Текст книги "Системный Кузнец XV (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Толпа начала расходиться не сразу. Люди ещё какое-то время постояли возле навеса, обсуждая случившееся вполголоса, потом кто-то первым отвернулся и пошёл прочь, за ним потянулись другие, и площадь понемногу вернулась к прежнему занятию, где зазывалы снова принялись перекрикивать друг друга, а мальчишка с колесом над головой опять понёс свою хвалу ступицам мастера Фабио. Часть зевак уходила молча, глядя себе под ноги – таких набралось большинство. Иные всё же подходили к прилавку, и вот тут началось представление, за которым я наблюдал с искренним удовольствием.

Первым подошёл красильщик с въевшимися пятнами на пальцах, потоптался, покашлял в кулак и сказал старику, что сразу почуял в этом деле неладное, поскольку человек с честным сердцем в споре бумаг не боится. Следом протиснулся мучник в переднике, который единственный из всей площади подавал за Крепина голос с самого начала – этот держался просто, руку старику пожал и сказал, что заглянет на неделе за петлями для лабаза. Потом потянулись остальные, и слушать их оказалось особенно занятно. Тучный человек в добротном кафтане объявил, что всякому здравомыслящему было очевидно с первого взгляда, откуда взялась эта поломка, хотя ровно этот голос пять минут назад громче всех требовал закрыть навес и передать другим, чтобы тут ничего не брали. Женщина с корзиной у бедра горячо принялась рассказывать, как её покойный муж хвалил ножи мастера Крепина, а завершила тем, что нынче честному человеку и слова сказать не дают, оттого все и молчали. Худой парень лет двадцати просто буркнул «прости, отец», отвёл глаза и ушёл быстрым шагом, и этот, пожалуй, был честнее всех остальных.

Крепин принимал их одного за другим. Он кивал, благодарил, находил для каждого доброе слово, брал протянутые руки в свои трясущиеся ладони и держал их дольше, чем требовал обычай. В его лице проступало то, что человек испытывает, выбравшись из-под завала на воздух и всё ещё не веря собственному спасению. Ему сейчас было решительно всё равно, кто из этих людей пять минут назад готов был закопать его вместе с клеймом. Он словно был счастлив тем, что тёмное время закончилось, что железо его лежит на прилавке, что имя осталось при нём, а стало быть, завтра он снова встанет к горну с рассвета.

Душа у старика оказалась большая, и это было видно.

– Пошли, – сказал я Алексу вполголоса, поворачиваясь боком к прилавку.

Стоять здесь дольше смысла не было. Наши ждали у края площади, полдень подкрался незаметно, а опаздывать в Дом Сильных после разговора с Мариусом мне хотелось меньше всего на свете. Мы успели сделать шага четыре.

– Голубчики! Голубчики, куда ж вы!

Я обернулся. Крепин уже выбрался из-за прилавка и шаркал за нами, придерживая полу фартука и подняв руку, словно боялся, что мы растворимся в толпе прежде, чем он доберётся.

– Спасители мои, погодите хоть! – выговорил он, останавливаясь и переводя дыхание. – Ушли бы, и я так и не узнал бы, кому кланяться. Дайте хоть парой слов обмолвиться, кто такие, откуда взялись да за что мне такая милость выпала.

Он выпрямился, насколько ему позволяла спина, и посмотрел на меня снизу вверх, всматриваясь в лицо.

– Кузнец ты молодой, – сказал он утвердительно. – По рукам вижу, по тому, как железо держал. Ты, сынок, тоже из наших?

Последнее относилось уже к Алексу. Тот качнул головой.

– Нет. Я не кузнец, и слава духам за это. У алхимиков в вашем городе устои против кузнечных куда мягче, так что своей доли я в этом деле не желаю.

– Правда твоя, ох правда, – закивал Крепин с таким жаром, будто ему сказали нечто давно выстраданное. – Бумаг у нас, голубчик, столько, что иной мастер до горна не доходит, у стола сидючи. Одобрение подай, взнос внеси, старшине поклонись, а после жди. Таковы уж порядки, и не нами они заведены.

Говорил он торопливо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое – было заметно, что человек ещё не пришёл в себя и говорит больше для того, чтобы говорить.

– Мы рады, что дело закончилось благополучно, – сказал я, придав голосу мягкости. – Только нам сейчас очень надо спешить, отец. Дело назначено к полудню, и опаздывать нам никак нельзя.

– Да-да, конечно, конечно! – Он замахал руками. – Простите старика, задерживаю вас, а вы люди при деле. Бегите, бегите. Одно только скажите: как звать вас? Мне ведь надо знать, за кого духов благодарить да про кого своей старухе вечером рассказывать. Она у меня всякий вечер спрашивает, как день прошёл, а нынче я ей такое расскажу, что она мне и не поверит.

– Кай, – сказал я.

– Алекс, – сказал Алекс.

– Кай, – повторил старик, пробуя имя на слух. – Северное имя, у нас таких мало. Кай, Алекс. Запомню.

Я уже развернулся, чтобы идти, и тут он снова подался вперёд.

– А мастерская-то у тебя есть, Кай? Своя? Или ты по найму ищешь? – Он вцепился в эту мысль обеими руками и заговорил быстрее прежнего. – Потому как ежели по найму, так ты приходи ко мне. Приходи, слышишь? У меня двор в Медном Ряду, от угловой водокачки третий поворот направо, там ещё бочка стоит рассохшаяся, все по ней и находят. Работы у меня хватит, а руки у тебя такие, что грех им простаивать. Мальчишки мои уголь носят исправно, только железа они не чуют, а ты чуешь, я это сразу…

– Отец…

– … я тебе и место у горна дам, и от заказов не обижу, у меня заказчик старый, верный, ко мне ещё их отцы ходили…

– Работы по найму мы не ищем, – сказал Алекс ровно и достаточно громко, чтобы его услышали. – Мастерскую собираемся открывать свою.

Крепин осёкся. Он моргнул, посмотрел на Алекса, потом на меня, и до него наконец дошло, что последние минуты он говорит без умолку и совершенно не слышит того, что ему отвечают. Плечи у него опустились.

– Ох, – сказал он. – Простите вы меня. Простите старика. Нервы у меня стариковские, дрянные нервы, и никак я в себя не приду с того, что этот бес учудил. Всё стоит перед глазами, как он железом машет да орёт. – Он потёр ладонью грудь и посмотрел на меня уже спокойнее. – Стало быть, своё дело открыть хотите. В Соль-Арке.

– За этим и приехали, – подтвердил я.

– Давно ли приехали-то?

– Только что.

Я улыбнулся, а внутри у меня уже настойчиво тикало, отсчитывая время. Дом Сильных, книга, бирка, седой человек в сером плаще, который велел явиться до полудня и повторять дважды не станет.

– Пойдём мы, отец, – сказал я.

– Так ведь знаете же вы, – проговорил Крепин мне вслед, – что иноземцу, коли он мастерскую в городе открывает, надобно двух поручителей иметь от мастеровых?

Я остановился.

– Двух поручителей?

– Двух, голубчик, двух. – Старик закивал, довольный тем, что сумел меня удержать. – Всё те же уставы, всё те же порядки. Таков уж Соль-Арк, тут без поручительства и лавку под свечи не откроешь, а горн подавно.

– От мастеровых? – переспросил Алекс и посмотрел на меня.

– От них, голубчик, от них. Не от соседа, не от домовладельца, а именно от людей с клеймом, которые в цеху состоят и взносы платят исправно. Двое таких должны прийти в Дом Цехов и слово за тебя сказать. Что человек ты в ремесле сведущий, что работой своей город не опозоришь, что долгов за тобой не числится и что они за тебя ручаются своим именем. – Он поднял палец. – А ручаться там всерьёз приходится. Ежели новый мастер после накуролесит, с поручителей взыщут наравне с ним, и штрафом взыщут, и в книге пометку сделают. Оттого за чужака и не ручается никто, а не оттого, что люди тут злые. Своё имя всякому дорого.

Мы с Алексом переглянулись, и в этом взгляде уместилось многое. Про взнос и про пробную работу я слышал ещё в Валь-Ардоре, про год испытательного стояния тоже, а вот двое живых людей с клеймом, готовых поставить своё доброе имя за пришлого с севера, в мои расчёты пока не входили никак. Купить такое за золото, вероятно, можно, только цена там будет назначена уже не за услугу, а за риск, и назначит её человек, который потом всю жизнь будет считать меня своим должником.

– Славно, славно всё сложилось, – приговаривал тем временем Крепин, глядя то на меня, то на Алекса. – Вы мне подсобили, а теперь и я, глядишь, сгожусь. Ты, Кай, коли помощь понадобится, приходи ко мне во двор, я тебе говорил: от водокачки третий поворот направо, бочка рассохшаяся у ворот. Спросишь Крепина, всякий покажет, меня тут сорок лет знают. – Он помолчал, пожевал губами и добавил уже тише: – А ежели поручитель тебе будет надобен, так я пойду. И второго тебе сыщу, есть у меня человек, который со мной в это дело войдёт, коли я попрошу.

Я обернулся к нему полностью.

– Правда, отец? Готов будешь?

– Готов. – Старик посмотрел на меня прямо, и в мутноватых глазах его на мгновение проступила та твёрдость, которой недоставало ему десять минут назад перед толпой. – Вы мне нынче доброе имя сберегли. А меня отец покойный учил, что за помощь платят помощью, и платят вдвое против полученного, иначе выходит одна благодарность на словах, а от неё в хозяйстве проку нет. Воспитание у меня такое, голубчик. Другого не дали.

– Спасибо, – сказал я всерьёз. – Это нам очень пригодится.

Крепин кивнул и заметно приосанился. Ему явно было приятно, что он оказался нужен, и приятность эта читалась в нём так же ясно, как надпись на клейме.

– Только нам и правда пора, – сказал я. – Одно тебе на прощание, отец, если позволишь.

– Говори, говори.

– Когда в другой раз случится подобное, ты не смотри на то, как громко человек кричит и сколько народу вокруг него собралось. Смотри на свою работу. Ты мастер крепкий, я это по железу твоему вижу, а железо врать не умеет. Всё, что тебе нужно, чтобы доказать свою правоту, уже написано на клинке: и как клеймо посажено, и как дол сведён, и где металл гулял в горне. Ты сам это прочтёшь быстрее любого стороннего мастера от цеха. Тебе оставалось только взять оба клинка и вслух рассказать людям то, что ты видишь.

Старик опустил голову и повёл плечом.

– Не люблю я этого, сынок. С малых лет не люблю. Меня отец учил, что мастер языком не работает, а работает молотом, и коли товар хорош, так он сам за себя скажет. Вот и теряюсь я, когда на меня кричат. Да и возраст мой уже не тот, чтобы посреди площади с людьми спорить.

– А рука у тебя крепкая, – сказал я. – Ты обломок принял, к солнцу повернул, пальцем излом прошёл и с одного разу сказал, что работа чужая. Так делает человек, у которого и глаз, и руки при нём. Стало быть, с возрастом у тебя всё в порядке.

Я улыбнулся ему, и Крепин улыбнулся в ответ, впервые за всё это время по-настоящему, отчего лицо его собралось в мелкие складки и сделалось совсем стариковским.

– Давай, отец. Ещё увидимся.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл за Алексом туда, где у края площади нас дожидались свои.

Ульф заметил нас первым. Он стоял у края площади рядом с Эйрой и Торном, возвышаясь над прохожими почти на голову, а когда мы с Алексом выбрались из редеющей толпы, лицо великана расплылось в такой широкой улыбке, что светлые усы над губой поднялись вместе со щеками. Пых тоже пришёл в возбуждение, сорвался с его плеча, взбежал по затылку на макушку и принялся носиться среди выгоревших волос, оставляя за собой короткие оранжевые искры, которые гасли прежде, чем успевали коснуться земли.

– Кай и Алекс добрые! – объявил Ульф на всю площадь, указав на нас пальцем. – Кай добрый, и Алекс тоже добрый. Оба добрые! Гы-гы-гы!

Он засмеялся с таким счастливым простодушием, словно мы только что совершили величайший подвиг, доступный человеку, а Пых поддержал его тонким трескучим писком и замер на макушке, встав на задние лапки. Несколько прохожих оглянулись, мальчишка с дощечкой кузницы Горана сбился на половине заученной похвалы, а Ульф продолжал сиять, совершенно довольный произведённым впечатлением.

Торн стоял чуть поодаль, придерживая культю в перевязи, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Его лицо сохраняло привычную мрачность, хотя в глубине взгляда мелькало сдержанное одобрение, которому он пока не собирался давать голос. Эйра держалась рядом с ним, сцепив пальцы перед собой, и при моём приближении отвела глаза к мостовой. Плечи у неё застыли, подбородок слегка опустился, и вся её поза говорила о словах, которые уже поднялись внутри и остановились у самого горла.

– Нам пора, – сказал я, оглянувшись в сторону улицы. – Из-за этой остановки мы можем явиться позже назначенного, и вина будет моя. Я пытался пройти мимо, только ноги всё равно сами повернули к тому навесу.

Торн молча кивнул, приняв сказанное без возражений. Эйра подняла на меня взгляд, губы её дрогнули, словно она хотела заговорить, затем снова опустила глаза. Я усмехнулся, поправил кошель под рубахой и направился к выходу с площади, поскольку времени на долгие разговоры у нас уже в самом деле оставалось мало, а Мариус Костолом произвёл впечатление человека, который назначает срок единожды и считает услышанное обязательным к исполнению.

Спутники двинулись следом. Ульф шёл сразу за мной, всё ещё улыбаясь и время от времени поднимал ладонь к голове, страхуя Пыха на крутых поворотах. Алекс пристроился рядом, придерживая короб, Торн замыкал шествие вместе с Эйрой. Первые несколько улиц мы прошли почти молча, и в этой тишине ощущалась неловкость, исходившая главным образом от Эйры. Торн тоже о чём-то размышлял, судя по тяжёлому взгляду, устремлённому под ноги, хотя его молчание было привычным и редко требовало объяснений.

Эйра, думается, проживала случившееся иначе. Я чувствовал, как она снова прокручивает собственные слова о возможной вине Крепина и вспоминает толпу, готовую растоптать старика под крики человека с поддельным мечом. Вероятно, ей хотелось попросить прощения или признаться в том, что она слишком быстро поверила крикуну, но привычка держать чувства при себе всякий раз останавливала её прежде первого слова. Мне подобные извинения были ни к чему. Решение вмешаться принадлежало мне, а спутники имели полное право оценивать чужую ссору по-своему, тем более что наша задержка могла обернуться неприятностями в Доме Сильных, и отвечать за последствия предстояло именно мне.

А все таки польза от случившегося уже успела проявиться. Крепин оказался старым цеховым мастером с действующим клеймом и сорокалетним именем в Медном Ряду, а его обещание поручиться за меня открывало дверь, существования которой я ещё несколько минут назад даже не подозревал. Второго человека старик тоже обещал найти. За несколько задержанных мгновений мы получили больше, чем можно было рассчитывать получить за простую помощь, и от этой мысли внутри становилось спокойно.

Порой путь отвечал на поступок удивительно быстро. Я почувствовал желание остановиться возле чужого навеса, подошёл к старику и сделал то, что считал правильным, после чего мир почти сразу вложил мне в руки поручительство, способное сберечь месяцы хождения по цеховым кабинетам. Можно было назвать случившееся откликом Ци, которая пронизывает людей вместе с их намерениями и незримо связывает одно дело с другим. Можно было признать в нём обычную случайность, родившуюся из удачного стечения обстоятельств. Ответа всё равно никто не даст, и именно эта неизвестность делала жизнь особенно живой, потому что следующий удар молота всегда раскрывал в заготовке то, чего мастер ещё мгновение назад увидеть не мог.

Мы вышли с площади на улицу, ведущую под уклон. Здесь поток сделался свободнее, навесы остались позади, а вместо ремесленных лавок вдоль мостовой потянулись дома с узкими входами и дощечками учреждений над дверями. Я мысленно восстановил объяснения Бертольда: сперва перекрёсток с водокачкой, затем поворот вдоль стены, после которого должна встретиться лавка медника со слепым нищим. Квартальный повторял путь дважды, заставил меня пересказать его и остался доволен, поэтому заблудиться казалось почти невозможным.

Через несколько минут мы дошли до водокачки, сложенной из тёмного камня и накрытой медной крышей, позеленевшей по краям. Возле неё стояла очередь с кувшинами, двое водоносов ругались из-за места, а служка в синей накидке медленно вращал тяжёлый ворот, поднимая из глубины окованный бочонок. Я свернул влево, повёл всех вдоль стены и вскоре обнаружил, что улица раздваивается возле дома с арочным проходом, о котором Бертольд ничего не говорил.

Я остановился и оглядел оба направления. Один проулок уходил вниз, где между крышами блестела вода Аргенты, второй поднимался к тесной площади, заставленной повозками. Лавки медника нигде не было видно, слепой нищий с деревянной чашкой тоже отсутствовал, а стена, вдоль которой мы шли, внезапно заканчивалась воротами чужого двора.

– Кажется, этот поворот квартальный описал особенно ясно, – заметил цинично Алекс.

– Именно поэтому мы стоим здесь и размышляем, – ответил я, всматриваясь в вывески. – Хорошее объяснение должно оставлять человеку пространство для собственного открытия.

Алекс тихо фыркнул и поднял руку.

– Вон знак медника.

И правда, на углу верхнего проулка висела тёмная медная тарелка, почти слившаяся с тенью от навеса. Под ней виднелась лавка, а возле стены сидел старик с бельмами на глазах и держал на коленях деревянную чашку, он тоже так сильно слился с местностью, что его было практически не разглядеть. Я несколько мгновений смотрел на него, затем перевёл взгляд на Алекса.

– Ага. Точно. Бертольд говорил про слепого нищего.

– Удивительная память, – пробормотал иронично Алекс.

– Главное, что она включается в нужный момент.

Мы свернули к лавке. Нищий чуть повернул голову вслед нашим шагам и встряхнул чашку, где звякнули несколько медяков. Ульф сразу полез за пазуху, долго шарил там огромными пальцами, нашёл монету и осторожно опустил её в чашку. Старик пожелал ему долгой дороги под добрым небом, и великан догнал нас совершенно довольный, сообщив Пыху, что теперь дорога обязательно будет хорошей. Зверёк трескуче пискнул, соглашаясь с выводом.

Чем дальше мы шли вдоль стены, тем тише становилось вокруг. Ремесленный гул остался позади, звон металла больше не долетал сюда, а прохожие встречались редко и двигались с деловым выражением людей, привыкших носить бумаги от одного стола к другому. Дома тоже переменились. Их фасады состояли из крупных серых блоков, окна начинались выше человеческого роста, двери обивали железными полосами, и вся улица словно старалась заранее объяснить посетителю, что внутри его ждут дела, требующие покорности.

На первом перекрёстке стояло приземистое здание с решётками. Возле двери скучали двое стражников в синих кафтанах, а из боковых ворот как раз выводили человека со связанными руками. Судя по вытертой надписи над входом, здесь находилась квартальная темница, где держали должников и нарушителей городского порядка до передачи судье. Чуть дальше возвышалась палата податей, которую выдавал каменный знак в форме весов над крыльцом. Люди входили туда с кошелями и выходили с лицами, словно внутри у них вырвали по зубу.

Я продолжал идти, сверяясь с приметами Бертольда, хотя улица постепенно начинала казаться местом, где все здания строил один и тот же мрачный мастер. Камень, железные двери и высокие окна повторялись от дома к дому, заставляя взгляд скользить по фасадам в поисках хоть одной отличительной черты. Дом Сильных должен был стоять на площади с каменной башней без окон, и спустя ещё несколько поворотов тесный проезд внезапно раскрылся.

Площадь оказалась небольшой и почти пустой. Каменная мостовая поднималась к дальнему краю, где стояло высокое здание, пристроенное к башне. Архитектура сразу привлекала взгляд. Основная часть дома имела два яруса, тяжёлый карниз проходил над входом, а башня уходила вверх на высоту соседних крыш и завершалась плоской площадкой с зубчатым ограждением. Окон в ней действительно не было. По гладкому камню тянулись узкие вертикальные желоба, сходившиеся над дверью в знак, похожий на человеческую фигуру с раскрытыми ладонями. В центре груди у каменного человека был вырезан круг, куда когда-то видимо вставляли что-то, и теперь там темнело пустое углубление.

– Вот он, – сказал я. – Дом Сильных.

Мы остановились у края площади. Спутники замерли за моей спиной, и городская суета словно отступила на несколько шагов. До меня ещё долетал скрип колёс с дальней улицы, однако здесь каждый звук становился глуше, будто камни здания впитывали его прежде, чем он успевал разойтись.

Внутри поднялось странное волнение. Я прислушался к и уловил за стенами плотные сгустки Ци. Энергия множества практиков накладывалась друг на друга, проходила через перекрытия и собиралась возле башни тяжёлой волной. Среди присутствующих чувствовались люди средней Закалки, а глубже находилось ещё несколько источников, свёрнутых настолько плотно, что определить их ступень с площади я уже не мог. Дом оправдывал своё название одним присутствием тех, кто сидел внутри.

Тревога тоже могла придавать ощущениям лишнюю глубину. Мариус велел явиться до полудня, а дело касалось Книги Сильных, бирки и правил, которые отныне будут сопровождать каждый мой шаг в столице. Хотелось пройти эту дверь спокойно, получить нужную запись и выйти без новых цепей, привязанных к моему имени.

Я оглянулся на своих. Ульф ответил уверенной улыбкой, Пых выглянул из его волос. Торн смотрел на башню со вниманием рудознатца, прислушиваясь к скрытым внутри пустотам. Алекс поправил ремень короба. Эйра встретилась со мной взглядом, и прежняя неловкость в её лице уже уступила собранности.

Я кивнул в сторону входа.

– Пошли.

Мы пересекли площадь, поднялись по каменным ступеням и вошли внутрь.

Двери оказались тяжёлыми и открывались внутрь на удивление легко, поскольку петли здесь ставил человек, знавший своё дело, и я мимоходом отметил ровный ход створки без скрипа. За порогом начиналось низкое помещение с каменным сводом, отгороженное от остального дома второй дверью железной решёткой, за которой угадывался свет. Вдоль стены стояла деревянная стойка с гнёздами под оружие, где сейчас торчала пара топоров и чей-то короткий меч с обмотанной шнурой рукоятью. У решётки скучали четверо караульных в тёмных кафтанах с нашитым знаком сжатой латной руки, а посреди сеней, заложив ладони за пояс, стоял сухой человек лет сорока с гладко выбритым лицом и глазами, в которых читалась привычка к однообразной работе.

– Бумагу, – сказал он вместо приветствия.

Я достал временный лист, выписанный утром Оттоном Мерком, и добавил, что отметку у квартального мы уже получили и что имена наши внесены в книгу Постоялого Ряда. Человек взял бумагу двумя пальцами, поднёс к настенному светильнику и принялся изучать её медленно, водя взглядом по строкам сверху вниз, после чего перевернул лист и внимательно осмотрел печать Железного Кулака с изнанки. Читал он долго. Где-то за решёткой звякнуло железо, кто-то невнятно заговорил в глубине дома, и звук этот погас в камне прежде, чем добрался до нас.

– По закону вам надлежало явиться часом ранее, – произнёс он, опуская бумагу.

– Нас задержало дознание, – ответил я. – Разбирательство в Сером Доме затянулось сверх того, что мы могли предвидеть, а после нам ещё предстояла отметка у квартального.

– Закон перед всеми равен. – Голос его остался ровным, и в нём отсутствовала даже тень раздражения. – Для людей Списка он строг вдвойне, поскольку час промедления рассматривается как возможное уклонение. Человек вашего разряда способен за час натворить в городе такого, что после его будут искать всей стражей Пояса, а объяснить свою задержку он всегда сумеет любым удобным словом.

– Я готов пересказать весь наш путь от Белых Врат, с именами и с часами. Каждый шаг можно проверить, и всякий, кто нас видел, подтвердит сказанное.

Он ничего на это не ответил, свернул бумагу и сделал знак ладонью, требуя, чтобы мы встали в один ряд лицом к решётке. Мы разошлись вдоль стены, и человек двинулся вдоль нашего строя неспешным шагом, останавливаясь перед каждым на несколько мгновений. Возле Алекса он задержался совсем ненадолго и обронил «вторая», перед Эйрой простоял дольше и назвал четвёртую, возле Торна нахмурился, помолчал и сказал «шестая, каналы порченые». Ко мне он подошёл последним, поднял глаза, посмотрел куда-то в середину моей груди и произнёс «восьмая, направо, к Верхнему списку», после чего сделал шаг дальше.

Странного человека посадили на входе, подумал я, наблюдая за его спиной. Всякий крепкий практик читает чужую ступень с одного взгляда почти без ошибки, поскольку течение Ци выдаёт себя само, и подобная работа должна доставаться тому, кто способен уловить разницу мгновенно. Этот же шёл вдоль ряда медленно, вслушивался и подбирал слова с осторожностью, будто взвешивал каждое из них на ладони перед тем, как назвать вслух.

Перед Ульфом он остановился и поднял голову, разглядывая великана снизу вверх.

– Этот пусть выйдет. Ступени за ним нет, в Списке ему места не полагается. – Взгляд его переместился выше, туда, где среди светлых волос завозился встревоженный Пых. – А вот зверя придётся объявить и выписать отдельно, коли он ходит при вас постоянно. Духовная тварь при человеке считается за фамильяра, и в бумаге для неё есть своя строка.

Ульф прижал ладонь к макушке, накрывая Пыха, и посмотрел на человека с обидой, какая бывает у ребёнка, которого без причины отсылают из-за стола.

– Ульф Пыха никому не отдаст, – объявил он твёрдо. – Пых не вещь. Пых друг.

– Я его возьму, – сказал я и протянул руку. – Побудет со мной, пока нас впишут, а после я тебе его верну целым и невредимым. Даю слово.

Великан помедлил, затем осторожно снял зверька с головы обеими ладонями и передал мне, придерживая снизу, как передают горячий уголь. Пых недовольно затрещал, обжёг мне запястье коротким всплеском тепла и полез под ворот, где сразу затих.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, глядя Ульфу в глаза. – Выйдешь на площадь и встанешь у ступеней. С места не сходи. Никуда не иди, ни за кем не ходи, никого не веди. Если тебя позовут, стой и жди нас. Понял?

– Ульф понял, – серьёзно ответил великан. – Ульф будет стоять и ждать. Кая ждать, Эйру ждать, всех ждать. И Пыха ждать.

Он вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и я успел увидеть в проёме, как он остановился ровно там, где я велел, расправил плечи и уставился на площадь с видом человека, поставленного на важнейший в жизни пост. Дверь закрылась.

– Впредь, когда получите бирку, являться станете раз в месяц и без опозданий, – продолжил человек, обращаясь ко мне. – Ваше счастье, что старшего сейчас в доме нет. При нём разговор был бы иным, и разговор этот заканчивается взысканием. У меня же дел на сегодня хватает и без вашего, потому на первый раз обойдёмся. В бумагу пойдёт пометка об одном предупреждении.

– Строгие у вас тут порядки, – глухо заметил Торн, глядя мимо него.

Человек оставил сказанное без ответа, отошёл к столу у стены и принялся выписывать нам по короткому листку, объясняя между делом, куда идти дальше и как распределиться в приёмной зале по загонам согласно названным разрядам. Пока он писал, один из караульных шагнул вперёд и кивнул на стойку с гнёздами.

– Оружие сдать. Всё, что длиннее ладони.

– Оружия при нас нет, – сказал я.

– Артефакты тоже, – добавил караульный, глядя мне в лицо. – Камни, амулеты, знаки. Всё, что держит в себе Ци.

Я понял, о чём речь, ещё до того, как он договорил. Мгновение я взвешивал молчание и то, чего оно будет стоить, если камень найдут после, и решил, что цена мне не нравится. Я расстегнул ворот, вытянул из-под рубахи мешочек с выцветшей завязкой и достал Древний Духовный Камень, положив его на ладонь. Прозрачно-голубой кристалл поймал свет настенной лампы, оранжевые прожилки внутри него шевельнулись, будто вздохнули.

Караульные переглянулись. Тот, что стоял ближе, отступил на полшага и оглянулся на человека у стола.

– Так, – сказал человек, отложив перо и подойдя ближе. – Вот с этого и следовало начинать разговор.

Он взял со стойки чистую тряпицу и протянул мне, наблюдая за тем, как я заворачиваю камень.

– Опись составят внутри. После записи в книгу и выдачи бирки вещь вернут вам в руки при свидетелях, и в бумаге о том будет строка.

– Хорошо, – согласился я и передал свёрток караульному.

– Короб тоже оставить, – сказал человек, поворачиваясь к Алексу.

Алекс выдохнул через нос, снял ремень с плеча и опустил короб на пол возле стойки с такой осторожностью, будто ставил на камень новорождённого. Он даже присел рядом на мгновение и поправил лямку, после чего выпрямился с лицом человека, отдающего чужим людям часть собственного тела.

– Склянки внутри стоят в гнёздах, – сказал он. – Если короб положить набок, три из них станут негодны, и с ними пропадёт работа за половину года.

– Никто его не тронет.

Караульный отнёс короб в дальний угол и поставил стоймя, придвинув к стене. Алекс проследил за этим до конца.

Человек вернулся к столу, посыпал написанное песком и заговорил уже иначе, без прежней казённой сухости, продолжая при этом смотреть на бумагу.

– Вы, я вижу, полагаете нас чрезмерно строгими. Так вот, знайте. Людей верхних разрядов в столице сейчас чуть больше двух сотен на триста тысяч душ. Всякий из них способен вырезать сотню простых горожан и не сбить при этом дыхания. Практик высокой ступени человеком остаётся только по внешности своей, а всё остальное в нём устроено иначе. Пускать такого по улицам без учёта – то же самое, что выпустить дикого зверя гулять по Хлебному рынку. Отсюда и порядки, которые вам кажутся тяжёлыми.

– Сравнение у вас выходит неточное, – сказал я. – Зверь живёт по своей природе и берёт ровно столько, сколько ему нужно для сытости. Человек устроен сложнее.

– Поверьте моему опыту, человек бывает опаснее любого зверя. – Он поднял на меня глаза. – Это я говорю о том, что видел сам за девятнадцать лет службы. А если вам доведётся заглянуть в нашу книгу свершений, где записаны бесчинства людей Списка за четыре века, то вы перестанете спорить о сравнениях вовсе. Был у нас случай на памяти моего деда. Человек стадии Пробуждения, почтенный, старый, о мудрости его говорили по всему Верхнему городу и в Собор его звали держать речь. А после сошёл с ума и за одну ночь положил полквартала, пока его не усмирили втроём, и двое из тех троих не дожили до утра. Представьте себе улицу, где кровь стоит в водосточных канавках вровень с краями, а посреди всего этого стоит один человек, которому никто ничего не может сделать.

Я слушал и молчал, потому что мысль эта до сих пор ни разу не приходила мне в голову в таком виде. Безумцы и убийцы водились везде, и людей, способных на любую мерзость без причины, я повидал достаточно. Только всякий из них оставался ограничен собственным телом, и на всякого рано или поздно находилась дюжина крепких мужиков с дубьём. Здесь же дело обстояло иначе. Сила росла вместе с человеком и оставалась при нём даже тогда, когда рассудок его ломался, а совесть выгорала дотла. Выходило, что путь культивации должен идти рука об руку с чем-то ещё – с воспитанием сердца, с состраданием, с умением держать себя в узде, – и без этого второго всякий, поднявшийся выше пятой ступени, превращался в отложенную беду для целого города. За все прошедшие годы я думал о своей силе как о деле мастера и как о защите для своих. Мысль о том, чем эта же сила становится в руках сломленного человека, встала передо мной впервые.