Текст книги "Восхождение Морна. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

– Вы вчера сказали, что он сделал всё, чтобы вы оказались в Сечи. Вы думали об этом?

Я кивнул. Рассказал ему об этом ещё ночью, когда он пришёл в себя, потому что Марек заслуживал знать, во что мы вляпались. Другое дело, что тогда я и сам ещё не переварил услышанное, а сейчас картинка по-тихоньку начала складываться.

– Думал. И собираюсь аккуратно прощупать, кто он, чего хочет и насколько глубоко мы во всём этом увязли.

Тут на площадку вышел Данила.

Семнадцать лет, круглое лицо, упрямый подбородок и взгляд исподлобья, который стал только стал упрямее. Мозоли на ладонях, синяки под глазами от недосыпа, но шёл он так, будто выспался на перине: ровно, собранно, без единого намёка на усталость. За ним остальные.

Гриша шёл первым, и каждый его шаг звучал так, будто по площадке двигался небольшой шкаф. Квадратная челюсть, плечи шире дверного проёма, кулаки размером с голову Фёдора, который шагал следом и на фоне Гриши выглядел как жердь, к которой приставили руки и ноги от другого комплекта. Замыкал процессию Павел, поменьше Гриши, пожилистей, с вечно бегающими глазами и плечом, которое дёргалось каждые несколько секунд, будто его кто-то невидимый тыкал в него пальцем.

Последним появился Игнат.

На площадку он вышел собранным, хотя тренировочная одежда сидела на нём так, будто её надели на вешалку, а само его тело явно не понимало, зачем его сюда притащили. Невзрачный, обычное лицо, обычное телосложение, из тех людей, мимо которых проходишь десять раз и ни разу не запоминаешь. Но глаза выдавали другое: внимательные, спокойные, считающие. Этот человек пришёл сюда сам, по собственному выбору, и хотя тело его к тренировкам было готово примерно так же, как кошка к плаванию, голова у парня определенно работала.

Гриша покосился на Игната с искренним непониманием, что это существо тут делает, но тот его взгляд проигнорировал, встал в строй и начал разминаться вместе с остальными. Коряво, неловко, но очень старательно.

– Так, – сказал я, и площадка затихла. – Сизый и Маша сегодня отдыхают, Серафимы нет, так что работаем сами. У каждого из вас есть слабые места, и сегодня мы будем с ними работать. Кому будет тяжело, предупреждаю сразу: мне плевать. Тяжело на тренировке, легко в бою, и если кто-то думает, что это просто красивые слова, пусть вспомнит, как выглядят те, кто не тренировался вообще.

Я обвёл их взглядом. Данила смотрел прямо, не мигая. Гриша чуть выпрямился. Фёдор сглотнул. Павел дёрнул плечом.

– Данила с Гришей. Фёдор с Павлом. Игнат… – я посмотрел на бухгалтера, который при звуке своего имени подобрался. – Игнат с Мареком.

Марек повернулся ко мне. Медленно. Лицо при этом осталось абсолютно неподвижным, что у любого другого человека означало бы «вы шутите», а у Марека означало «я выполню, но хочу, чтобы вы знали о масштабе моего несогласия».

– Базовая стойка, базовые удары, базовые блоки, – сказал я ему. – Никто не просит сделать из него бойца за утро. Но каждый из моих людей должен уметь постоять за себя, а для этого нужна база.

Марек посмотрел на Игната. Игнат посмотрел на Марека. Рыжебородый великан и человек, на котором тренировочная одежда висела как на вешалке, застывшие друг напротив друга под проливным дождём. Оба прекрасно понимали абсурдность ситуации, но ни один не собирался первым это озвучивать.

– Как скажете, наследник. – Марек повернулся к Игнату и оглядел его с ног до головы. Процесс занял полторы секунды, и по лицу капитана было видно, что результат его не вдохновил. – Руки подними. Выше. Ещё выше. Вот так. Кулаки сожми. Нет, не так, большой палец снаружи, иначе сломаешь при первом ударе. Снаружи. Вот. Теперь ударь.

Игнат ударил. Его кулак прошёл по воздуху с грацией человека, который последний раз махал рукой, когда отгонял муху, и то безуспешно. Марек проследил за траекторией, потом посмотрел на свою ладонь, которую подставил как мишень, потом снова на Игната.

– Ещё раз.

Игнат ударил ещё раз. Лучше не стало. Кулак шёл откуда-то сбоку, локоть торчал наружу, а всё тело при этом оставалось прямым, будто его приклеили к невидимой стене.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь бил? – спросил Марек.

– Нет.

– А тебя били?

Игнат помолчал.

– Да.

– И ты не бил в ответ?

– Я посчитал, что это нерационально. Их было трое, и каждый весил вдвое больше меня. Сопротивление бы привело к ещё большим побоям.

Марек несколько секунд молча переваривал услышанное, и по его лицу было видно, как профессионал-боец пытается уместить в голове саму концепцию человека, который получает по морде и вместо ответного удара считает сколько «получит» в итоге.

Потом он посмотрел на меня, и в его взгляде очень отчётливо читалось: «Наследник, за что?» Я ответил ему таким же взглядом: «Справишься, капитан, я в тебя верю». Марек вздохнул так, после чего повернулся обратно к Игнату и начал заново.

– Ладно. Забудь пока про удар. Сначала научись стоять. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес на обе стопы. Поверни корпус. Вот так, бедром вперёд. Запомни это положение, потому что потом будешь из него бить.

Я оставил их и пошёл к парам.

Данила работал с Гришей, и разница между ними была видна невооружённым глазом. Гриша бил так, как привык решать все проблемы в жизни: массой. Широко, размашисто, напрягая всё тело разом, от шеи до пальцев ног. Тренерский глаз видел проблему мгновенно: парень вкладывал в каждый удар втрое больше усилий, чем нужно, а результат получал вдвое меньше, чем мог бы, потому что половина энергии уходила на то, чтобы напрячь мышцы, которые в ударе вообще не участвуют.

Та же проблема, что у меня со столбом, только с другого конца. Я пытался вложить каплю магии и промахивался с прицелом, а Гриша заливал всё подряд собственной силой и терял на этом больше половины мощности.

– Гриша, – я подошёл, и здоровяк замер с занесённым кулаком. – Расслабь плечи.

– Они расслаблены.

– Нет. Они у тебя под ушами. Опусти. Вот так. Теперь ударь, но работай только правой стороной, от бедра через корпус в руку. Левая отдыхает. Как будто у тебя левой половины тела вообще нет.

Гриша нахмурился, потому что концепция «работать половиной тела» противоречила всему его жизненному опыту, в котором любая задача решалась полным весом. Но ударил. Криво, неуверенно, с лицом человека, который делает что-то неправильное и знает об этом.

– Ещё.

Второй удар был чище. Всё равно далеко от идеала, но заметно чище. Данила, который стоял напротив и подставлял ладони, чуть качнул головой, потому что тоже почувствовал разницу.

– Вот. Заметил?

Гриша моргнул. По его лицу медленно, тяжело, как всё, что делал Гриша, проехалась волна понимания.

– Легче получилось, – сказал он удивлённо. – И быстрее. Как так?

– Потому что ты перестал бороться сам с собой. Каждая мышца, которая напряжена без дела, это тормоз. Представь, что тебе надо бежать, а ты сам себя держишь за ворот. Вот ты только что себя отпустил.

Гриша посмотрел на свой кулак так, будто видел его впервые в жизни. Потом ударил ещё раз, уже сам, и даже со стороны было заметно, что удар пошёл чище: плечи остались внизу, корпус довернулся как надо, и кулак врезался в мишень с коротким, плотным звуком, которого раньше не было. В целом, неплохо.

Я перешёл к Фёдору и Павлу.

Фёдор двигался хорошо. Для тощего парня с телосложением цапли у него были на удивление живые рефлексы: он уклонялся от ударов Павла мягко, экономно, без лишних движений, и каждый раз оказывался чуть в стороне от того места, куда прилетал кулак. Тело работало грамотно, ноги переступали правильно, руки стояли в позиции.

Но атаковать он не мог. Я видел это так ясно, будто у него на лбу было написано: каждый раз, когда Павел открывался после удара, а открывался он постоянно, Фёдор замирал на долю секунды. Тело готово, ноги стоят правильно, окно видит, понимает, что нужно бить. Но не бьёт. Что-то в голове перехватывало команду на полпути к кулаку, и момент уходил.

В прошлой жизни я таких видел десятками. Ребята, у которых всё есть, кроме одного: разрешения самому себе ударить. Лечилось это только практикой, получать и отвечать, пока мозг не перестанет считать каждый удар катастрофой, но Фёдору до этого было ещё далеко.

Павел был другой историей. Он делал всё правильно: стойка, удар, возврат, перемещение. Технически не хуже Данилы, а в чём-то даже аккуратнее. Но каждое его движение было пропитано желанием оказаться в другом месте. Нервное плечо дёргалось чаще обычного, глаза бегали, и весь он напоминал часовой механизм, который исправно тикает, но внутри которого пружина давно сломана. Работал, потому что велели, а не потому что хотел.

Фёдор боялся бить. Павел не хотел. Обе проблемы серьёзнее, чем кривая техника Гриши, потому что технику можно поставить за месяц, а что делать с головой, которая не даёт телу работать, вопрос совсем другого порядка.

– Фёдор! – крикнул я через площадку. – Когда он открывается, бей. Не думай, просто бей. Плохой удар лучше, чем никакого.

Фёдор вздрогнул, кадык дёрнулся, и на следующей атаке Павла он уклонился, увидел открытое ребро и ткнул. Слабо, косо, скорее мазнул кулаком, чем ударил, но ткнул. Павел охнул от неожиданности, отступил на шаг, и на лице Фёдора промелькнуло выражение такого искреннего изумления, будто он только что обнаружил, что умеет дышать под водой.

– Вот так. Ещё.

Тренировка набирала ход. Данила гонял Гришу, заставляя бить половиной тела, и здоровяк потел, сопел, багровел, но делал, потому что результат чувствовал сам. Фёдор начал огрызаться после уклонений, пока неуверенно, пока больше от испуга, чем от решимости, но хотя бы начал. Павел работал ровно, и вот с ним я пока не понимал, за какой конец тянуть. Не потому что задача была нерешаемая, а потому что для начала мне нужно было понять, почему пружина внутри него сломалась.

Я оставил их и обернулся к Мареку с Игнатом, после чего мне пришлось прикусить щёку, чтобы не расхохотаться, потому что то, что происходило на другом конце площадки, заслуживало отдельной рамки и места в музее современного искусства.

Марек стоял перед Игнатом, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением мастера, которому вместо бревна для работы подсунули варёную морковку. Игнат стоял в позе, которую при большом воображении можно было назвать боевой стойкой. Руки подняты, кулаки сжаты, с этим всё было правильно, но ноги при этом стояли так, будто он собирался танцевать вальс, а корпус оставался прямым как доска. Выглядело так, будто человек прочитал о боевой стойке в учебнике, запомнил каждый пункт по отдельности, но собрать их воедино не сумел.

– Колени согни, – сказал Марек.

Игнат согнул. Одно. Второе осталось прямым.

– Оба.

Игнат согнул оба и тут же начал заваливаться вперёд, потому что центр тяжести уехал куда-то в неизвестном направлении. Марек молча придержал его за плечо, поставил ровно, отпустил. Игнат постоял секунду и начал заваливаться назад.

– Наследник, – Марек повернулся ко мне с каменным лицом. – Можно вопрос?

– Нет.

– Понял.

Марек повернулся обратно к Игнату и вздохнул так тяжело, что у того шевельнулись волосы. Потом начал заново.

– Ноги на ширине плеч. Не шире, не уже. На ширине. У тебя есть плечи? Вот по ним и ориентируйся. Колени слегка согнуты, не приседай, просто чуть подогни, чтобы не стоять колом. Вес на обе ноги одинаково, не на носки, не на пятки, на всю стопу. Представь, что стоишь на палубе корабля.

– Я никогда не был на корабле.

– А ты представь.

Игнат представил. И судя по тому, как его повело в сторону, корабль в его воображении попал в девятибалльный шторм.

Мне стало его немного жаль, но жалость на тренировке плохой советчик. Если Игнат хочет быть частью команды, ему придётся научиться хотя бы стоять на ногах, а дальше разберёмся.

Какое-то время я наблюдал за ними, убеждаясь, что Марек не придушит подопечного от отчаяния, а Игнат не свернёт себе шею при очередном падении. Когда стало ясно, что оба выживут, по крайней мере до обеда, я вернулся к центру площадки и встал напротив Данилы.

– Теперь спарринг со мной, – я поднял левый кулак. – Одна рука, и я сейчас не в лучшей форме, так что не сдерживайся.

Данила посмотрел на мою забинтованную правую, на лубок, на перевязанное бедро, на обожжённое предплечье, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но только мелькнуло и тут же ушло, потому что за время нашего общения Данила усвоил одну важную вещь: когда я говорю «не сдерживайся», я имею в виду ровно это.

Он атаковал первым. Чувствовалось, что парень занимался и до меня, потому что база у него уже была: корпус шёл вперёд правильно, вес переносился на переднюю ногу, удар шёл от бедра. Я только подправил ему шаг и довернул плечо, а остальное он принёс с собой. Хороший удар, грамотный.

Я ушёл вправо, и рёбра тут же напомнили, что этого делать не стоило. Что-то горячее вспыхнуло в боку, дыхание перехватило на полсекунды, и следующий удар Данилы прошёл в сантиметре от челюсти, потому что я замешкался. С одной рабочей рукой и телом, которое сегодня функционировало процентов на сорок, красивого спарринга точно не выйдет.

Данила ударил снова, и в этот раз я не стал уклоняться, а сбил его руку предплечьем и тут же контратаковал левой. Заодно попробовал то, что нарабатывал утром на столбе: импульс из ядра в кулак за долю секунды до контакта.

Первая попытка: импульс ушёл в плечо, удар получился обычный. Данила принял его на блок и даже не поморщился.

Он атаковал снова, я снова контратаковал. Вторая попытка: импульс дошёл до локтя и рассеялся. Чуть лучше, чуть жёстче, но Данила разницы не заметил.

Третья, четвёртая, пятая. Каждый раз чуть ближе, чуть точнее, но импульс рассыпался на подходе, и удары выходили обычными. Ядро начало жаловаться, резерв таял, и знакомая пустота в солнечном сплетении подсказала, что сил осталось на одну, может две попытки.

И тут Данила нырнул вперёд с хорошей двойкой, быстрой, злой, от которой пришлось уходить корпусом, и на отходе что-то щёлкнуло внутри. Не в голове, а глубже, в самом ядре, будто тело наконец поймало ритм, который я безуспешно нащупывал всё утро. Я выставил ладонь вперёд, толкнул весь оставшийся резерв по маршруту одним коротким выдохом, и энергия впервые прошла чисто, от ядра до кончиков пальцев, без единой утечки.

Ладонь впечаталась Даниле в грудь, и парня снесло. Не отбросило на шаг, а именно снесло, он пролетел добрых три метра по мокрой глине и приземлился на спину, проехав по грязи ещё с полметра. Несколько секунд он лежал, моргая в дождливое небо, потом сел, потрогал грудь и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что нарушил какой-то фундаментальный закон природы.

Я и сам, если честно, стоял слегка ошарашенный, потому что не ожидал такого результата. Ладонь покалывало, ноги чуть подрагивали, а в солнечном сплетении было пусто и гулко, будто я вычерпал себя до самого дна.

Одна успешная попытка из шести, и та стоила мне всего резерва. Статистика паршивая, но неделю назад не получилось бы вообще ни разу. А дальше будет лучше, потому что прогрессия, заслуженная по́том, никуда не девается. Она накапливается.

Я остановил спарринг, и в этот момент с другого конца площадки раздался грохот.

Все повернулись. Игнат лежал на земле, раскинув руки и ноги, и смотрел в серое дождливое небо так, будто пересчитал все возможные исходы и ни в одном не нашёл повода вставать. Марек стоял рядом, скрестив руки, и досада на его лице постепенно уступала место чему-то подозрительно похожему на уважение, потому что Игнат падал уже четвёртый раз, но каждый раз поднимался молча, без единой жалобы.

– Живой? – крикнул я.

– Теоретически – да, – отозвался Игнат, не меняя позы. – Практически вопрос дискуссионный.

Гриша хрюкнул от смеха и тут же попытался замаскировать это кашлем. Получилось неубедительно.

– Встал и продолжил, – скомандовал Марек.

Игнат встал, привычно побарабанил пальцами по бедру, переваривая очередное падение, и снова встал в стойку. На этот раз колени были согнуты, центр тяжести держался примерно там, где надо, и хотя до «хорошо» было ещё далеко, от первой попытки это отличалось как небо от земли. Медленный, но всё-таки прогресс.

Впрочем, сегодня у всех так. Гриша учился не бороться с собственным телом, Фёдор впервые ткнул кулаком в чужое ребро, я наконец протолкнул импульс до кулака. Маленькие шаги, каждый из которых по отдельности ничего не стоит, но когда они складываются вместе, из них получается направление, а из направления рано или поздно вырастает движение.

Я дал команду на перерыв. Данила остался стоять, потому что сидеть после спарринга считал ниже своего достоинства. Гриша рухнул на лавку так, что она жалобно скрипнула. Фёдор сел на землю и вытянул длинные ноги поперёк прохода, а Павел привалился к стене и привычно дёрнул плечом. Игнат аккуратно опустился рядом с Фёдором и начал что-то тихо считать, водя пальцем в воздухе.

Марек подошёл ко мне.

– Хотите верьте, хотите нет, – сказал он вполголоса, – но парень обучаем. Тело у него катастрофа, координация ещё хуже, силы примерно как у мокрой кошки. Но он запоминает с первого раза и не повторяет ошибку дважды. Падает четыре раза на одном упражнении, и каждый раз по-новому, потому что старые ошибки уже учёл.

– Я знаю, – сказал я. – Поэтому он здесь.

Я задержал Марека, когда бойцы начали подниматься для второго круга. Мне нужна была встреча с Розой, сегодня, потому что если ночной гость знал обо мне достаточно, чтобы прийти на крышу и разговаривать, то где-то в Сечи существовали люди, которые знали о нём. А у Розы за двенадцать лет накопилась такая паутина связей и должников, что если кто и мог помочь мне аккуратно прощупать, кто в этой Империи играет на таком уровне, то только она.

– Мне нужно увидеть Розу, – сказал я Мареку. – Сегодня. Организуешь?

Марек кивнул, не задавая лишних вопросов, потому что «организуешь» в его понимании не требовало объяснений, оно требовало выполнения. Он уже открыл рот, чтобы уточнить время, но тут его взгляд скользнул мне за плечо, и лицо изменилось.

Я обернулся. Маша бежала через площадку, и при виде неё стало ясно, что второй круг тренировки подождёт.

Она бежала. Без мантии, в простой рубашке, которая промокла насквозь и облепила тело, обрисовывая маленькую грудь, но Машу это, похоже, совершенно не волновало. Волосы растрёпаны, мокрая прядь прилипла ко лбу, щёки раскраснелись от бега. Причём одежда на ней была та же, что и вчера вечером, будто она так и не ложилась.

Дар считал её эмоции ещё до того, как она добежала: тревога сорок два процента, растерянность тридцать один, и двадцать семь процентов чистого удивления. Она остановилась передо мной, хватая ртом воздух, колени в грязи, будто падала по дороге и не останавливалась, чтобы отряхнуться.

– Артём, – выдохнула она, еле переводя дыхание. – Там Серафима… там…

Она замолчала, попыталась сформулировать мысль, не смогла и просто замотала головой:

– Нет… тебе лучше самому это увидеть.

Глава 8
Не решай за меня

Я вылетел с тренировочной площадки вслед за Машей, а она уже мчалась через двор Академии, расталкивая студентов и даже не пытаясь извиняться. Это само по себе было настолько необычно, что я на всякий случай прибавил ходу.

Мы пролетели мимо группы первокурсников, которые как раз спорили у колоннады. Маша даже не притормозила, просто растолкала их плечом и побежала дальше, а я только услышал за спиной возмущённое:

– Эй!

В другое утро она бы от такого шарахнулась в сторону, извинилась раз десять и ещё неделю переживала бы, что кого-то толкнула. Сейчас же даже головы не повернула.

Я настиг её лишь на лестничном переходе между корпусами. Только теперь, когда расстояние сократилось, мне удалось по-настоящему её разглядеть. Юбка казалась вызывающе короткой для девушки, которая привыкла прятаться в безразмерной мантии, словно улитка в надежной раковине. Сама же мантия и вовсе бесследно исчезла.

Внешность тоже претерпела немало изменений: растрёпанные волосы, расправленные плечи и чеканный, уверенный шаг. Больше никакой привычки жаться к стенам, будто каждый встречный – затаившаяся угроза, а единственная цель в жизни – слиться с интерьером и стать невидимкой.

Теперь она летела через коридоры Академии с таким видом, словно занималась этим с самого рождения. Со стороны могло показаться, что она наконец-то излечилась от вечных страхов, обрела внутренний стержень и внезапно познала радость свободы. Это было очень неплохо и я бы с удовольствием хотел бы в это поверить, если бы не одна прозаичная деталь.

Когда на повороте под сводами арки ветер донёс до меня её шлейф, пазл сложился в куда более приземлённую картину. Маша была не просто не в себе, нет… она была беспросветно, монументально пьяна. Причём, судя по тому, с каким воодушевлением она штурмовала пространство, стадия «тихого созерцания» её миновала, уступив место фазе абсолютного всемогущества.

– Маша! – крикнул я, пытаясь не отставать. – Ты до-скольки вчера пи…

– Потом! – бросила она на ходу, даже не обернувшись. – Быстрее!

И она снова прибавила скорость.

Мы вихрем ворвались во внутренний двор, распугивая зазевавшихся студентов, и нырнули в очередной узкий проход. Маша неслась впереди, с поразительной ловкостью лавируя в толпе. Временами она буквально прокладывала себе путь локтями, будто внезапно решила, что в расписании Академии на сегодня назначен «день большого тарана».

И только на середине следующего перехода до меня добрался холод.

Сначала он казался обманчиво безвредным – лёгкий сквозняк, какой бывает в сырое утро после затяжного дождя. Но стоило сделать пару шагов, как стало ясно: погода здесь ни при чём, так как холод был магическим. Тем самым, «неправильным» льдом, от которого воздух внезапно тяжелеет, превращая каждое дыхание в колючее облако пара, а кожа на лице неприятно стягивается, будто по ней медленно ведут осколком мокрого льда.

Маша, судя по всему, почувствовала то же самое, поэтому её и без того безумный темп стал ещё яростнее.

– Почти добрались! – бросила она через плечо, не сбавляя хода.

Спустя мгновение мы пулей вылетели на главную площадь Академии, и причина её спешки предстала перед нами во всей красе. Студенты застыли неровным полукругом, выдерживая почтительную, пугающую дистанцию. В толпе царило несвойственное этому месту молчание: ни шепота, ни привычной суеты, ни смешков. Все замерли, пригвождённые к месту чем-то, что происходило в самом центре площади.

Серый камень академии уже покрылся белесой изморозью. Тонкие ледяные капилляры расползались от центра площади, жадно цепляясь за ступени, гранитные колонны и подолы мантий. Казалось, кто-то невидимый медленно опутывает здание гигантской призрачной паутиной, вытканной из инея.

И в самом сердце этого плетения застыла Серафима. Она выглядела так, будто завершала свое превращение в ледяную королеву: плечи напряжены до предела, пальцы хищно разведены. От её ладоней исходила такая стужа, что воздух вокруг них дрожал мутным маревом. Фиолетовые глаза полыхали – и это не был «красивый огонь» из дешевых романов, нет… это был тот самый взгляд, после которого люди неделями боятся смотреть в зеркала.

Прямо перед ней, вжатая в низкое каменное ограждение, стояла Злата. Лёд уже успел схватить камень за её спиной, вздымаясь по бокам двумя прозрачными рёбрами, словно челюсти капкана, готовые вот-вот сомкнуться. Казалось, ещё минута – и эта дура либо лишится чувств, либо пары пальцев, либо и вовсе – жизни.

Впервые с нашей встречи с лица рыжеволосой сошла вся напускная игра. Никаких томно изогнутых губ, никакого вызова или этой её походки самки богомола, уверенной, что мир населен лишь послушными самцами. Сейчас передо мной стоял загнанный зверь: глаза расширены от ужаса, дыхание рваное, плечи втянуты, а руки бьет мелкая дрожь.

Но важнее было другое – я сразу заметил отметины на её лице. Синяк под левым глазом уже успел потемнеть и начать желтеть по краям. Нижняя губа была разбита явно не сейчас – кровь на ней давно подсохла, а скулу пересекала фиолетовая дуга, которой было никак не меньше суток.

Кто бы её так не разукрасил, сделал он это явно не сегодня.

Я сделал два шага вперед, и резкий ледяной хруст под моими подошвами разнесся над притихшей площадью.

– Хватит, – произнес я.

Слова были сказаны без крика или лишнего пафоса. Сейчас нужно было успокоить ситуацию, а не раскручивать её до предела. И, как ни странно, этого оказалось более, чем достаточно.

Лед не исчез, но его продвижение остановилось. Морозное марево у ладоней Серафимы дрогнуло и замерло в неподвижности. Она резко, по-птичьи, повернула голову в мою сторону, и на краткое, почти неуловимое мгновение в её глазах вспыхнуло облегчение. Столь мимолётное, что любой другой списал бы его на игру света, но я всё-таки заметил.

Впрочем, секундой позже это чувство бесследно утонуло в новой волне ярости.

– Ты вовремя, – произнесла она пугающе тихо. – Я как раз заканчивала с этой тварью.

– Вижу…

Я сократил дистанцию, и толпа вокруг слаженно отшатнулась.

Маша тем временем застыла у колонны, судорожно сжав пальцы у самой груди. Умная девочка… несмотря на своё слегка «весёлое и бессмертное» состояние, она и не думала вклиниваться в противостояние двух людей с тяжёлыми характерами, предпочтя просто привести того, кто был способен поставить в этой истории точку.

Я вновь посмотрел на Злату, и она дёрнулась от моего взгляда, как от удара. Теперь в ней жил не напускной испуг, а настоящий животный страх, от которого веяло желанием вцепиться зубами в любого, кто подойдёт слишком близко. Не задерживаясь на ней, я перевёл взгляд на Серафиму и максимально спокойно спросил:

– Это ты её так отделала?

Наступила тяжелая пауза. Серафима моргнула, словно не сразу осознав мои слова, а затем её лицо судорожно дернулось, выдавая внутреннюю бурю.

– Конечно не я! – рявкнула она, и от этого крика лед под ногами студентов отозвался резким, отчетливым треском. – Она уже приползла такой! Видимо, нашелся кто-то, кто наконец решил объяснить этой твари, чем оборачиваются её попытки портить людям жизнь!

Злата вскинулась, будто от хлесткой пощечины, и замерла, не сводя с Серафимы взгляда, полного такого ужаса, какой бывает перед лицом неминуемой гибели. Ни колкости, ни привычного шипения в ответ – лишь мертвенная бледность и до белизны стиснутые зубы. Наблюдать за этим было по-настоящему странно: чтобы Ярцева так покорно молчала, её нужно было либо сломать страхом, либо очень профессионально избить, а судя по её виду, вчера она получила и то, и другое сразу.

– Тогда что ты сейчас делаешь? – спросил я, сокращая дистанцию.

Серафима сделала шаг навстречу, и я кожей почувствовал, как от неё расходятся волны ледяного марева.

– Исправляю проблему, – бросила она.

– Мою?

– Да, твою! – выпалила она так яростно, что толпа невольно отшатнулась еще дальше. – Или ты и дальше собирался игнорировать очевидное? Она строила козни против тебя, она подставила тебя на арене и она точно не собирается останавливаться!

– И поэтому ты решила взять это на себя?

Губы Серафимы сжались в тонкую, побелевшую линию.

– Кто-то ведь должен был, – почти прошептала она.

И в этот момент всё встало на свои места. Это не было местью, ревностью или банальной женской склокой, нет. Дело в том, что Серафима… защищала меня.

Только вот делала она это по-своему. Криво и опасно, захлебываясь в чувствах, которые намертво переплелись со страхом и хлынули наружу, словно ледяная вода сквозь треснувшую плотину.

И именно эта стихийность, этот внезапный эмоциональный демарш разозлили меня больше всего. В её поступке читалось не только сопереживание, но и нечто иное, о чём сама Серафима, похоже, даже не задумывалась: негласный приговор моей способности справляться со своими проблемами самому.

«Ты не справишься, поэтому я решу всё за тебя».

Я сократил дистанцию, остановившись в шаге от неё, и произнёс максимально твёрдо:

– Это моя проблема, Серафима.

– Была твоя, – отрезала она. – Ровно до того момента, пока ты не начал позволять всяким тварям крутиться рядом и безнаказанно кусать тебя исподтишка.

– Позволять? – я приподнял бровь, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение.

– Да, именно позволять! – её голос сорвался, и ледяные иглы на каменном ограждении разом вытянулись на добрый палец, целясь остриями в горло Златы. – Ты слишком спокоен, Артём! Слишком уверен в том, что держишь ситуацию под контролем, а она…

Серафима резко, почти по-змеиному указала на Ярцеву. Злата вжалась в гранит с такой силой, будто надеялась просочиться сквозь него, но лед был быстрее: прозрачные когти инея уже вплотную подобрались к её шее, выбивая из девушки мелкую, судорожную дрожь.

– Она вчера едва не угробила тебя! – Серафима сорвалась на крик, и воздух вокруг нас зазвенел от избытка силы. – Она действует против тебя в открытую, а ты стоишь здесь и рассуждаешь так, словно это досадная мелочь! Тебя там чуть не убили, Артём! Понимаешь ты это или нет⁈

Я дождался, пока эхо её слов затихнет под сводами арки, и негромко ответил:

– Я знал, на что иду. И это только мой выбор.

Серафима замерла. В её фиолетовых глаза вспыхнуло что-то острое и почти болезненное – это был крах того самого хрупкого самообладания, над которым мы методично работали весь последний месяц. Весь наш прогресс, все часы тренировок, когда мы по капле выдавливали из неё стихийную тягу решать всё силой, сейчас осыпались ледяной крошкой к её ногам.

Одним лишь упоминанием о «моём выборе» я хлестнул её по самому больному, напомнив, что всё наше хвалёное самообладание только что пошло прахом. Серафима снова проиграла своим эмоциям, и мы оба это знали.

– Ну разумеется, – она даже не пыталась скрыть ядовитого раздражения, которое сквозило в каждом вздохе. – Ты же у нас великий Артём Морн. Самодостаточный… сильный… со всем справляешься в одиночку.

– Сима, не решай за меня, – я старался говорить спокойно, но внутри всё натягивалось, а в голове билась мысль: – «Дура, что же ты делаешь…»

Я видел, как её магия жила своей жизнью: пальцы Серафимы едва заметно подрагивали, и в такт этому движению ледяные путы на горле Златы сжимались всё плотнее. Прозрачная корка уже поползла по скулам девушки, её кожа приобрела мертвенно-синюшный оттенок, а губы начали покрываться инеем. Серафима не просто пугала – она медленно вытягивала из неё жизнь, превращая в кусок промороженного мяса.

Если я не остановлю это сейчас, назад пути не будет. В Сечи не прощают слабости, но ещё меньше здесь уважают мелочность. Злата – не враг уровня магистра, она амбициозная идиотка, решившая мелко нагадить. И если позволить Серафиме её искалечить, завтра весь город будет шептаться, что Артём Морн прячется за юбками своих женщин, не способный самолично приструнить девчонку.