инсульты.

Нину она встретила только спустя восемнадцать лет. Просто шла как обычно – ничего не зная, никуда не стремясь – и наткнулась. Хоть и тоже полупрозрачно-синяя, в этой словно изъеденной загробной молью шали, – Нина была странно живая для этого мира, неусидчивая, непокладистая и непримиримая, как подросток.

И она взяла Варвару под крыло. Под крыло своей шали.

Нина, которая быстро разобралась в устройстве призрачного мира, к тому времени ходила уже несколько лет и периодически помогала тем, кто не справлялся, – обучающих курсов для призрачек здесь не предусмотрено, а на свои заявления о переводе она получала только раздраженные вздохи.

Она рассказала Варваре, что перемещаться можно быстрее. Можно отдохнуть, если устала, но потом снова нужно идти, если не хочешь, чтобы мир провалился до основания, разрушился до самой костной ткани.

– Мир этот странный. Я до конца в нем не разобралась… С другой стороны, а чего разбираться-то, просто дебильный мир. Ничего нового, только постоянно на ногах. Но усталость тут не такая, другая, сколько бы ни ходила. И еще – ходи, не ходи, а похудеть все равно не получится, имей в виду. Хотя куда тебе… – вещала Нина.

Варвара в испуге озиралась, щурилась, будто приехала в незнакомый город.

– Есть тут одна, которая вообще только органами разговаривает. Говорят, уж лет двадцать, если не больше. Ничего цельного из себя при жизни не представляла, вот то-то и оно. Не то что мы, да?

Варвару фокусница, научившаяся говорить печенью и селезенкой, не заинтересовала. «А делать-то что?» – хотела спросить она, но Нина еще не закончила с накопленными за годы методическими наработками.

– Не все тут есть, не все. Я вот в Москву ходила, два раза, один раз даже летала, слава богу, рейс был недолгий, а то нас задержали, несколько часов сидели перед вылетом, так под конец полета самолет чуть не крякнулся, представляешь? Хе-хе, я просто у крыла самого сидела, а там ж этот, двигатель. Так вот, в Москве я была. Ты не бывала, нет? Гурченко хотела найти. Люсю. Очень люблю ее. Но нет, сказали, никогда она не ходила по Москве. Не знаю, может, счастливой померла.

– А можно тут… – Варвара будто сглотнула тряпку. – А как тут сына найти? Я бы хотела с ним…

– Ну, где оставила, там и ищи, чего вопросы-то тупые задаешь.

– Нет, он… умер. Давно уже, много лет. Я подумала, что если он тут…

– А, это нет, нет. Здесь только мы, мужиков тут нет никаких.

– То есть тут только женщины-призраки?

– Так! Чтоб я этого даже не слышала, – мотнула Нина полупрозрачным индюшачьим подбородком. – Никаких призраков. Мы призрачки. Не призраки – призрачки. Я призрачка, ты призрачка. Так мы тут называемся. И без всяких ослов с отростками между ног. В общем, сынка не найдешь ты тут. Живых близких можешь навещать, да. Но не переусердствуй с визитами – ты же не хочешь их мучительной смерти.

– Да некого навещать. Все мертвы.

– А, ну… Ну, значит, просто. Со мной походишь, там, посмотришь. У меня-то есть план, я здесь надолго не задержусь. Но это еще видно будет, не знаю, когда разрешат.

– Что разрешат?

– Да ты не думай. Ничего этакого. Посмотрим, как выйдет. Не знаю, может, и тебя с собой получится.

– Что получится?

Нина перекинула шаль через плечо и глянула вдаль, через воткнутые на месте вырубленного леса новостройки, словно Наполеон взобрался на коня и осматривал покоренный мир.

Так их стало двое. Изголодавшаяся по общению загробная методистка Нина и ее протеже Варвара.

Нина была сначала наставницей, воспитательницей, потом – восхитительницей. Варвара первое время была тихой призрачкой, серой мышью в темном подвале, но как поняла безвыходность, безнаказанность своего положения – отдалась новому миру, навсегда и безапелляционно, как неисправный гермозатвор. Под руководством Нины она начала строить козни тому, из-за кого здесь оказалась.

Она травила воду в его кранах. Насылала гниль на ножки кровати. Колдовала над продуктами в холодильнике, любовно поселяя в них инфекции. Днями напролет ходила туда-сюда сквозь его машину, но не знала ее устройства, и в итоге только подлокотник съехал, а потом мотор отказал, но, зараза, не на оживленной трассе, и ни Буриди, ни Соловцова в мешках не увезли. Тогда она решила приходить к мужу вечерами. День за днем, невидимая, она пролезала рукой в его кишки, пока не довела до язвы. Затем долго ласкала яички, пока не породила рак, хтонический и неизбежный, как древние боги порождали смертоносных чудовищ. Нина в это время полеживала на диване, который нашла невероятно удобным, и вежливо отворачивалась, хоть исподтишка и поглядывала на Варварину работу – все более профессиональную и холодную, без эмоций. Гордилась.

Когда у Буриди появилась вторая жена, Варвара не стала ее трогать. Хотя могла бы проклясть и ее, и ее будущего ребенка. Но вторая жена ни в чем не была виновата. Сама не знала, во что вляпалась по самые щиколотки.

Лебедянский, выбубнив положенный хронометраж передачи, ждал рядом со студией. Должны были принести очередной договор, который он потом будет долго читать, ничего не понимая в казенных формулировках, перепрыгивая со строки на строку и обратно. Но все же читать – во-первых, из принципа, а во-вторых, если долго читаешь, то злопыхатели, засунувшие в документ подставу, подумают, что ты их вот-вот распознаешь, и сами предложат все поменять. Хотя чего уж там, ни разу пока не предлагали. В общем, долго и вдумчиво читать, чтобы не приняли за бесхребетного.

Даня отошел. К нему приехала мать, и смотреть на их разговор без слез было невозможно. Мальчик, стиснув зубы, сплевывал на пол угрозы и мат (Лебедянский ахал, ведь мальчик казался таким скромным). Говорил, что велит ее сюда не пускать. Что никогда не вернется домой. Что ему только дотерпеть до совершеннолетия, и хоть под мостом будет жить, но не с ней.

Они ушли за угол, но там сновали сотрудники радиостанции, и Дане с Мариной приходилось мигрировать между суетой и Лебедянским.

Но что это была за женщина. Ах, какая женщина (Лебедянский, вообще-то классик по натуре, песню эту любил и знал почти наизусть). В меру возраст, в меру свежее лицо – уставшее, но без алкогольных пробоин, в меру строгий стиль. Конечно, строгий, ведь Марина оделась для сына по-монашески.

А что они говорили – ну что говорят люди, желающие, но не способные простить или добиться прощения. Вот то самое. Зарабатывала как могла. Время было сложное. Больше ничего не умела, из деревни. Все крутились. Старалась, но не могла найти себе место. Кто-то вообще убивал людей и сейчас убивает. Не то чтобы я безгрешная, но по крайней мере… Ну, в общем, ладно. Много лет уже прошло, тебя тогда еще даже не было. А как появился – так я все.

Много раз повторив одно и то же, Марина с Даней успокоились. И помирились. И долго стояли обнявшись, не замечая, что мешают сотрудникам радиостанции. Потому что они – мать и сын, и никуда от этого не деться. Дернул же черт Даню узнавать историю семьи.

До Лебедянского шепот доносился только обрывками.

Лебедянский, воспринявший замужество Майи как страшное предательство, нарушение клятвы на крови, неожиданно обнаружил в себе зудящее в самых сокровенных местах желание влюбиться. Подписав опостылевший договор и швырнув его насмешливому менеджеру, он ждал, когда Марина с Даней закончат.

Дождался.

И познакомился.

И в его распахнутую дубленку с полузасохшей душой будто влетел свежий, малознакомый коренному кислогорцу ветер.

Несколько недель спустя в квартире Буриди, не находя ответа, метался визг. Пытаясь найти оброненную сережку, Алла обнаружила под кроватью трусы – черные, безвкусные, дешевые, на два размера больше ее. Потрясывая Мариниными трусами, забыв о брезгливости, она превратилась в разъяренную сирену, в водную стихию и окатывала Буриди волной за волной.

– Успокойся. – Он схватил ее за локоть и усадил на диван. Не очень резко, чтобы ничего не повредилось там, в этом ее животе, но твердо. – Все закончилось. Не будет больше уже ничего. А тебе вообще нельзя нервничать, иди пустырника себе налей.

– Он спиртовой, идиот! Ты даже не можешь запомнить… Да какой пустырник, блядь, я тебя спрашиваю, что это за…

Трусы в кулаке, как и крик, сотрясали воздух, но Буриди жену не слушал, даже не смотрел на нее.

Нахмурившись, он молчал и пытался осмыслить. Лара, его Ларка… Прочих он домой не водил, сам женские трусы не носил, поэтому других вариантов не было. Явно оставила не случайно. За что она так? Ведь он для нее… Неблагодарные, ублюдочные создания, говорил про себя Буриди. Женщины. Люди, все люди. Но особенно – женщины. Делаешь из шмары человека, а шмара все равно живет.

Пока Алла бегала по квартире, вслед за ней, как маятник, туда-сюда качались мысли в голове Буриди. Он уже собрался сделать звонок, как услышал в крике жены что-то важное. Волоча к двери свою модную дорожную сумку, она кричала, что уходит, уходит навсегда (слышишь ты, ублюдок), никогда он больше ее не увидит (все твои деньги отсужу), ребенка своего он тоже никогда не увидит (аборт сделаю, чтобы твои гены не передались, чтоб ты выродился, мразь).

Пока Буриди пытался переварить слова, которые в свой адрес не позволял произносить никому и никогда, усвоить, что Лара – его Лара – предала, впитать стенками желудка заявление жены, что она сделает аборт, выкинет за борт его сына, – Алла уже хлопнула дверью.

Так! Выдохнули и сосредоточились. По шагам. Разобраться со шмарой. Вернуть инкубатор – можно чуть позже, как остынет, но не затягивать. Пару дней, не больше, чтобы не успела наворотить дел.

Трясущимися пальцами Алла размазывала, будто крем, слезы. Чувствовала, как стягивает лицо. Стараясь не обращать внимание на таксиста, который смотрел на нее в зеркало, она прикидывала. Вспоминала брачный контракт, который, к сожалению, не забрала с собой. Какой там раздел имущества? Ничего вместе не наживали. Разве что алименты на ребенка. Копейки. Придется залезть в заначку, спасибо за неплохое наследство, папа. Ладно хоть есть где жить.

А Буриди уже справился со смятением и озвучивал разбуженному среди ночи Соловцову план действий.

Перед приходом Лебедянского, то есть дважды в неделю, Марина прибиралась. Пыль, посуда, крошки, разводы, поплотнее закрыть бряцающий шкаф. Лебедянский заявлялся вечерами, когда она уже возвращалась со смены в салоне. Даня снова жил дома, Лебедянский готовил его к наступающему на пятки ЕГЭ по истории. Вообще-то профессор не был знаком с форматом экзамена, но пытался сориентироваться на ходу. В конце концов, знания-то не отнимешь, бурчал он.

Всегда в рубашечке, поверх – скатанная водолазка или блестящий потертостями пиджачок. И пахло от него не старостью, не смертью, а бергамотом, напоминавшим ему далекую советскую жизнь и родной «Шипр».

Понятно, что он клеился к Марине – со всей своей сутулостью, тонкими руками и огромной надеждой, неозвученной мольбой принять и обогреть. Цветочки – скромные, мелкие, но все ж; конфеты в цветастой коробке; бюджетное игристое с претенциозной надписью «шампанское». Марина замечала его интерес, по старой привычке, немного сухо и односложно флиртовала, но большего себе не позволяла (он был мерзким, старым, да и после всего этого с Даней…). Сложно было совсем ничего Лебедянскому не позволить – он работал у них за копейки, помогая Марине искупить вину перед сыном («Давай наймем твоего профессора, поможет с поступлением?» – «Ну… не знаю, давай. Если можно»). И этого Марине было достаточно для счастья. Всем троим было достаточно.

Даня занимался с кумиром и приближался к новообретенной мечте уехать учиться в Москву или Петербург; Марина заглаживала вину оплаченными занятиями и чрезмерной заботой; Лебедянский наслаждался вечерними чаепитиями с Мариной и не замечал, что чувства не взаимны.

А еще Даня усиленно вспоминал давнего друга матери (он перестал звать ее по имени, но и «мамой» она больше так для него и не стала) – Георгия Григорьевича Буриди. Видел несколько раз в детстве. А больше никого и не было, у нее больше совсем никого не было, кроме приятельниц-веселушек из прошлой парикмахерской, а в новом салоне найти никого не успела (и вообще после переезда владелицы в Штаты в нем персонал менялся только так).

Буриди легко гуглился. Но информации было немного – должности, звания, награды. Фото, старое и расплывчатое, все в зернах. Сходства с Даней будто бы не было, но он уже усвоил, что схожесть не всегда сопутствует общим генам.

Он не раз пожалел, что залез в семейную историю, но желание знать ее, желание знать историю, вообще желание знать в себе не убьешь. Тем более когда возможности под рукой – в нескольких запросах в поисковике и одной пересадке с автобуса на трамвай (адрес военного института, где Буриди работал, тоже легко загуглился). Внутрь института, конечно, не пустят, но можно и на улице подождать.

Нина говорила постоянно. Как прибожек, к которому вернулся голос, не могла нарадоваться отсутствию боли в горле и наличию подвижного языка и постоянно, не затыкаясь, болтала.

– Слушай, а вот что это все? – указывала она на все подряд. – Зачем это? – вечно спрашивала об этом мире.

– Вон та баба с коровьими лепешками на лбу – она чего везде-то? То сидит, что ходит. Куда ни ткнись – везде она. Я куда ни сунусь, она вечно своими этими каблуками цок-цок-цок. М? Чего не отвечаешь-то?

Молчание ей было ответом.

Потому что заколебала. И потому что не положено – иначе какой смысл в этом месте.

– Ну, не хочешь – не отвечай, – фыркала Нина и демонстративно запахивалась в прохудившуюся шаль – с какой померла, с такой и ходи. Язык с горлом еще ладно, но шаль штопать – это уж извините.

Но не отставала.

Или отставала. Но всегда возвращалась, всегда находила – не стеснялась и нападала:

– Но слушай, а вот вообще, да, если вот в целом. Ладно я, старая уже. Ну, в смысле, была старая. Сейчас-то уже поди разбери, ничего не болит. Ну вот ладно я. Хотя и я – за что мне это все, за что тут волочиться? Ну хорошо, вот ладно я, а вот Варька-то? Молодая совсем.

Мимо неспешно проходил мир, в медленном течении шли призрачки. Слегка развеваясь плащами, немного дребезжа платьями, куртками, майками, юбками, джинсами. Шли в разные стороны, просто шли. К родственникам, друзьям, врагам, в родные места и в незнакомые, где можно ненадолго осесть, как вампиру в подвале, чтобы потом снова пойти дальше. И только Нина говорила.

Варвара стояла подальше, чтобы не смущать Нининого молчаливого собеседника.

– Да, конечно, она тупая, как я не знаю кто. Как муженек мой. Но молодая совсем. И хорошая – хорошая ведь, вот что главное. А ты ее вон че. Тоже сюда. Ей-то за что? Зачем? М? Может, ее это, тоже со мной? Ну, когда ты решишь меня отсюда дальше. А? Чего молчишь-то? – И смотрела, выжидала – заговорят, не заговорят, ответят, не ответят. Расскажут все или нет, может, хоть намекнут. И сложно было выдерживать ее взгляд – не проницательный, но безысходный, в том смысле, что выхода, исхода из него не найти, он сам везде найдет, всюду придет.

Ее муж чертыхался, бурчал, гневно тряс дрожащей головой, читая рукопись Геры. Да, конечно, одиннадцать миллионов убитых, фургоны-душегубки, пестицид «Циклон Б», липовые указатели на станциях, чтобы думали, что везут в счастливые европейские города. И многое другое. Фактически все верно, но по духу – все не то. А самым страшным оказалось другое: в книге ничего не было про Японию!

– Как можно было забыть про Японию! – бубнил Лебедянский и правил, переписывал рукопись ученика, как часто переписывал за аспирантов диссертации, чтобы не стыдно было показать совету. Потому что кто, если не он. Потому что все всегда приходится делать самому. Потому что такая жизнь, нещадная, несправедливая, только пахота и никакого счастья, но Лебедянский уже с этим смирился.

– Якобы серьезная книжка, а без Японии. Совсем с ума уже посходили, – заносил он над клавишами непослушные, но решительные руки – последнюю надежду этих неправильных страниц, остатков смысла, который еще можно, а значит, и нужно было сохранить, по мнению бывшего профессора.

Отходя от компьютера, он думал только об одном. Об одной. О Марине. И о грядущих занятиях с Даней, поскольку они приближали его к Марине.

Лебедянский доверху наполнился страстью к женщине и злобой из-за рукописи, а больше в него ничего не влезало. Не только еда, но и другие люди – и так необязательные – стали совсем ненужными. На эфиры он теперь волочился через силу, а соседа-алкоголика приходилось буквально выгонять, когда он с боем прорывался к нему в кухню.

Последний раз, вытолкнув соседа за дверь, Лебедянский не выдержал и сообщил, что тот ему не нужен, у него теперь есть женщина (!), что сосед – ужасный человек (!!) и Лебедянский общался с ним только из жалости (!!!).

– Какая жалость, ты на себя-то посмотри вообще… – с обидой проговорил сосед, держа за горлышко полупустую мутноватую бутылку.

– Иди, Гриша, – буркнул Лебедянский, запирая за ним дверь. – Иди уже.

Марина приехала в больницу к Саве. Да, после того дня в ней что-то щелкнуло, квакнуло, и она стала обзванивать травматологические отделения. Решила начать с районных больниц, и третий номер оказался счастливым. Хотела убедиться, что с Савой все-таки ничего страшного не случилось. И что он не собирается писать заяву (хотя написал бы уже, если бы хотел), а ее мир не накренится из-за подпиленных свай еще сильнее.

Часы приема, журнал, запись, вам вон туда, в частную палату. Частная палата была похожа на чулан – под лестницей, низкая, со скошенным потолком, зато без соседей. Инвалидное кресло стояло между стеной и койкой, больше присесть было негде, так что Марина устроилась в нем. Сава удивленно поднял бровь, окруженную гематомами. Его болтавшаяся в бандаже рука напомнила Марине зонт или молоток в чехле.

К ее страху и удивлению, она была даже рада его видеть.

А кому еще ей радоваться? Начальнице? Исчезнувшим вместе с дешевыми расходниками приятельницам с прошлой работы? Буриди (вспоминая про трусы, Марина посмеивалась)? Сыну, который все еще ее сторонился? Лебедянскому, у которого слюни на нее текли обильнее, чем у собаки при виде еды? А Саве должок она отдала. Вот он, лежит ее должок, перевязанно-фиолетовый.

– Он ко мне приехал, начал говорить о тебе… и я подумал, что… что он от меня, – сказал Сава, когда спустя десять минут они закончили с молчанием и неловкими извинениями.

– Не от тебя.

– Не от меня. И слава богу.

Он накинул на ноги простыню, чтобы не смущать Лару-Марину (знал, что все смущались). Она смотрела, как под материей шевелятся какие-то пеньки. Туда-сюда, тык-тык, смешно.

– Что, алиментов боишься?

– Нет, просто спустя двадцать лет было бы странно получить ребенка. Еще и сразу взрослого.

Опять помолчали. Наконец Марина решилась спросить, куда делась половина ног, но Сава опередил:

– Это ведь не я ему рассказал. Ты не знаешь, наверное. Надеюсь, что не знаешь, иначе не стала бы спускать меня с лестницы. Надеюсь. Это Костя все. Помнишь Костю?

– Припоминаю.

– Ну вот, это он.

– А ты рассказал ему.

– Ну, во-первых, это было давно. А потом, уж извини меня, но…

– Да понятно. – Поджав губы, Марина раскачивалась в кресле. – Ладно. А как… это вышло?

– Да не спрашивай. Просто вышло. Болело, но зажило.

Марина постаралась изобразить хоть какое-то сочувствие, напрягая в нелюбимой эмоции лицо. Не зная, что сочувствие Саве было нужно, правда совсем не применительно к ногам.

– Сколько лет прошло. А снова только мы, вдвоем.

Воздух был спрессованный, больничный, несмотря на открытую форточку. Но без вони. Оба старались дышать неглубоко и тихо.

Когда Марина позвала его в гости по выздоровлении: чего уж, делать-то нечего; да и с Даней познакомитесь ближе; хоть он не твой, но поладите – Сава грустно, тяжело улыбнулся. И в этом Марине вспомнилось что-то из старой жизни, а еще вспомнилась всегда поддерживающая Юля, которая хоть и носила на лице улыбку, но внутри хранила столько обломков, что непонятно как находила силы вставать по утрам. Впрочем, потому и пила – каждый стакан вина расщеплял по обломку, пока вино не расщепило ее.

– А ты… ты знаешь, от кого он? У него есть отец?

На это Марина хмыкнула. И ушла.

Алла жила в квартире, оставшейся от отца. Свет включала редко, чтобы не вспугнуть, не рассеять мысли. Как приехала, повернула заевшие вентили для воды, так и таскалась из комнаты в комнату, из той – в кухню, из нее – в туалет, и далее по тому же маршруту. На улицу не выбиралась. Один раз заказала продукты.

На второй же день сбросила домашнюю футболку и ходила без нее. Смотрела на себя в зеркало, и мельком, и подолгу. Гладила живот – еще не оформившийся, не раздутый. Место обитания ребенка пока не обнаружить, но он уже был там. Как хитрый зверь в густом, ложно дружелюбном лесу.

Когда Алла не думала о предательстве Буриди, она думала о сыне, уже на четверть сформировавшемся – еще трижды по столько же, и будет ребенок, целый. Свой. Если не сейчас, то неизвестно когда, и неизвестно, будет ли вообще.

Когда не думала о сыне, она думала об измене Буриди.

Вернуться ли? Если из меркантильных соображений – то да. Иначе где в одночасье взять деньги, куда устраиваться на работу спустя год домохозяйства.

Если по-человечески – то нет.

Если в целом – то как?

Держать его в узде, быстро прийти в форму после родов, почаще давать, повнимательнее смотреть. Так живет половина семей в стране. Но Алла не относила себя к этой половине. Вообще ни к какой половине себя не относила.

– Дерьмово на душе. Так дерьмово на душе, – говорила она в трубку приятельнице.

Та отвечала разреженным «да уж», боясь сказать о Буриди что-то крамольное, что потом обернется увольнением, вывихом челюсти, сотрясением мозга.

Алла натянула футболку. Оверсайз, чтобы живот даже случайно не оголился, не напомнил о себе. Вот так у нее было дерьмово на душе, и казалось, что это дерьмо все множится, множится, обрастает новыми кучами, а выгребать его никто не собирается. Она разрешила себе включить свет.

Даня караулил Буриди. Военный институт полевых испытаний имени Захарова. Разработки для вооруженных сил, собственные испытательные полигоны, надежда и гордость любого настоящего кислогорца-патриота – вот и все, что Дане удалось узнать в интернете об учреждении. А больше и знать нечего было – сплошная бюрократия, долгие бессмысленные коридоры и раз в пять лет тестирование какого-нибудь броневика, у которого то привод сдохнет, то предохранитель сгорит, не успеешь завести мотор.

Здание – щербатое, всюду кубическое, рядом – небольшая парковка со шлагбаумом и будкой охранника.

Даня ждал на скамье напротив. Чувствовал себя шпионом из кино. Но это чувство быстро сменилось обычным страхом. До онемения конечностей, до ощущения, что тело обрывается на локтях и коленях. Теперь речь шла не просто о прошлом. Не только о наследственности, истории, праве знать о себе и не сложившейся до конца семье. Теперь вагонетка любопытства и упорства довезла его до военного чиновника, и это было не то же самое, что поехать в унылую деревеньку. Даня понимал, что на этом этапе каждая ошибка может стоить ожога четвертой степени, некроза, небытия. Но не перейти на этот этап он не мог.