Текст книги "Системный Кузнец XV (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Служка появился в проёме прежде, чем мерщик успел повторить сказанное. Пожилой мужчина назвал ему имя и должность, велел идти боковым ходом через нижний двор, добавил, что дело касается Верхнего списка, и служка исчез так быстро, что дверь ещё качалась, когда его шаги затихли в проходе. Женщина с дощечкой отложила лист, на котором осталась незаполненная строка с числом, и посмотрела на меня с выражением человека, вынужденного сообщать неприятное.

– Выйдите из круга, мастер Кай. Оставайтесь здесь до прихода поверенного.

Я перешагнул через светлую металлическую полосу и остановился у стены, где камень оказался холоднее воздуха. Женщина принялась сворачивать работу: убрала дощечку в нишу, накрыла чашу с водой полотняным кругом, обошла столбики и провела ладонью по каждому, проверяя остывший металл. Пожилой мерщик собирал бумаги в стопку, выравнивая их постукиванием о столешницу, и всё это делалось в полном молчании, без единого слова между ними, отчего тишина в круглой комнате сделалась плотной и осязаемой.

Ум мой тем временем занялся привычным делом и принялся раскладывать передо мной возможные исходы, начиная с самых скверных. Приостановленная запись превращалась в задержание, задержание уводило меня коридором вниз, спутники оставались в приёмной зале без бумаги на руках, а послезавтрашняя очная ставка в Сером Доме проходила без меня. Я поймал себя на середине этой цепочки и мысленно усмехнулся, поскольку знал за собой такую особенность давно. Голова всегда выбирает худший вариант из возможных, называет его вероятным и предлагает готовиться именно к нему. Наблюдение за самим этим механизмом действовало на меня успокаивающе лучше любого дыхательного упражнения, и я вернулся в круглую комнату целиком: холодный камень под лопатками, запах горелого масла, слабый гул из глубины башни, стук бумаг о столешницу.

За дверью раздался тонкий встревоженный треск. Пых сидел там уже слишком долго и явно успел отвыкнуть от одиночества за дни, проведённые на плече Ульфа. Треск повторился настойчивее, потом послышалась короткая возня, и служка у входа сказал зверьку нечто примирительное, получив в ответ высокий обиженный писк.

– Замеров больше не будет? – спросил я.

Пожилой мерщик поднял голову от бумаг.

– Круг закрыт.

– Тогда я заберу своего зверя. Он там один и волнуется.

Мужчина отвлёкся от стопки листов, коротко кивнул и снова опустил взгляд, показывая всем видом, что вопрос его сейчас занимает меньше всего на свете. Я поблагодарил, вышел в проход. Пых поднялся в корзинке на задние лапы задолго до того, как я протянул руку. Он взбежал по рукаву на плечо одним движением, устроился у шеи, обвил лапы хвостом и притих, обдавая кожу теплом. Отчитывать меня за оставление он видно передумал, ограничившись коротким укоризненным треском в ухо.

Я вернулся к стене и позволил себе честно признать одну вещь. Сколько бы весёлого спокойствия я ни изображал с самого утра, этот город выбил меня из равновесия основательно. Замер должен был занять минут десять и закончиться биркой на шнурке, а вместо этого лист Верхнего списка лежал на столе без числа, и путь, ради которого мы прошли море, Вольные Города и пограничную заставу, рисковал остановиться в круглой комнате без окон прежде, чем успел начаться.

Значит, поверенный Грифонов. Дом Грифонов держал в столице военную часть любого дела, и человек, приставленный им к Верхнему списку, приходил сюда ради воинского учёта. Разговор пойдёт о службе, о призыве, о том, где меня искать в час, когда столице понадобится тот, кто способен переломить ход схватки. Возможно, случится и нечто такое, чего я предвидеть сейчас никак не могу. Держаться следовало выбранной линии и не сходить с неё ни на шаг: я кузнец, сила моя живёт в металле, городу от моего молота будет больше пользы, чем от моего места в строю.

Честность требовала признать и обратную сторону этой линии. Ремесло ремеслом, а восьмая ступень с плотностью у порога девятой годится для любого применения, о котором её обладатель захочет подумать. Сила не разбирает, кто перед ней стоит, и слепок её на воде круга прочтёт всякий, кто хоть немного разбирается в подобных вещах. Ставку в разговоре сделают именно на это, и делать её будут умело.

Дверь отворилась.

Вошедший оказался человеком лет сорока пяти, среднего роста, сложенным сухо и плотно, с той экономной посадкой головы на шее, которая появляется у людей, много лет носивших наплечники. Чёрный плащ с бурой подкладкой он снял ещё в проходе и держал перекинутым через локоть, оставшись в тёмном кафтане без украшений, если не считать нашитого на груди грифона, вышитого чёрной нитью по чёрному сукну и заметного лишь под прямым светом. Лицо у него было длинное, гладко выбритое, с глубокими складками у рта и с глазами настолько неподвижными, что по одному этому лицу заранее читалась скупость на слова. Ци он держал свёрнутой плотно, седьмая ступень ощущалась в моём восприятии ровным слоем.

Я коротко кивнул.

Он ответил тем же и двинулся вокруг меня, разглядывая плечи, кисти рук, посадку ступней, шею, и делал это с внимательностью человека, выбирающего лошадь на осеннем торгу. Пых на моём плече вжался в воротник и умолк.

– Докладывайте, – сказал он мерщику.

– Восьмая ступень подтверждена, – начал пожилой мужчина. – Плотность потока стоит в верхней половине разряда и вплотную подходит к порогу девятой. Внутреннее восстановление идёт через костную циркуляцию и сохраняет напор при внешнем оттоке, чего наша установка прежде не встречала. Стихийный состав двойной. Огонь ведущий, Инь идёт вторым слоем, причём слои эти не сталкиваются, а держатся в одном круге, отчего вода приняла форму купола вместо обычной ряби. Спиральный столбик дал обратный отклик без нового импульса с моей стороны и замкнул кольцо у основания.

– Дальше.

– Отклик пришёл рывком. – Мерщик помолчал, подбирая слова. – При замере обычного ремесленника поток растекается ровно и мягко, поскольку человек всю жизнь вливал его в металл и в живое существо им не бил. Здесь круг получил короткий собранный толчок, который тело выдало само, без воли хозяина, как рука отдёргивается от огня. Такое приходит от многолетнего боевого применения. Записан он кузнецом, и я в кузнечном его умении не сомневаюсь. Только этой силой он работал далеко не по одному лишь железу.

Поверенный хмыкнул. Звук вышел коротким и сухим, а в неподвижных глазах его при этом что-то зажглось, будто внутри повернули маленький винт. Он прошёл к стене, взял стоявший там табурет, поставил его посреди комнаты возле погасшего круга и оглянулся на мерщиков.

– Оставьте нас.

Пожилой мужчина посмотрел на меня, женщина посмотрела на меня, и оба вышли молча, притворив за собой дверь.

Человек этот устроился на табурете основательно, положил ногу на ногу, сцепил пальцы на животе и откинул голову чуть назад, чтобы смотреть на меня снизу вверх без неудобства для шеи. Плащ он опустил на колено, бурая подкладка легла складкой, единственным цветным пятном во всей этой серой комнате. Глаза у него блестели блеском, что появляется у человека, добравшегося наконец до занятного дела после долгой череды однообразных.

Напряжение в круглой комнате висело плотно и неприятно, и всё во мне отзывалось на этот взгляд коротким инстинктивным сопротивлением, поскольку так смотрят на предмет, который предстоит взвесить, оценить и приспособить к чужой нужде. Я позволил этому чувству побыть внутри и посмотрел на человека внимательнее. Передо мной сидел служащий, много лет исполняющий одну и ту же обязанность – обязанность эта досталась ему такая, что всякий проходящий через его руки чувствует себя товаром. Работа у него была именно такой, и вины его в этом я не находил.

– Ролан Вехт, поверенный Дома Грифонов при Верхнем списке, – сказал он, в скупом голосе, при всей отрывистости, звучала настоящая учтивость. – Я здесь ради трёх вопросов, мастер Кай. Отвечайте на них так пространно, как вам будет угодно. Чем полнее ваш ответ, тем лучше для вас, поскольку краткость оставляет в бумаге пустые места, а пустые места после заполняют посторонние люди по собственному разумению.

– Хорошо, – ответил я. – Мне скрывать нечего. Спрашивайте.

Он кивнул и несколько мгновений собирал первый вопрос, будто складывал его из готовых частей.

– Где вы получали воинскую выучку и в каких сражениях участвовали? Опишите свой боевой опыт.

Я замолчал.

Внутри у меня в тот же миг развернулась вереница картин, которые я много лет держал сложенными и перевязанными, как старые чертежи в дальнем углу мастерской. Обледенелый гребень стены Чёрного Замка и Ржавый Бес, поднимающий кувалду над моей головой. Частокол Верескового Оплота, серый хитин, лезущий через край, и гвизармы, уходящие в брюха. Пыльная седловина Иль-Ферро, где Сольфар вышел из горы, и два «Жала» в моих руках. Каверна Маэстро Ферро. Каждая из этих картин тянула за собой имена, названия и обстоятельства, и каждое из этих названий в комнате Дома Сильных начинало жить собственной жизнью. Вересковый Оплот вёл прямиком в Каменный Предел, откуда я бежал под чужим именем от людей Мариуса Костолома. Иль-Ферро означало оборону вражеского острова против кораблей той самой Короны, к которой я нынче просился под руку.

Круг воли моей не читал и историй моих не знал. Обо всём случившемся мог рассказать один лишь я, и рассказывать имел право теми словами, какие сам сочту нужными. Эта мысль придала мне устойчивости.

Я сделал полшага вперёд.

– Я кузнец. Воинской выучки у меня нет вовсе. Драться меня никто и никогда не учил, потому что дело это от меня далеко и близким мне так и не сделалось.

– И всё же круг показал иное, – произнёс Вехт. – Опыт у вас имеется, причём опыт частого и плотного выброса Ци в схватке.

– Позвольте сказать об этом как ремесленник. – Я говорил спокойно и негромко. – Я много лет работаю с металлом и с рунами, знаю, как ложится вязь, как ведёт себя амальгама и отчего один и тот же знак в разной оправе даёт разный отклик. Всякая рунная работа зависит от чистоты носителя, от геометрии русла и от состояния того, кто в неё входит. Утверждать наверняка, что именно показывает такая вязь, я поостерёгся бы даже у собственной наковальни, где сам всё вырезал своей рукой.

Он прищурился, и на длинном лице его впервые проступило нечто похожее на удовольствие.

– Круг этот стоит здесь сто шестьдесят лет, мастер Кай, и заложен по началам, что достались нам от Строителей. Люди те понимали в устройстве потоков поболее нынешних. За все годы он ошибся дважды, причём в обоих случаях виною был сор в чаше. – Он помолчал. – Стало быть, вы утверждаете, что боевого опыта у вас нет?

– Боевой опыт я отрицать не стану, – сказал я. – Он у меня есть. Только величина его далеко не такова, какой её здесь рисуют. Человек, полезший в схватку без выучки, обыкновенно кончает жизнь в первой же схватке, и вам это известно лучше моего, поскольку вы служите при Доме, который такой выучкой и занимается.

Я улыбнулся ему, глядя в неподвижные глаза.

Вехт хмыкнул.

– Отсутствие обучения бывает лишь на словах. – Он повёл ладонью, будто отодвигая мою улыбку в сторону. – Я прочёл вашу запись перед тем, как войти. Отец ваш числится потомственным охотником. Арвальд, если память мне служит. Человек, судя по всему, крепкий и уважаемый. Вожак.

Внутри меня что-то шевельнулось оттуда, где давно уже стояла тишина. Мальчишка, который носил это имя как единственное своё богатство, отозвался вдруг очень отчётливо, и вместе с ним поднялась вся та смесь гордости и горечи, которую я считал давно улёгшейся. Она жила во мне до сих пор тихо, не тревожа, пока чужой человек не назвал имя вслух.

– Отец ушёл, когда я был ребёнком, – сказал я. – Передать мне он ничего не успел. После его смерти охотники Оплота отказались иметь дело с пустышкой, каковой меня признали у Обелиска. Себя я нашёл в кузнечном ремесле.

– Пустышкой, – повторил Вехт. – Занятное слово для человека, который стоит нынче в этой комнате, и круг под ним показывает подход к девятой ступени.

Я усмехнулся, усмешка вышла горькой.

– Для меня самого это долго оставалось загадкой. Правда состоит в том, что дыхание Ци и чувство потоков пришли ко мне у наковальни. Дар мой раскрылся в железе, и оттуда же пошла копиться Закалка.

Он кивнул. Кивал он долго, опустив подбородок и глядя куда-то в погасший круг, по этому кивку я понял, что ответ мой пришелся ему в нужное место.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – Вернёмся к вашему опыту.

– Разумеется. – Я подобрал слова заранее. – Мир суров, и мне доводилось применять свою силу против живых существ, желавших моей смерти. Впервые это случилось в Вересковом Оплоте, в Каменном Пределе, когда на поселение вышел рой падальщиков. Скверна из глубин тогда только набирала силу, и мы держали частокол тем, что успели выковать. Я защищал деревню, в которой вырос.

– Дальше.

Я внутренне выдохнул, поскольку он прошёл мимо Оплота, не задержавшись.

– Дальше я работал кузнецом в Чёрном Замке. Из гор поднялось существо, которое звали Матерью Глубин, и при подходе к городу оно помутило рассудок людям в стенах. Один человек, мастер Брандт, потерял себя окончательно. По Закалке он стоял выше меня на несколько ступеней, а после помрачения сделался сильнее прежнего. Я принял бой и почти его проиграл. Спасло меня то, что охотник по имени Йорн достал ядро твари. Едва ядро погасло, Брандт лишился чужой силы и способности драться.

– Отчего этот мастер напал именно на вас? – Голос Вехта остался ровным, и в этой ровности я услышал, что он видит недосказанное.

Я застыл на короткое мгновение и тут же взял себя в руки.

– Оттого что при жизни своей человеческой он меня крепко не любил. Помрачение сняло с него последнее, что удерживало, и он пошёл к тому, кого ненавидел.

Вехт молчал. Он отвёл глаза в сторону, обдумывая услышанное, и по лицу его прошла та работа мысли, которую я привык видеть у людей, складывающих чужой рассказ с чем-то уже известным им самим. Потом он снова посмотрел прямо.

– Что было после?

Я понял, что за минуту наговорил боевого опыта на целый послужной список, и понял ещё, что останавливаться поздно.

– После того боя я остался с разорванными меридианами. Главное же, у меня встала пробка в Нижнем Котле, и доступ к силе закрылся полностью. Пять лет я прожил без Ци, деревенским кузнецом на южном побережье, и ковал рыбакам крючья.

– А затем вдруг девятая ступень, – обронил Вехт сухо, в сухости этой скользнула откровенная насмешка.

– Восьмая, – сказал я, улыбаясь, поскольку видел этот приём насквозь. – Затем был Иль-Ферро. О том, что случилось со мной на острове, вам должно быть известно, если вы успели пробежать мой лист глазами.

– Да-да-да, – быстро проговорил он и повёл ладонью. – Хорошо. Отвечаете вы складно, и складность ваша держится на логике. Больше мучить вас этим не стану. Выходит из всего сказанного, что силу свою вы применяли для защиты, что всякая схватка давалась вам тяжело и что боя вы никогда не искали.

– Именно так.

– Хорошо, – повторил Вехт. – Хорошо.

Он поднялся с табурета неторопливо, оправил кафтан и подошёл ко мне вплотную, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Снизу вверх он смотрел долго, а в неподвижных глазах его я не увидел ни угрозы, ни любопытства.

– Доводилось ли вам убивать человека? – спросил он тихо.

Я сглотнул прежде, чем успел себе это запретить.

Сперва внутри осталось пусто, а потом поднялось то самое: тесная каверна в горе, чужая шея под моей ладонью, шипение кожи и запах палёного мяса, тело, сползающее по стене кучей. Следом за картиной пришёл трезвый расчёт. Ответ мой мог попасть в книгу и повлиять на всё дальнейшее, а умолчание выглядело удобным. Только в этом городе жил Брок, герой Альдории с королевской цепью на шее, и Брок знал о той ночи в штольне всё до последней подробности. Одного его слова хватило бы, чтобы поймать меня на лжи перед Домом Грифонов и Серым Домом разом.

– Да, – сказал я. – Единожды.

– Что вы почувствовали?

– Я почувствовал удовлетворение от того, что сумел защитить себя и своих людей.

Голос мой прозвучал ровно и сухо, но всё же внутри поднималось раздражение, поскольку человек этот лез туда, куда посторонним ходу нет. Делал он это со спокойствием мастера, разбирающего чужой механизм.

– Ци ваша пришла в движение, – заметил Вехт, чуть склонив голову. – Вы раздражены. Ярость там стоит такая, какой хватило бы на берсерка, и лёд её держит.

– Всё верно, – ответил я, стараясь говорить спокойно.

Он молчал, глядя мне в глаза, молчание это тянулось долго. Пых на моём плече не издавал ни звука.

– Вы защищали себя, – произнёс он наконец очень медленно, будто вёл резцом по мягкому металлу и следил за каждой крупицей. – Готовы ли вы сражаться и убивать за Альдорию, если того потребуют Корона и ваш правитель?

– Это второй вопрос? – спросил я.

– Это третий, – сказал Вехт. – Я решил, что задать его следует прежде остальных.

Глава 14

– Защищать Альдорию по одному лишь приказу я не обещаю, – ответил я после короткого раздумья, удерживая взгляд Ролана Вехта. – Корона для меня пока остаётся именем на бумаге, а правителя своего я видел только на монетах. Клятва в таких обстоятельствах выйдет пустой, и вы первым услышите пустоту в моих словах. Я стану защищать людей и место, которые признаю своими, и тогда пойду до конца, поскольку иначе жить не умею. В Соль-Арк я пришёл ради ремесла, и мой молот принесёт Короне куда больше пользы, чем кулаки. Такой ответ у меня есть. Другого сегодня дать не могу.

После моих слов в Весовой стало так тихо, что я услышал, как потрескивает фитиль ближайшей лампы. Пламя тянулось вверх тонким жёлтым язычком, возле обгоревшего края собиралась капля масла, и даже Пых замер у меня на плече, втянув усики. Ролан Вехт продолжал смотреть мне в лицо с неподвижностью человека, который будто уже услышал главное, теперь же проверял, не начну ли я торопливо смягчать сказанное. Желание добавить несколько удобных слов возникло почти сразу. Я позволил ему пройти и раствориться. Всё, что следовало сказать, уже прозвучало, а попытка поправить собственный ответ превратила бы его в плохо подогнанную заплатку.

Вехт разомкнул пальцы, лежавшие на животе, потёр большим пальцем костяшку другой руки и медленно отступил на шаг. По его лицу всё ещё невозможно было понять итог, однако тяжесть в комнате ослабла, словно кто-то приоткрыл заслонку над очагом и дал жару уйти в трубу.

– За двадцать лет при Верхнем списке я выслушал достаточно людей, присягавших без запинки, – произнёс он, подходя к столу мерщика. – Они называли Корону матерью, короля отцом, а себя его верными псами, готовыми лечь под копыта по первому слову. Через год один из таких торговал сведениями о караулах. Другой исчез вместе с жалованьем своей сотни. Гладкая присяга часто стоит дешевле медяка, поскольку человек заранее выучил её ради того, чтобы получить нужную бумагу. Ваш ответ способен доставить хлопоты писцам, зато мне с ним работать легче.

Он придвинул лист Верхнего списка и взял перо. Чернила легли густо, с блеском, и я видел перевёрнутые строки, хотя разобрать почерк с моего места не мог. Вехт писал медленно, останавливаясь после каждой фразы, будто проверял вес слов прежде, чем оставить их в книге. Закончив, он окликнул мерщика и помощницу. Они вошли, подошли к нему. Он повернул лист к мерщику и прочёл запись вслух, сверяя её с результатом Весовой:

– Восьмая ступень, верхний порог. Внутреннее восстановление особого типа. К строевой службе расположения не проявляет. Ценность для Короны ремесленная, чрезвычайная. Воинский учёт сохраняется по общему уложению Верхнего списка.

Последняя строка была ожидаемой. Полной свободы город мне всё равно давать не собирался, но теперь я хотя бы видел длину цепи, которую он пытался закрепить на моей ноге. Она позволяла дойти до мастерской и встать у собственного горна. На первое время этого хватало.

Я ждал подвоха почти с той минуты, когда переступил порог Дома Сильных, представляя себе чиновника, который услышит лишь слово «восьмая» и сразу начнёт прикидывать, в какой отряд меня удобнее поставить. Вместо такого человека я встретил усталого профессионала, хорошо знавшего цену лёгким клятвам. Утром похожее чувство возникло в кабинете Оттона Мерка. Дважды за один день казённая оправа раскрывалась, и внутри обнаруживался человек, любящий своё дело достаточно сильно, чтобы видеть собеседника по-настоящему. Соль-Арк всё ещё давил камнем и бумагой, однако давление перестало казаться безликим. У каждого стола сидел кто-то живой, со своим опытом и своим мерилом правды.

– Кажется, вы пропустили второй вопрос, – сказал я, когда Вехт вернул перо в чернильницу. – Сначала их было три. Про опыт вы спросили, затем сразу перешли к готовности служить Короне. Или вопрос об убийстве считался вторым?

Вехт снял со спинки табурета плащ и расправил бурую подкладку ладонью.

– Вопросов к вам будет много, мастер Кай, и сегодняшний разговор составляет лишь начало. Железный Кулак уже держит ваше дело у себя. Дом Грифонов теперь тоже знает ваше имя. Вскоре о вас узнают люди, чья обязанность начинается там, где заканчивается городская стена. Отвечать придётся в подходящее время и в подходящем месте. Сегодня я услышал достаточно, чтобы ваша запись получила число, а вы – бирку.

Слова прозвучали буднично. Оттого предупреждение ощущалось серьёзнее. Вехт явно не пытался напугать меня будущими допросами; он сообщал порядок, по которому жил этот город, и в этом порядке человек моей ступени уже не мог раствориться среди трёхсот тысяч жителей. Я кивнул, принимая сказанное, после чего пожилой мерщик поставил под записью свою подпись, помощница добавила знак Весовой, а Ролан Вехт приложил к бумаге тяжёлую печать Дома Грифонов. Металл ударил по столу глухо, и звук прошёл по круглой комнате короткой волной.

– Теперь в залу, – сказал мерщик. – Писец завершит запись и выдаст бирку. Поверенный обязан присутствовать до окончания всех действий по Верхнему списку.

– Обязан, – подтвердил Вехт с выражением человека, которому устав только что напомнил о лишней четверти часа жизни. – Потому идёмте, мастер. Ваш зверь уже прожёг взглядом половину моих пуговиц, и мне любопытно увидеть, как столичные писцы станут вписывать его в закон.

Пых действительно следил за ним с предельным вниманием. Услышав, что речь идёт о нём, зверёк поднялся на задние лапы и издал сухой треск. Вехт ответил ему сдержанным кивком, словно перед ним находился ещё один практик Верхнего списка, после чего открыл дверь и первым вышел в узкий проход.

В приёмной зале люди по-прежнему ждали у оград. Малый список продвинулся едва заметно, Средний продолжал жить своей неторопливой жизнью, и только правый стол пустовал. Наше появление снова собрало взгляды, а присутствие поверенного Грифонов заставило писцов распрямить спины. Тот, который начинал мою запись, принял лист обеими руками, прочёл заключение, сравнил подписи и достал из-под стойки узкую металлическую пластину. Бирка была величиной с два сложенных пальца, края её закруглили, а в верхней части пробили отверстие под шнурок. Писец уложил пластину на малую наковаленку, выбил несколько знаков тонкими штемпелями и протянул её женщине за соседним столом, которая покрыла углубления тёмным составом. Через несколько мгновений моё имя и отметка Верхнего списка стали видны даже издали.

– Носить при себе постоянно, – зачитывал писец, пока женщина сушила состав над лампой. – При перемене жилья известить квартального до следующего боя Часов. При выходе из города предъявлять у ворот. В период военного положения являться в Дом Сильных один раз за полный месяц для подтверждения места пребывания. Утрата бирки требует немедленного заявления. Умышленное сокрытие утраты рассматривается как уклонение от учёта.

Он говорил тем ровным голосом, каким люди читают один и тот же текст по сотне раз, затем положил готовую пластину перед собой и перевёл взгляд на Пыха.

– Теперь фамильяр. Углевик огнистый, окрас пламенный, кличка Пых. Владелец Кай из Верескового Оплота, Верхний список. Ответственность владельца распространяется на всякое нарушение городского закона, совершённое зверем, а также на вред, причинённый фамильяру по недосмотру владельца.

– Ему все-таки тоже положена бирка? – спросил я, вспомнив прежний разговор.

– Положена, – ответил писец. – Зверю её вешать не требуется. Владелец носит обе. Закон исходит из того, что фамильяр не умеет предъявлять бумагу караулу.

– Этот, может статься, сумеет, – заметил я. – Только брать её обратно откажется.

Писец пропустил замечание мимо ушей и достал вторую пластину, размером в половину первой. На ней появился знак духовного зверя и короткая запись с именем владельца. Вехт стоял возле стойки, держа плащ на локте, и наблюдал за работой с первым проблеском развлечения в неподвижных глазах.

– Я ещё хотел уточнить владельца, – сказал я. – Большую часть времени Пых проводит с Ульфом, который ждёт нас снаружи. Он его кормит и понимает лучше всех.

– Какой разряд у названного Ульфа? – спросил писец.

– Ступени у него нет.

– Владеть фамильяром он по закону не может. Духовная тварь записывается на практика, способного удержать её силой собственной Ци в случае помрачения ядра. Человек без Закалки может считаться смотрителем при звере. Ответственность всё равно останется на вас.

Пых в этот миг показательно раздулся на моём плече, шерсть его налилась багровым светом, а из кончика хвоста сорвалась искра. Она легла прямо на ведомость и прожгла возле строки маленькую круглую дыру. В воздухе запахло подпалённой бумагой. Писец посмотрел на дымящийся край, взял щепоть песка и засыпал прожжённое место, сохранив прежнее выражение лица.

– Впишем как первое предупреждение фамильяру, – сообщил он после короткого раздумья. – Последующие повреждения казённых ведомостей облагаются платой за новый лист.

Ролан Вехт кашлянул в кулак. По тому, как дёрнулась глубокая складка возле его рта, я понял, что кашель прикрывал смех. Пых же уселся с видом существа, полностью удовлетворённого итогом первого знакомства с городской властью.

Писец выбил на малой бирке последний знак, вытер металл тряпицей и положил обе пластины рядом. В этот момент из боковой двери вошёл караульный, несущий свёрток с Древним Духовным Камнем. Следом за ним появились двое практиков, которых я видел в Малом списке: один носил кожаную куртку торговой охраны, второй пришёл в простой рубахе с вышитым знаком мельницы. Оба выглядели озадаченными тем, что их внезапно позвали свидетельствовать возврат чужого имущества.

Писец развернул опись, сверил узел на ткани и показал печать присутствующим. Караульный разрезал шнур, раскрыл свёрток, и прозрачно-голубой кристалл лёг на серое полотно. Оранжевые прожилки внутри дрогнули под светом ламп. Охранник торговцев тихо присвистнул и тут же сделал вид, что просто прочищал горло.

– Артефакт духовный, стихийный состав двойной, – прочёл писец. – Внешних повреждений при сдаче не установлено. Состояние при возврате соответствует состоянию при приёме. Свидетели подтверждают целостность упаковочной печати.

Оба практика по очереди коснулись края листа и назвали свои имена. Писец внёс их в нижнюю строку, после чего подвинул камень ко мне. Я взял кристалл и ощутил знакомое течение под гладкой поверхностью. Холодная глубина откликнулась на Огонь в моих каналах, и Очаг Равновесия принял этот отклик спокойно.

– По военному уставу опись артефакта данного разряда направляется в Дом Тайных Троп, – добавил писец тем же будничным тоном, словно сообщал о цене чернил. – Копия останется в хранилище Дома Сильных. При отчуждении вещи владелец обязан уведомить квартального либо ближайшую палату учёта.

Я завернул камень и убрал под рубаху.

– Понятно.

Внутри это короткое слово отозвалось тяжестью. Ещё утром кристалл существовал только для меня и моих спутников. Теперь у него появилась строка в казённой ведомости, а строка уже отправлялась в Дом Без Окон. Бумага Соль-Арка обладала собственной жизнью: покидала один стол, проходила через чужие руки и открывала двери людям, которых владелец записанной вещи никогда не видел. Камень следовало поглотить при первой безопасной возможности. Любопытство Тайных Троп могло принять любую форму, и ждать, пока оно постучит в дверь гостевого дома, я не собирался.

Свидетелей отпустили. Писец занялся окончательным заполнением книги, а я повернулся к Вехту, который уже накинул плащ на плечи и собирался уходить.

– У меня остался вопрос, связанный с городским запретом на применение Ци. Работа у горна подпадает под него? Я вливаю силу в металл, иногда веду поток через рунные русла. Для мастера моего направления это часть ремесла.

Вехт задержался возле боковой двери и посмотрел на меня с живым профессиональным интересом, который прежде появлялся у него только во время доклада мерщика.

– Закон смотрит на направление потока и место его завершения. Когда Ци входит в заготовку и остаётся внутри металла, действие считается ремесленным. Когда поток покидает рабочее место и воздействует на человека либо городское имущество, начинается применение силы. Помещение при этом должно иметь цеховое дозволение, где указывается характер ремесленных техник. Для практика Верхнего списка требуется отдельная отметка о работе с плотными потоками. Мастерская должна быть тоже соответствующего порядка и категории.

– Значит, в арендованном сарае я пользоваться Ци у горна не смогу.

– Сможете, если желаете получить обвинение в устройстве незаконного места духовной практики, – сухо ответил Вехт. – Мастерская должна быть зарегистрирована. Цех обязан осмотреть горн и внести ваши способы работы в дозволение. После этого металл можете насыщать в пределах двора. За всякий выброс за границы двора спросит Железный Кулак.

Он кивнул на прощание и скрылся за дверью.

Один вопрос решился и тут же поднял следующий. Чтобы легально ковать с Ци, мне требовался собственный двор. Для двора требовалось дозволение цеха. Без дозволения моё ремесло лишалось большей части того, что делало его моим. Соль-Арк успел связать горн с бумагой прежде, чем я нашёл сам горн, и от этой мысли хотелось рассмеяться. В здешнем городе даже огню полагалось сперва отметиться у писца.

Мне передали две бирки и заставили расписаться в книге. Я убрал пластины в кошель, прижал ладонью камень под рубахой и отошёл от стойки, освобождая место следующему человеку. Только теперь удалось оглядеть залу целиком.

Эйра и Торн всё ещё находились возле ограды Среднего списка. Торн стоял у столба, придерживая перевязь, а Эйра разговаривала с писцом. По напряжению её плеч я понял, что разговор ходит по кругу. Писец задавал вопрос, Эйра отвечала, после чего тот листал книгу и возвращался к уже сказанному. Когда я подошёл ближе, он в третий раз спросил, кто допустил её к горну на Штормовой Гряде и на каком основании женщина получила право на кузнечное ремесло.