Текст книги "Системный Кузнец XV (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Оттон дописал, посыпал чернила песком, стряхнул излишек и приложил печать. Потом протянул лист через стол.

– Ваши бумаги с оттиском перстня я вынужден оставить при себе до окончания дела, – сказал он. – Вот это заменит их вам на ближайшие дни. Она даёт вам право задержаться в столице, получить запись у квартального по месту постоя и пройти через Белые Врата в Корону без особого сопровождения. Послезавтра, после второго боя Часов, вы обязаны быть здесь. Со мной, с несколькими людьми, чьё присутствие в подобных делах предписано уставом Дома, и с обоими названными для второго дознания и очного разбирательства.

Я взял лист. Строки с положенными оборотами: означенный Кай, мастер-кузнец, прибывший из земель Лиги, допущен к пребыванию в стенах города до истечения указанного срока, с обязательством явки и с указанием улицы и дома, где он остановился. Внизу стояла печать Железного Кулака и его подпись.

– Хорошо, – сказал я. – Я буду.

Оттон кивнул и показал рукой на дверь.

Я поднялся и пошёл к выходу.

– Мастер Кай, – прозвучало за спиной.

Остановился и обернулся.

– Да?

– Если всё, вами сказанное, подтвердится, – произнёс он, голос прозвучал совсем иначе, чем за предыдущие полчаса, – я буду весьма рад появлению в этом городе такого мастера. Говорю вам это как человек, а вовсе не как дознаватель.

Я улыбнулся и кивнул ему.

– Я тоже буду рад встретиться с вами здесь ещё раз, почтенный Оттон. Как бы у нас с вами дальше ни сложилось.

Потом я повернулся и потянул дверь на себя.

В спину мне долетел его голос, снова серый, бесцветный и уже заметно холоднее прежнего.

– Позовите следующего.

И эта короткая фраза резанула по сердцу, стоило лишь подумать о том, что теперь через этого человека предстояло пройти всем моим.

Глава 7

Ветер с полудня заходил в распахнутые створки балкона и трогал занавесь, поднимая её волной до потолка, а потом отпускал, и тогда она опадала мягкими складками до пола. Комната была большая, светлая, с высоким потолком и лепным поясом под сводом, где мастер выбелил гипсовые цветы и оставил их так, отчего они выглядели дороже позолоченных. Дом Брок снял вчера, ближе к вечеру, когда со всеми делами было покончено – с дознанием, с приёмом, с бумагами, которые ему совали на подпись люди в тёмном платье, а он ставил на них корявый крест и добавлял сверху росчерк, похожий на птичье крыло, потому что писать толком так и не выучился. Особняк стоял на краю Верхних Улиц Короны, и дом этот целиком принадлежал теперь ему одному, вместе с балконом, видом на весь город и с полями Срединных Земель, что уходили за стенами до самого дрожащего от жары края неба.

Солнце стояло высоко и заливало комнату таким светом, какого на Севере не бывает вовсе, потому что там свет всегда идёт вкось и всегда через что-нибудь – через сосны, через дым, через низкую серую хмарь, лежащую на хребтах с осени до весны.

Брок стоял посреди этой комнаты почти нагишом, в одних холщовых портах до колена. Вокруг него вертелся щуплый старичок в чёрном фартуке поверх опрятного платья. Старичок был маленький, сухой, с розовой плешью и с гибкой мерной лентой, перекинутой через шею наподобие ярма. Он приседал, поднимался, обходил Брока кругом, задирал ему руку, опускал, прикладывал ленту к плечу, к спине и загривку, шевелил губами и время от времени пыхтел через нос.

Брок терпел это уже добрых полчаса с трудом. Всю жизнь вокруг него никто не суетился, и когда чужие руки принимались трогать его тело, внутри поднималось раздражение, для которого не находилось выхода.

Он был пьян в стельку, так, что комната время от времени мягко проворачивалась вокруг него, будто дом стоял не на камне, а на воде.

– Ты давай-ка скорее, старик, – сказал он, язык заплетался на каждом втором слове. – Сил моих нет тут столбом торчать. Я так за всю жизнь не стоял, а я, промежду прочим, в дозорах ночи выстаивал по колено в снегу.

Старичок не оторвался от дела и даже головы не поднял – приложил ленту к пояснице, придержал большим пальцем и посмотрел на цифру, чуть отставив лицо.

– Придётся потерпеть, господин, – произнёс он ровным, до крайности учтивым голосом. – Дело наше такое, что спешки не любит. Покрой – это, изволите видеть, десятое. Покрой всякий подмастерье вам нарисует, было бы для кого. А вот мерка снимается один раз, и снимается она под живого человека, а не под чурбан. Ежели мерку взять плохо, то хоть золотом кафтан обшей, хоть камнями его усади, а сидеть он будет на вас чужой одеждой, и всякий это увидит с двадцати шагов. А первым увидит тот, кому видеть не следует.

– Да-да, – сказал Брок.

Он повёл рукой в сторону, нашарил на столе бутыль тёмного стекла и приложился к горлышку долгим глотком. Пойло было такое, какого он в жизни не пробовал: густое, тягучее, отдающее не то жжёным мёдом, не то смолой. Оно не грело, как северная брага, а падало в нутро горячим камнем и уже оттуда расходилось по телу. Говорили, будто везут его из Каганата, будто варят там из чего-то, чего в здешних краях не растёт вовсе. Брок в это охотно верил. Перед глазами всё поплыло, потолочные цветы качнулись и поехали вбок.

Зато мысли уходили. Вот за это Брок и полюбил эту дрянь за один вечер. Всё то, что обычно шевелилось у него под черепом и не давало спать до третьих петухов, теперь лежало смирно и оттуда не доносилось ни звука. Ветер гулял по комнате, солнце светило, занавесь поднималась и опадала, и ничто на свете не могло нарушить того распирающего чувства, которое поднималось у него в груди при мысли о том, как высоко он забрался.

Если бы не этот проклятый старикашка со своим кафтаном.

А с другой стороны – Круглая площадь. Через неделю уже. Белый камень, гвардия Грифонов в чёрных плащах вдоль всей дуги, тысячи лиц, задранных кверху и уставленных на него, нового героя Альдории. Сам Теодорик, будь он трижды проклят вместе со всей своей роднёй до седьмого колена, – а всё-таки король. Король этой богом забытой страны, той самой, что двадцать лет тянула с Севера людей и железо и не давала взамен ни хрена. Этот король собственными сухими лапами возложит цепь ему, Броку, на старую шею.

От этой мысли у него вырвался смех, хрюкающий, свинячий даже, – а за смехом Брок звучно отрыгнул на всю комнату.

Охотник поймал взгляд старика. Тот смотрел снизу вверх, держа ленту на весу. Лицо у него было совершенно ничего не выражающее, вежливое до последней морщины.

– Пардон, – сказал Брок.

Старичок опустил глаза и вернулся к работе.

Какое-то время стояли молча. Лента ложилась на предплечье, на запястье и грудь под мышками, старик что-то бормотал себе под нос, перебирая цифры. По всему выходило, что дело у него подходит к концу.

– Слышь, старик, – сказал Брок, чтобы просто поговорить хоть с кем-нибудь, потому что тишина в этой большой светлой комнате была какая-то нехорошая. – Давно ты тут, в Соль-Арке, над тряпками колдуешь?

– Почитай, всю жизнь, господин, – отозвался тот, не отрываясь. – Мальцом взяли, в подмастерья, к великому мастеру. По нынешним временам такого мастера уже и не сыщешь, а тогда он был первый в городе, и знали его во всех пяти Домах. Шили у него и для казны, и для посольских выездов.

– И чего же он, богатей был?

– Богат был, – согласился старик и перешёл к другому плечу. – Только жил всю жизнь в Поясе, в Тихих Дворах, а в Корону, так и не поднялся, хотя звали его туда не раз и не два. Говорил: там заказчик ходит близко, а мерку снимать надо издали. Я тогда мал был и слов этих не понимал. А теперь думаю, что вся моя судьба на том и сложилась, потому как жилья он не менял. Кабы перебрался он в Корону, взяли бы к нему мальчишку из чистых, с грамотой, а я бы так и остался, где был.

Брок хмыкнул.

– На кой ляд жить там, – сказал он и повёл бутылью в сторону балкона, – коли можно жить тут?

Он глядел поверх плеча старика, где за распахнутыми створками лежал город: черепица уступами вниз, дым над Медным Рядом, серебристая полоса Аргенты в излучине, мачты в Тройной Луке, тонкие, как щетина, а за Земляным Валом, вся эта жёлтая необъятная равнина, которой у них на Севере и во сне не увидишь.

Старик тем временем зашёл сбоку, приподнял ему локоть и провёл лентой по боку от подмышки до бедра.

– Последние штрихи, господин. Извольте чуть довернуться вправо. Ещё. Вот так, благодарствую.

Он прошёлся лентой ещё раз по спине, наискось, придержал, глянул, отпустил. Потом медленно, придерживаясь за поясницу, разогнулся.

– Закончил, – сказал он.

Едва старик отступил и принялся сматывать ленту, укладывая её в потёртый чехольчик вместе с восковым мелком и обрезком грифеля, Брок сделал несколько плохо управляемых шагов в сторону и рухнул в кресло, стоявшее возле стола. Кресло было под стать всему прочему в этом доме – широкое, обитое тёмно-зелёным бархатом, с гнутыми подлокотниками, отполированными до блеска чужими ладонями. Приняло оно его в себя так мягко, что Брок невольно крякнул от удовольствия. Он сидел, свесив руки, и смотрел, как старичок неторопливо собирается: складывает свой чёрный фартук вчетверо, обстукивает его ладонью, убирает в холщовую суму, потом достаёт оттуда книжицу и вписывает что-то мелким бисером, шевеля губами.

Мыслей в голове не было почти никаких, и это было хорошо. Это было очень хорошо.

Брок закрыл глаза и откинул затылок на спинку. Ветер ходил по комнате, поднимал занавесь, трогал ему голую грудь и плечи, обжитые шрамами так плотно, что кожи между ними осталось едва половина. С улицы, доносился городской шум – колёса по камню, чей-то оклик, дальний собачий лай,– и всё это ложилось поверх пустоты внутри мягким одеялом.

О том, что случилось на баркасе, он и без того предпочитал не вспоминать. Только голове ведь не прикажешь, голова живёт по собственному умыслу и достаёт человека тогда, когда он меньше всего этого ждёт. А вот эта дрянь в бутыли справлялась с ней лучше всякого приказа. Хорошая, хорошая дрянь. Умеют же эти песчаники, будь они неладны, когда захотят. Всю жизнь Брок считал, что южнее Срединных Земель ничего годного не делают, и вот тебе на – из-за Пепельного моря везут такое, что после трёх глотков голова становится чистой, как выметенный двор.

Хорошо вытесняет то, что помнить не хочется, и оставляет то, что помнить приятно.

А приятно было вспоминать ту минуту, когда он окончательно понял, что Лейв не брехал.

Их завели тогда в кормовую надстройку альдорийского флагмана, в тесную каюту, где пахло смолой и солью. Там за привинченным к полу столом сидел лорд-командор – старый, тяжёлый такой, с рассечённой надвое бровью и с лицом человека, которого мутит третью неделю подряд. Брок глянул ему в глаза и всё понял сразу. Так смотрит мужик, который поставил на кон всё, что у него было, и знает, что назад дороги нет. Такой продаст душу всем тёмным духам разом, лишь бы довезти это проклятое сердце до столицы и положить его перед своим королём. Пятьсот золотых для человека в таком положении – не деньги. Так, мелочь, которой откупаются от лишних вопросов, потому что казна Короны глубока, а другого случая у него не будет.

Брок тогда стоял мрачнее тучи. Стоял и думал о Кае. О том, как тот сейчас идёт к северной пристани и не находит там ничего, кроме пустого причала. И о мужиках думал, которые пошли под расчёт на той палубе, – о Больдо, который поворачивался к нему, ещё не поняв, о Дарио, о…

Мысль запнулась, и Брок ясно почувствовал, как его снова тянет в ту самую воронку, из которой он выбирался последние дни.

– А ну работай, дрянь! – рыкнул он вслух, не открывая глаз.

Он нашарил бутыль, поднёс к губам и сделал пять долгих глотков подряд, не отрываясь, пока в глотке не встало все огнём. Поставить её обратно на столик вышло не с первого раза – донышко звякнуло о край, качнулось, но все таки устояло. Брок опять уронил затылок на спинку и закрыл глаза.

Вот так-то оно лучше. Ушли, ушли, проклятые. Он даже улыбнулся в усы, чувствуя, как жар от нутра поднимается к лицу и ушам, а всё лишнее уходит за стену, где ему и место.

И снова вернулся командор.

Тот говорил тогда долго и складно, будто читал по бумаге, которую выучил наизусть ещё на берегу. Говорил, что служение Короне есть святой долг всякого, в ком течёт кровь Альдории, и что Сердце Владыки – не добыча, а высшая миссия, возложенная волей государя, что человек, исполнивший её, исполнил долг свой сверх всякой меры и через то встаёт вровень с героями былых времён, чьи имена высечены на плитах Соборной площади.

Брок слушал это всё, стоя в подсохшей чужой крови, с меридианами, которые ещё жгло изнутри после огненного контура. Хватило его тогда ровно на одно слово.

– Золото, – сказал охотник хрипло.

Командор замолчал. Поднялся из-за стола, придерживаясь за столешницу, потому что палуба под ним ходила, оглядел их обоих – сперва Лейва, стоявшего у переборки с разбитым плечом, потом его.

– Золото – это первая ступень, охотник, – сказал он. – Полагаю, жизнь твоя после этого дня переменится вся, и ты сам ещё не разумеешь, до какой степени.

Воспоминание истаяло само собой. Следом за ним истаяло всё остальное. Брок сидел в кресле, свесив голову набок, и уже не то дремал, не то проваливался куда-то глубже, потому что не осталось ни картинок, ни голосов, ни лиц – одно тёмное небытие, тёплое и совершенно пустое.

Оттуда его выдернул чужой голос и осторожное прикосновение к плечу.

– Господин. Господин, извольте.

Брок разлепил веки с трудом, будто их прихватило смолой. Старичок стоял рядом, наклонившись, и деликатно, кончиками пальцев, трогал его за плечо, отдёргивая руку после каждого касания.

– Господин, к вам из Серого Дома, – сказал он тихо.

Брок повернул голову к двери.

В проёме стоял человек в сером. Стоял смирно, руки держал перед собой. От него не исходило решительно ничего. Брок сощурился, силясь навести взгляд, и в первое мгновение решил, что это кто-то из писцов, каких за последние дни через него прошло десятка полтора. Потом дошло.

Дознаватель. Только не тот, что дознавал его самого в первый день, – тот был помоложе, с надушенными волосами и с бабьим почерком. Этот был другой.

Старичок подхватил суму, подобрал с пола обрезок нитки, поклонился в пояс, отступая, и выскользнул в дверь боком, обойдя гостя по широкой дуге.

А человек в сером переступил порог и вошёл в комнату.

– Ты кто такой? – просипел Брок, силясь удержать взгляд в одной точке, что удавалось ему плохо. – Серый?

Человек в сером наклонил голову тем коротким движением, которым кланяются не из почтения, а по заведённому порядку, а сложенные перед собой руки развёл в стороны ладонями книзу.

– Прошу простить, что отрываю вас от важных дел, господин, – произнёс он голосом ровным и негромким. – Дело моё много времени не займёт.

– От важных дел, – повторил Брок и хмыкнул. – Ну, чего надо-то? Говори.

Язык ворочался с ленцой, больше всего на свете сейчас хотелось выпроводить этого серого за дверь, сползти пониже и вздремнуть, покуда солнце не свернуло за крыши.

– Дозволите ли пройти?

– Валяй, – сказал Брок.

Он кое-как подтянулся в кресле, упёрся ладонями в бархатные подлокотники и сел ровнее, а потом хлестнул себя по щеке раз и другой. Где-то на дне, под всем этим тёплым и мутным, что залил в него каганатский напиток, шевельнулось знакомое охотничье чутьё и сказало, что разговор выйдет непростым. Дознаватели по домам просто так не ходят, а уж в Корону, к человеку с Солнечной Цепью, тем более. Брок дотянулся до кувшина с водой, стоявшего на столике возле бутыли, поднял его обеими руками и вылил себе на голову, отфыркиваясь и мотая мокрыми усами.

Гость тем временем прошёл через комнату, обогнул кресло по дуге и остановился напротив, шагах в трёх, оказавшись спиной к балкону, отчего лицо его сделалось совсем тёмным на фоне светлого проёма.

– Вижу, устроились вы отменно, – сказал он, оглядев лепной пояс под потолком.

– Ага, – отозвался Брок, всё ещё водя головой по сторонам и пытаясь собрать комнату в одно целое.

– Известно ли вам, господин, в чей дом вы въехали? Кто жил в этой части Короны прежде?

Смысл дошёл не сразу. Брок поднял голову, посмотрел на плывущее перед ним лицо и увидел человека, похожего на серую тень, вставшую поперёк солнечного света. Он вопросительно поднял брови, показывая, что ни имени, ни истории не знает и знать не желает.

– Доводилось ли вам слышать про Ансгара Вечное Дыхание?

– Не доводилось.

– Он держал этот дом при короле Маркусе Четвёртом, – сказал серый, голос у него не переменился. – В своё время был известен всей Короне. Пробуждение Духа, стихия – воздух. Прозвище получил оттого, что после боя на Пепельном броде простоял на коленях над телом брата одно дыхание длиной в четверть часа, и всё это время у него на плечах лежал иней. Государь звал его в личную гвардию, Дом Грифонов сулил ему знамя и три сотни копий. Он отказал обоим и в одну осень распустил слуг, раздал имущество и ушёл на север, в Верхние дубравы, где стоят старые капища. Сказал племяннику, что здешний воздух выпит досуха, а ему потребно место, где ничего не выпито. Больше его не видели. Через двенадцать лет угольщики нашли в тех местах поляну, на которой снег не ложился кругом в тридцать шагов, а по краю круга стояли деревья, вывернутые корнями кверху, и все до одного – комлями внутрь.

– Да? – сказал Брок и потёр мокрое лицо ладонью. – А мне-то это на кой ляд знать?

– Может статься, герою Альдории полезно знать, – ответил серый. – Место, где жил человек, ушедший к Перерождению, держит в себе след. Камень помнит дольше человека. При разумном обхождении такой след даёт немало.

Брок посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно покачал головой.

– Чушь, – сказал он спокойно. – Нет никакого перерождения, уважаемый. Я по Диким Землям хожу с пятнадцати годов, я на своём веку схоронил больше народу, чем ты бумаг исписал, и ни одного перерождённого не видал ни разу, и людей, которые видали, тоже не встречал. Байка это. Для доверчивых. Для тех, кому охота думать, что где-то дальше будет получше, чем тут.

Серый не улыбнулся и не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел. От этого спокойного смотрения Броку сделалось неуютно.

– Свидетельства о достижении этой ступени существуют и внесены в свод, – сказал он наконец. – Три случая за последние четыре века, все три засвидетельствованы Домом Тайных Троп и подтверждены королевской печатью. Верить им или не верить – дело всякого человека, спорить об этом я с вами не стану. Перерождение – ступень мифическая, тут вы правы. Замечу единственно, что все достигшие её пропали без следа, и в моём ремесле такое совпадение принято считать закономерностью, а вовсе не случаем.

Брок сощурился. Голова у него плыла, слова серого доходили с задержкой, будто их несло к нему через воду.

Он помолчал, собирая мысли в кучу.

– Так с чем пожаловал, уважаемый? – сказал он. – Я уж через всех ваших прошёл, и через дознавателей, и через писцов, и через тех, что вокруг ходили да помалкивали. Всё рассказал по десять раз. Сколько ж можно-то?

Серый поднял обе руки ладонями к нему.

– Я здесь вовсе не за этим. Дело ваше закрыто, положение ваше признано, никаких вопросов к вам у Дома нет и не будет. Напротив. Нынче Серый Дом идёт к вам с иной надобностью – просить помощи в том, чтобы либо изобличить, либо подтвердить и поддержать совсем другого человека, который столкнулся с трудностями схожего свойства. Разница та, что у него дела обстоят тяжелее, поскольку заслуги его ничем не доказаны, а побуждения остаются неясны.

– А мои, стало быть, ясны? – Брок хмыкнул и коротко рассмеялся в мокрые усы.

– Ваши побуждения Серому Дому были ясны с первой минуты.

Брок замолчал.

Он и сам не понял бы, отчего эта брошенная ровным голосом фраза так неприятно села ему под рёбра. Вроде и сказано без укора, и лица гость не переменил, а вышло так, будто ему прямо в глаза объявили: с тобой-то всё понятно, ублюдок и предатель, тут и разбираться не в чем.

Только после этого до него начало доходить остальное. Про какого-то человека. В похожем положении.

– Так, погоди-ка. Погоди, – сказал Брок, хмель начал отходить от него, как отходит вода с отмели. – Ты про какого-то человека толкуешь. Верно я разумею?

Он упёрся в подлокотники и стал подниматься. Повело в сторону, он ухватился за спинку, но встал.

– Совершенно верно, – сказал серый. – В столицу прибыл человек с несколькими спутниками.

Чувство поднялось раньше понимания.

– Что за человек? Уважаемый, ты давай уже к сути подбирайся.

Гость кивнул.

– Имя моё Оттон. Оттон Мерк, дознаватель Серого Дома, и я веду его дело. Человек этот утверждает, что знаком с вами весьма близко, и по вашим собственным показаниям выходит, что так оно и есть. Вы упоминали в них некоего кузнеца, имени, однако, не назвали.

– Было дело, – сказал Брок.

– Вот он и есть тот самый кузнец. Проверить это возможно единственным способом – при очной встрече, где вы лично подтвердите либо опровергнете его слова о своих деяниях, побуждениях и заслугах. В частности, о создании оружия, которым был убит морской зверь.

– Кай?

Брок произнёс это имя и услышал собственный голос со стороны. Хмель ушёл разом, будто его и не было, оставив после себя звон в затылке.

– Да. Молодой мастер Кай, – сказал Оттон. – Тот самый, который значится в вашем дознании как ваш товарищ и правая рука грандмастера острова.

– Он здесь?

Оттон кивнул.

Брок сделал шаг назад, нащупал за собой кресло и сел в него тяжело, так что дерево под бархатом крякнуло.

– Вот бесы, – сказал он тихо.

Он посидел, глядя на светлые доски, по которым ползла тень от занавеси, потом поднял голову.

– Какого хрена ему тут надо?

Оттон сделал шаг вперёд.

– Мастер Кай утверждает, что предан Короне. Что устройство власти на острове его разочаровало и близким ему никогда не было. Что агент Короны, посланный на Иль-Ферро перед высадкой флота, разыскал его, склонил к переходу и написал ему рекомендательное письмо за собственной подписью и перстнем. С этой бумагой он и перешёл границу.

Брок молчал.

Всё это никак не желало складываться в одно. Кай здесь. С компанией. Предан Короне. Кай – предан Короне? Завербован агентом? Когда? Тогда, когда его как раз ПЫТАЛИСЬ завербовать и ни черта у них не вышло, потому что он выставил того человека вон вместе с его двумя сотнями золотых, а после ещё и рассказал об этом сам, посмеиваясь. Вот что там было на самом деле. Значит, лжёт. Значит, взял ту бумагу и приберёг. Зачем? Чего добивается?

Мысли лезли одна поверх другой, против его воли и против всего того, что залил в него каганатский напиток. Тут нечисто. Кай так бы не поступил. Он Корону терпеть не может, он короля ненавидит с той самой поры, как Конрад заграбастал Предел и пошёл писать в столицу свои прошения. Он остров бросил. Остров, который каганатская орда сотрёт в пыль ещё до первого снега. Не верю. Кай не я. Он бы так не сделал.

– Господин Брок? – окликнул его Оттон.

– А? – Брок поднял глаза.

– Вижу вашу растерянность, – сказал дознаватель, в голосе у него впервые за весь разговор появилось напряжение.

Мысли скакали. Брок потянулся к бутыли, отпил пару глотков, поставил её обратно и посидел молча, чувствуя, как тепло идёт по глотке вниз и не берёт больше ничего.

Он понимал одну вещь совершенно отчётливо. Сейчас от того, что он скажет этому серому, зависит, чем всё для Кая кончится.

– Ясен пень, растерян, – сказал он наконец. – Да я, уважаемый, попросту охренел.

Он опять поднялся, на этот раз ровнее.

– Вы… как вы изволили выразиться? Охренели? – переспросил Оттон.

Брок сделал несколько шагов к нему.

– Я – да. Охренел от того, что он тут. Потому что…

Он замялся. Голос вышел неуверенным, и он сам это услышал.

– Потому что? – спросил Оттон.

Да потому…

И тут его озарило. Не мыслью даже, а чувством, поднявшимся откуда-то из-под самых рёбер, из того места, где последние дни лежало холодное и тяжёлое ощущение. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что он, Брок, предал. Несмотря на то, что сделал то, что сделал, и на палубе остались шестеро, которых он выбрал сам. Несмотря на то, что он, Брок, последняя сволочь и знает это лучше всех на свете. Он…

– Да потому, уважаемый, как вас там, Оттон, – Брок подошёл к дознавателю совсем близко, так, что тому пришлось чуть отклонить голову, – потому что я чертовски счастлив слышать, что этот хренов Кай здесь!

И Брок расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней, почувствовав, что счастлив на самом деле, до самого сокровенного нутра. И вообще плевать, до чего же паршиво ему будет потом смотреть Каю в глаза.