Текст книги "Системный Кузнец XV (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Я улыбнулся ему. Улыбка вышла спокойная и тёплая, без всякого усилия с моей стороны.

Со мной что-то произошло за последние недели, и я понимал это очень ясно, сидя на жёстком стуле в подземном ярусе Серого Дома. Прежде мне пришлось бы держать лицо, следить за голосом и выстраивать каждое слово. Теперь слова шли сами, покой шёл вместе с ними, а моё присутствие давно уже ощущалось в этой каморке от пола до свода, заполняя её целиком, обтекая стол, подсвечник, стопку бумаг и самого дознавателя, будто в комнате медленно поднималась тёплая вода.

Глава 5

Молчание затянулось. Оттон снова опустил голову к бумагам, повёл ладонью по краю верхнего листа, разгладил его большим пальцем и принялся тереть чернильное пятно возле ногтя тем же самым движением, которое я уже успел заметить дважды. Потом хмыкнул. Через несколько мгновений фыркнул себе под нос, коротко и почти беззвучно, и я окончательно уверился в том, что эти звуки принадлежат ему так же прочно, как седина и серый кафтан. Что он навярняка издаёт их наедине с собой над каждой бумагой, и что за тридцать лет никто ни разу не сумел по ним ничего прочесть. Меня это забавляло. Я поймал себя на улыбке, которую даже не стал прятать.

И всё-таки где-то под этим весельем шевельнулось беспокойство. За хмыканьем и фырканьем угадывалась работа, идущая внутри. Мне представилось на мгновение, что итогом этой работы окажется решение, которого я предвидеть не в состоянии. Я задержал эту мысль перед собой и рассмотрел её. Мысль оставалась мыслью. Страх умеет строить целые крепости из одного чужого вздоха, человек потом сражается с этими крепостями всю жизнь, ни разу не проверив, стоят ли они на земле на самом деле. Передо мной сидел живой человек, которого мои слова заинтересовали и одновременно насторожили, и он сейчас искал подвох во всём, что я успел произнести, поскольку именно за поиск подвоха ему платили жалованье. Разумнее всего было оставаться открытым к любому его шагу.

– Знаете, вы мне импонируете, молодой человек, – произнёс наконец Оттон, не поднимая головы. – Именно так, импонируете, и слово это я выбираю с полным пониманием его значимости. Есть в вас нечто, что я с радостью приобрёл бы для себя, если бы подобные вещи покупались за золото либо выслуживались годами. И речь у меня идёт вовсе не о силе, которой вы, вне всякого сомнения, обладаете; о силе мы с вами поговорим чуть погодя, поскольку без этого разговора бумаги я вам не выправлю.

Он поднял глаза, я увидел, что взгляд у него переменился. Прежняя водянистая мягкость ушла вглубь, а на её месте проступило нечто иное, тёмное и сосредоточенное, похожее на голод человека, который годами держал себя на скудном пайке и вдруг почуял запах горячей еды. Так смотрят одержимые одной мыслью, которую они привыкли скрывать от домашних, от сослуживцев и от самих себя. От этого взгляда в тесной комнате словно убавилось воздуха, а свечи сделались заметно ярче.

– Я говорю о вашем спокойствии, – продолжил он. – О той основательности, с которой вы сидите на моём стуле. Весь мир со всеми его страстями и угрозами вы принимаете как нечто ненастоящее, недостойное ваших тревог, и принимаете вы это не напоказ, поскольку напоказ у меня здесь держатся полторы минуты, а после начинают потеть.

Он замолчал, разглядывая меня, в уголках его губ обозначилась едва заметная улыбка.

– Но дело не только в этом, – сказал он тише. – Вы умеете быть честным даже тогда, когда лжёте. И происходит это оттого, что вы каким-то образом сумели понять, что между враньём и правдой разница гораздо меньше, чем принято думать в моём ремесле.

Я смотрел на него и постепенно понимал, что человек этот видит куда больше, чем мне показалось вначале. Внутри всё замерло на секунду, будто в кузне разом остановились мехи и вообще вся работа. Мыслей у меня не было. Я просто слушал.

Оттон поднялся. Делал он это долго. Стул отодвинулся со скрипом, дознаватель выпрямился настолько, насколько ему позволяла спина, оставшись слегка согнутым в плечах, словно годы за этим столом придали его телу форму, повторяющую наклон над бумагой. Он сделал несколько шагов к стене, постоял там боком ко мне, разглядывая серый камень с расстояния вытянутой руки, а затем повернулся.

– Дознаватель обязан допытываться до правды, – сказал он. – Так записано в уставе Дома, так мне говорили в тот год, когда я впервые сел за подобный стол, так я и сам говорю новичкам, которых ко мне присылают на выучку. Однако вы, полагаю, уже заметили, что я такой же человек, как и все прочие. Правда важна для меня далеко не всегда. Существуют вещи ценнее её. Допустим, у вас имеются теневые мысли, вредные и опасные для столицы либо для конкретных людей, которые ею управляют. Допустим. Значения это имеет немного, поскольку меня занимает вовсе не то, чего вы хотите и что задумали в дороге, а единственно то, что вы станете делать здесь на самом деле и какую ценность будете представлять для Короны и для Серого Дома.

Я слушал его слова, которые настораживали меня всерьёз, потому что звучали они так, будто он читал по написанному то, что я спрятал глубже всего. Пауза мне понадобилась в основном для того, чтобы напомнить себе одну простую вещь. Фразы эти годились кому угодно. Их можно было произнести перед купцом, скрывающим недоимку, перед посланником с двойным поручением, перед беглым монахом, и каждый из них услышал бы в них своё собственное тайное дело, вдруг названное вслух. Приём. Хороший, отточенный годами приём, рассчитанный на неосознанную реакцию человека, которого он застаёт врасплох. Знанием тут и не пахло.

Оттон смотрел на меня внимательно, и я видел, чем он занят. Он следил за моим лицом, за глазами, за тем, как лежат мои руки на коленях и как поднимается грудь при вдохе, следил с той же самой сосредоточенностью, с которой я сам слежу за цветом металла в горне. От понимания этого мне сделалось легко. Я улыбнулся ему, по-доброму и без всякой насмешки.

– Вы совершенно правы, почтенный, – сказал я. – Важно то, что человек сделает на самом деле. Беда единственно в том, что знать этого заранее не дано ни мне, ни вам, ни кому бы то ни было ещё, включая тех людей, которые управляют столицей. Такова жизнь, и законы её нам не подчиняются. Энергия в мире течёт по собственному умыслу, и хотя нам постоянно кажется, будто мы управляем событиями, по правде события управляют нами. Я собирался прожить свои годы деревенским кузнецом у моря и ковать рыбакам крючья до старости. Спросите, где я оказался.

Оттон едва заметно нахмурился, и причина этого была мне понятна. Я держался спокойно и говорил слова, которые его собственных слов не подтверждали и не опровергали, оставляя ему пустое место там, где он рассчитывал нащупать опору.

– Что вы хотите сказать, мастер? – спросил он.

Я поднялся со стула.

– Хочу сказать, что вам нет смысла меня опасаться. Я пришёл сюда по своей воле. Или же путь привёл меня сюда сам, и границу между этими двумя вещами провести невозможно, сколько ни старайся. Если у вас есть конкретные вопросы, задавайте, я отвечу на каждый настолько честно, насколько сумею. – Я помолчал мгновение и добавил: – Вы мне тоже приятны, почтенный Оттон. Мне видится в вас хороший семьянин, из тех, кого дома ждут и кому дома рады. И работу свою вы всё-таки любите, просто вам давно не попадалось задачи, которая держала бы вас достаточно долго в этом интересе. А нынче утром вам попалось на глаза нечто, чего вы прежде не встречали, и это вас заинтересовало. Я рад, если сумел вас заинтересовать. Угрозой ли или чем то обратным.

Оттон молчал. Молчал он долго, стоя у стены со своими сгорбленными плечами. Я слышал, как потрескивает воск на поддоне и как за дверью в коридоре кто-то прошёл до конца прохода и обратно. Потом он хмыкнул. Потом вернулся к столу, взялся за спинку стула, придвинул его и сел, устраиваясь с обстоятельностью. Потом фыркнул. Затем придвинул к себе бумаги, поправил стопку так, чтобы её край снова лёг под прямым углом к линейке, и уткнулся в верхний лист взглядом.

Я тоже опустился на стул, медленно и осторожно, понимая, что разговор наш прошёл по какой-то тонкой грани, которую я до конца пока не разглядел.

Затем Оттон откашлялся в кулак, и получилось у него это неожиданно громко, с сиплым надрывом, с которым прочищают горло люди, у которых внутри что-то застряло и мешает говорить дальше. Он повторил это дважды, промокнул губы сложенной тряпицей и покачал головой, глядя куда-то поверх подсвечника.

– Да. Занятно, – сказал он. – Занятно.

Потом усмехнулся и посмотрел на меня. В глазах у него сделалось проще, потому что та тёмная сосредоточенность, что была в них минуту назад, отступила куда-то вглубь и притаилась там, оставив на поверхности обыкновенного пожилого человека при свечах. Он взял со стола бумаги, подержал их в руках, ни разу на них не взглянув, затем постучал ребром стопки по столешнице, выравнивая края.

– Занятно, – повторил он в третий раз, будто пробовал это слово на прочность.

Помолчал. Кивнул сам себе. Опустил глаза к верхнему листу, задержался на нём мгновение и снова поднял взгляд на меня, теперь уже внимательно.

– Скажите мне вот что, мастер, – произнёс он ровным голосом. – Знакомы ли вам имена Лейва по прозванию Быстрая Рука и Брока Кривого Уса?

Внутри у меня всё остановилось.

Мысль пробежала быстро и сухо, как искра: этого следовало ожидать с самого начала, с той минуты, когда я сам положил перед ним морского зверя и оружие, пробившее его броню. Дознаватель Серого Дома получил кузнеца, который назвался создателем этого оружия, и двоих людей, доставивших Короне ядро того же самого зверя. Соединить эти две вещи мог любой человек, умеющий читать. Удивляться тут было нечему. И всё-таки следом за этой спокойной мыслью по телу прокатилась тревожная волна, точно вода в реке после ливня, которая тащит с собой всё, что успела подхватить выше по течению. Прозвище Лейва я услышал впервые и невольно отметил, что оно ему подходит куда меньше, чем название чертога, под которым он ходил на острове. Прозвище Брока я знал давно, слышал его от него же самого, когда выпивал – бывало бахвалился им, а потом сам же признавал что оно ему не нравится. Я и сам никогда не употреблял его, потому что для меня он всегда оставался просто Броком.

– Да, – сказал я.

Голос выдал напряжение, я услышал это сам, прежде чем звук успел дойти до чужого уха. Что теперь может случиться, подумал я, и ответ пришёл немедленно: случиться может решительно всё. Ясным оставалось одно. Врать здесь бессмысленно, остаётся говорить правду и стачивать у неё острые углы, покуда она не сядет в оправу.

– Да, знаю, – повторил я твёрже. – И знаю обоих очень хорошо. Особенно Брока.

Оттон смотрел на меня внимательно, не мигая, потом медленно кивнул.

– Давеча я сказал вам, что подтвердить ваши слова о создании того оружия невозможно ни бумагой, ни свидетелем, – проговорил он. – Сказал я это поспешно и, признаться, по лености ума. Расслабился. Не сумел свести вместе две простые вещи, лежавшие у меня на столе. Всё оттого же, мастер, о чём мы с вами толковали в начале нашей беседы, всё от той скуки, от потери вкуса к ремеслу, которым я страдаю в последние годы куда сильнее, чем готов признавать перед начальством. Однако вы правы. Вы правы, вы пробудили во мне нешуточный интерес.

И он вдруг рассмеялся, коротко и неожиданно, отчего пламя ближней свечи качнулось.

Я улыбнулся ему и кивнул.

– Я рад, что мне это удалось.

– Да-да, удалось, удалось, – заторопился он, лицо у него порозовело, впервые за весь разговор потеряв тот пепельный оттенок, который придавали ему подземелье и свечи. – Так вот, мастер. Оба эти человека нынче в Соль-Арке, и оба они, извольте себе представить, герои Альдории. Ядро морского зверя доставлено Короне их руками, а Корона умеет ценить подобные услуги. По соглашению, заключённому с ними, один принял чин королевского ловчего с правом набирать людей и держать при себе дружину, чин немалый и жалуемый нечасто. Второй от чина отказался наотрез и пожелал открыть в столице собственную гильдию, чему препятствий ему чинить не стали. Государь наш был им благодарен настолько, что удостоил обоих Солнечной Цепи. За последние сто лет её вручали одиннадцать раз, и трижды посмертно. А через неделю в их честь на Круглой площади состоится большой выход с парадом гвардии Грифонов. Вы понимаете, о чём я говорю? Понимаете ли вы, до какой степени Корона благодарна людям, исполнившим для Альдории столь важную работу?

Оттон весь горел, глаза у него блестели. Говорил он с воодушевлением человека, который наконец добрался до самой любимой части своего рассказа.

А у меня внутри всё смешалось.

Брок с золотой цепью на груди, стоящий на белом камне под королевским стягом. Шестеро на палубе баркаса, которых он выбрал целями и убрал с дороги. Больдо. Дарио, Марко, Гвидо, Сельмо, Раф, чьи имена я произносил вслух ровно один раз, когда делил тридцать человек на два крыла и думал, что делаю это с умом. Пыль седловины, где остались ещё пятеро. Всё это поднялось разом, вперемешку. Всё это требовало от меня немедленно что-нибудь сделать, а делать было нечего, а следовало сидеть на жёстком стуле с прямой спинкой и держать лицо.

Спасло меня то, что я видел Оттона. Он раскраснелся, дышал часто, руки его двигались быстрее обычного, а внимание его сейчас было обращено вовсе не на моё лицо, потому что человек, увлечённый собственной речью, слушает главным образом себя. Эта короткая передышка и была мне нужна. Я напомнил себе, ради чего пришёл в этот дом и в этот город, напомнил, что цель моя – стать мастером столицы и запустить в ней своё дело, что всё прочее лежит дальше по дороге и подождёт, пока я до него дойду. Куда ведёт свою речь дознаватель, я пока не понимал вовсе.

– Ну, что же вы скажете, молодой человек? – Оттон подался ко мне через стол. – Если за содеянное им отданы такие почести, то представьте сами. Если вы и вправду приложили руку к убиенному лорду, а после отвернулись от острова и вернулись в лоно Альдории с искренними намерениями, – представьте, где можете оказаться вы сами!

– Выходит, Брок принял воинский чин, – сказал я и улыбнулся, улыбка вышла вымученной.

– Да-да, всё верно, – закивал он. – Ветеран охотников, доставивший ядро. Деньги, почёт, слава. Вот она, плата Альдории за верную службу.

Он хлопнул в ладоши, этот звук отдался у меня в ушах долгим звоном, будто ударили по пустому листу металла в закрытом помещении. Я почувствовал, что плыву, и в тот же миг обратил внимание на собственную Ци.

Она бурлила.

Такого я не ощущал ни разу за все годы. Нижний Котёл всегда был для меня центром притяжения, тем местом, куда поток стекал сам собой и откуда расходился по каналам ровными кругами. Центр этот держал меня надёжнее, чем земля держит стоящего человека. Сейчас притяжение исчезло как явление. Огонь и Инь шли по перестроенным костным каналам широкими рваными толчками, Очаг Равновесия ловил их и упускал, а Костный Очаг отзывался с запозданием, будто между мной и собственным телом кто-то вставил прокладку из войлока.

– А Лейв, выходит, получил то, чего и хотел, – проговорил я. – Открывает свою гильдию.

– Да-да, всё верно. – Оттон улыбался широко. – Он теперь богаче многих купцов, а в Соль-Арке это говорит о многом, поверьте человеку, который тридцать лет смотрит, как здесь оценивают людей.

Мне требовалось время, чтобы прийти в себя, но загвоздка состояла в том, что времени у меня не было.

– Это хорошо, – сказал я. – Это отлично.

Слова вышли пустыми, я услышал их со стороны, как слышат чужую речь через стену. Меня накрыло помрачение того рода, при котором вся ясность уходит в одночасье и человек остаётся с одними движениями губ.

Оттон поднялся снова, но на этот раз поднялся бодро, оттолкнув стул и даже забыв про свою спину.

– И как же хорошо, что я вспомнил и провёл эту связь! – воскликнул он. – Лейв и Брок. Они ведь могут подтвердить ваше участие в создании того оружия. Тогда мне и дознавать ничего не придётся, а вся эта возня с потерянным человеком и его перстнем отпадёт сама собой. Слово героя Альдории почётно и имеет вес перед любым столом в этом городе, включая мой. Если они подтвердят ровно то самое, что сказали мне вы, то вам не просто откроются двери и возможности, молодой мастер. Вы получите привилегии, каких сами для себя не ожидали.

Он говорил вдохновенно, почти помешанно, расхаживая в двух шагах от стены, и я не понимал ни того, зачем он это говорит, ни того, чего добивается. Ясным для меня стало лишь одно.

Оттон Мерк был мастером в своём ремесле.

Глава 6

Молчание в комнате сделалось плотным, и я понимал его причину лучше, чем хотел бы.

По всякой идее мне полагалось сейчас просиять. Человек, назвавшийся мастером, выковавшим оружие против морского зверя, услышал от королевского дознавателя, что двое его прежних спутников носят Солнечную Цепь, что один принял чин ловчего, а второй открывает гильдию, и что подтверждение их слов способно распахнуть перед ним двери, которых иначе пришлось бы добиваться годами. Радоваться следовало громко и с придыханием, поскольку именно так поступил бы перебежчик, приехавший в столицу за милостью Короны и внезапно обнаруживший, что дорога наверх оказалась короче задуманного.

Только радости во мне не было ни капли.

Изображать её сейчас означало опоздать ровно на то время, которое всё решает. Оттон стоял напротив, следил за моим лицом, руками и дыханием, а первую мою реакцию он уже увидел. Она случилась раньше расчёта, и никакая последующая улыбка её не перекроет. Человек, который тридцать лет вскрывает чужие страхи, безошибочно отличает живое движение от разыгранного, поэтому любая попытка вернуться назад и подложить под уже сказанное иное чувство выглядела бы в его глазах признанием куда более тяжёлым, чем сама правда.

– Вижу, вы не слишком воодушевлены, – произнёс Оттон.

Лицо его переменилось. Прищур сделался мелким и внимательным, а поверх этого прищура появилась самая обыкновенная человеческая досада, с которой приятель сообщает другому доброе известие и обнаруживает, что тот не разделил его. Румянец на щеках дознавателя ещё держался и он всем видом выражал ожидание объяснения, которое вернёт разговору прежнюю лёгкость.

– Да, всё верно, – сказал я. – Радости я не испытываю.

– Почему же?

Он качнулся вперёд, будто собираясь опуститься на стул, потом словно сам себя одёрнул и остался стоять, придерживаясь пальцами за спинку.

– Тому, что меня могут отметить привилегиями, я рад, – сказал я. – Это было бы чудесно, и о подобном грезит всякий мастер, у которого есть руки и своё дело. Тут вы совершенно правы.

– Конечно! Конечно же! – воскликнул Оттон и хлопнул ладонью по спинке стула.

Я выдержал паузу, чувствуя, как внутри складывается решение, которого сам от себя не ждал ещё утром.

– Между мной и Броком остался ряд незавершённых дел, – сказал я. – Скажем так. Поэтому встреча с ним выйдет не самой приятной.

Произнеся это, я понял, что иду по самому краю, а возможно, уже лечу с него и просто не успел этого осознать до конца, поскольку падение всегда начинается раньше, чем человек замечает под собой пустоту.

– Да вы что? – Оттон вскинул брови, и удивление на его лице выглядело совершенно искренним.

– Да, – сказал я.

Мысль работала быстро и ясно. Он либо уже знает всю историю с баркасом и шестью мёртвыми на палубе, либо узнает её в ближайшие дни, поскольку двое героев Альдории живут в этом городе и рано или поздно кто-нибудь сведёт их рассказ с моим именем. Чего он не может знать ни при каких обстоятельствах, так это того, как я жил и что делал после того часа, когда Сердце Владыки ушло к королевскому флоту. Там, за проливом, обрывались все нити, доступные Серому Дому. Вот в чём заключался мой единственный козырь и одновременно самое слабое моё место, потому что достраивать легенду приходилось поверх правды, а правду следовало отдать целиком, до той минуты у дозорной башни.

Опасность этой игры я видел отчётливо. Боялся я при этом вовсе не за себя. За дверью стояли четверо, и любое моё слово падало на них тяжестью, которую они не выбирали.

– Расскажите об этом подробнее, – заторопился Оттон, – сразу и целиком, чтобы у нас с вами не осталось ни недомолвок, ни поводов для домыслов. Домыслы, знаете ли, в моём ремесле вредят делу больше прямой лжи.

Он всё-таки сел, придвинул стул, устроился, и я снова отметил, до чего переменился этот серый невзрачный человек за какие-то полчаса. Щёки его горели, рдея в свете трёх свечей, а водянистые глаза сделались живыми и жадными.

– Конечно, – сказал я. – Как я и говорил, я хочу быть с вами предельно честным и готов к любым действиям и любым допросам.

– Да-да, благодарю, благодарю вас, – проговорил он, впившись в меня взглядом.

Странная вещь произошла со мной в этот миг. Едва я решил говорить правду, внутри сделалось легче, будто разжали стянутый ремень. Ци, до того ходившая по костным каналам рваными толчками, потекла ровнее, Очаг Равновесия поймал её и повёл привычным кругом, и ощущение разрыва между мной и собственным телом исчезло. Я снова стоял на своих ногах, пусть и сидя на жёстком стуле.

Я опустил глаза на бумаги, разложенные перед дознавателем. Подорожная, письмо с оттиском перстня, подпись-змейка человека, о котором не было ни весточки. Всё это утратило прежний вес и стало теперь простыми листами. Решать судьбу нашей пятёрки предстояло не восковым оттискам, а тому, что скажут обо мне Брок с Лейвом и что скажу здесь я сам.

– Брок был важной частью моей жизни, – начал я. – Мы прошли с ним через многое. Он вывел меня из Каменного Предела, когда за мной шли люди тамошнего барона, он шёл со мной через Срединные Земли, он оставался рядом пять лет на побережье и он же привёл меня на Иль-Ферро. Когда я выковал оружие против зверя и грандмастер предложил мне стать Оком Грандмастера, я выбрал Брока своим поручителем.

– Значит, вас выбрали оком… как вы сказали? Оком? – Оттон подался вперёд. – Оком грандмастера? Не знаком с такой должностью, признаться честно.

– Должность редкая. На острове её вводят в крайних обстоятельствах, когда грандмастеру нужен человек с чрезвычайными полномочиями, стоящий вне направлений Совета.

– Интересно. Да, интересно, – проговорил он, потирая большим пальцем чернильное пятно возле ногтя, взгляда при этом не отвёл.

– Так вот. Как я вам уже говорил, меня не устраивало то, что делалось на острове. Само устройство их власти. Я держусь того мнения, что страну должен держать один человек и держать крепко, а там эту руку душили с шести сторон разом, потому что каждый мастер Совета был хозяином в своём деле и никому не обязан отчётом. Должность я принял, желая стать опорой для действующего грандмастера.

– Так-так, – сказал Оттон.

– Брока я назначил поручителем. Ему поручалось забрать сердце зверя от разделанной туши и доставить его в Цитадель.

– Угу. Угу.

– Брок предал меня, – сказал я. – Забрал сердце. Оставил меня на острове.

Голос сел на последних словах, я услышал это и не стал ничего исправлять. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, шевельнулось под рёбрами и осталось там.

– Так-так, – повторил Оттон, кивая, по этому кивку было ясно, что перебивать он не намерен.

– После этого выяснилось прочее, – продолжил я. – На Иль-Ферро в Совете Искр каждый тянул одеяло на себя. Готовился заговор и смещение власти. В передаче сердца Альдории тоже участвовал кто-то из Совета, потому что маршруты и сроки знали немногие, а знали их точно.

Оттон кивнул ещё раз, коротко.

– И тогда, – сказал я, опустив голову, – я вспомнил о том, о чём думал в тот час, когда смотрел вслед уходящему баркасу с Броком и Сердцем.

– О чём же? – Голос его прозвучал откуда-то издалека. – Расскажите, расскажите непременно, мне это чрезвычайно любопытно.

Я его уже не видел.

Передо мной стояла северная пристань Ферро-Акудо, серная дымка над крышами, свободный причальный кран с цепью, брошенной на камень, и тощий мальчишка с кожаной сумкой, который шмыгал носом и указывал рукой на запад, туда, где уходили королевские паруса. Именно здесь обрывалось всякое чужое знание. Дальше начиналось то, чего не мог подтвердить или опровергнуть ни один человек в этом городе.

– Я думал о том, почему Брок не сказал мне, что собирается сделать, – произнёс я. – Почему предал моё доверие. Почему предал всё.

Я вдохнул и поднял глаза. Взгляд у меня был усталый, я чувствовал это по тому, как тяжело давалось держать лицо, и говорить дальше оказалось трудно.

– Мне больно не оттого, что он увёз сердце с острова, – сказал я. – Остров никогда не был мне чем-то близким, за что стоило бы сражаться. Я прожил там несколько месяцев, выковал то, что от меня требовалось, и получил за работу деньги. Мне сделалось больно оттого, что он уплыл и ничего мне не сказал. Не сказал ни о своих целях, ни о планах. Потому что если бы он сказал…

Я остановился. Сердце колотилось часто, а в груди стоял тугой комок, который приходилось проталкивать вместе со словами.

– Если бы он посвятил меня в свои планы, может статься, он понял бы, что у нас с ним куда больше общего в целях и желаниях, чем ему казалось.

Я замолчал.

В комнате повисла тишина, в этой тишине потрескивала правая свеча, роняя воск на поддон. Оттон смотрел на меня внимательно, не шевелясь, и лихорадочность понемногу сходила с его лица. Румянец отступал, глаза становились спокойнее и в какой-то момент сделались почти мягкими, а плечи вернулись в привычный наклон над столом.

– Стало быть, вы заявляете, что будь Брок… – Он поправил себя. – Вернее. Если бы Брок посвятил вас в свои замыслы, вы поступили бы схожим с ним образом?

Я молчал, глядя на этого человека, который у меня на глазах вновь становился серым.

– Я не знаю, – сказал ему.

И это было честно, потому что никто на свете не знает, как оно вышло бы.

– Вы не знаете? – переспросил Оттон и нахмурился, отчего лоб его собрался в мелкие поперечные складки, а взгляд утратил ту мягкость, что появилась минутой раньше.

– Я не знаю, потому что искренне полагаю, что ни один человек на свете не в состоянии сказать, как поступил бы он сам в ту или иную минуту, сложись обстоятельства другим образом. Мы все охотно сочиняем себе прошлое, которого не было, и приписываем себе решения, которых нам никогда не приходилось принимать. Сказать я могу единственно о том, что чувствую теперь, а чувство это самое досадливое из всех, какие мне доводилось носить в себе. Человек, с которым я делил дорогу шесть лет, не поделился со мной тем, что задумал сделать. И вот теперь все лавры достаются ему одному, а не мне. Хотя могло бы статься и так, что на той площади, о которой вы говорите, перед лицом самого короля, стояли бы мы с ним вдвоём. Вы понимаете меня?

Я смотрел на него прямо и чувствовал, как ко мне возвращается тот покой, которого я лишился в ту минуту, когда услышал про Солнечную Цепь. Слова выходили правдивыми, и в них была настоящая, ничем не разбавленная сила правды, потому что единственное, чего я действительно хотел, это стоять там, подле короля, и подойти к нему в конечном счёте куда ближе, чем позволяет золотая цепь на груди посреди Круглой площади. Правда эта питала каждое произнесённое мною слово, и Оттон её слышал наверняка.

Он молчал долго, добрых полминуты, разглядывая моё лицо при свете трёх свечей, а потом хмыкнул – глаза у него снова заблестели. В этом блеске обнаружилось нечто новое, чего прежде между нами не возникало ни разу, потому что серый человек за столом словно бы впервые за всё утро увидел перед собой живого человека, а вовсе не предмет своего ремесла, подлежащий допросу и записи.

– Понимаю вас, – сказал он, голос его стал тише. – Прекрасно вас понимаю, мастер. Всякому из нас хочется, чтобы сделанное им получило свою меру почестей, и хочется этого куда сильнее, чем мы готовы признаться вслух даже наедине с собою. Человек может жить в бедности, может терпеть боль и обиду, но обиду за неназванное имя он несёт с собой до могилы.

Я кивнул, чувствуя, как разговор этот вытянул из меня больше сил, чем весь путь от Черного замка до Бухты.

Оттон вздохнул, опустил глаза к бумагам и какое-то время водил взглядом по строкам, вряд ли их читая. Потом заговорил, не поднимая головы.

– Скажите мне вот что. Готовы ли вы будете отвечать точно так же и слушать всё, что скажут в вашу сторону Лейв и Брок при очной встрече? Уверены ли вы, что они подтвердят каждое ваше слово? Поймите меня правильно, вопрос этот предельно щекотливый. Вы состояли в высокой должности у неприятеля, на острове, против которого нынешним летом стоял королевский флот, и такие вещи требуют стократных перестраховок, покуда в лояльности человека не останется ни малейшего сомнения.

Я улыбнулся, потому что вопрос меня позабавил. Забавным в нём было то, что даже будь моя легенда чистейшей правдой от первого слова до последнего, никакой уверенности в чужих устах взять неоткуда, и человек, тридцать лет просидевший за этим столом, знал это лучше меня.

– Нет, – сказал я. – В этом я не уверен.

Оттон поднял глаза.

– Как же не уверены?

Я продолжал улыбаться и смотрел на него так, что всякое пояснение делалось излишним, поскольку ответ он наверняка уже и сам знал.

– Ах, да. Понял, понял, – проговорил он, и по лицу его расплылась улыбка. Он взял листы, встряхнул ими в воздухе. – Вы желаете сказать, что уверенным быть нельзя решительно ни в чём. Так ведь?

И он рассмеялся.

Я улыбнулся шире и кивнул.

– Видите мы с вами уже узнали друг друга гораздо лучше, чем полчаса назад.

Оттон погрозил мне указательным пальцем, продолжая смеяться, в этом жесте читалось признание того, что его подловили. Я засмеялся вместе с ним, сдержанно, стараясь не давать этому веселью большего хода, чем оно заслуживало в стенах Серого Дома.

Потом он положил обе ладони на стол, сделал вдох, выдох, лицо его успокоилось и сделалось серьёзным.

– И всё-таки поговорить с ними нам придётся, – сказал он. – От этого разговора зависит очень многое.

– Я это понимаю.

Наступила пауза. Оттон молчал, глядя куда-то в сторону подсвечника, потом поднялся, подошёл к стене справа от стола и отвёл в сторону каменную плиту, которую я до сих пор принимал за часть кладки. За ней открылась неглубокая ниша с бумагами. Он вынул один лист, вернулся, сел и принялся писать. Писал он долго, обмакивая перо и вычерчивая каждую букву.

Я смотрел на старика поверх свечей. Надежда на то, что Брок и Лейв подтвердят сказанное мной, боролась внутри с тревогой о самом дурном повороте, и обе эти вещи весили примерно одинаково. Куда тяжелее ложилось на меня понимание другого рода. Человек, который предал меня у северной пристани, теперь оказывался тем, от чьего слова зависела моя судьба и судьба четверых за дверью. Жизнь оставалась забавной штукой, и юмориста сильнее неё я в этом мире так и не встретил.