Текст книги "Восхождение Морна. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Восхождение Морна. Том 5

Глава 1
Танец на песке

– Эй, а где остальные⁈ Я пять золотых поставил на три против трёх, а он один вышел! Один! Это что за цирк⁈

Голос принадлежал крупному мужику в засаленной жилетке, который привстал с места и тыкал в мою сторону пальцем, похожим на варёную сосиску. Рядом с ним его сосед, тощий тип с бегающими глазами, уже что-то лихорадочно подсчитывал на пальцах, явно пересчитывая коэффициенты, и физиономия у него при этом была такая, будто он только что проглотил жабу и жаба оказалась живой.

Пять тысяч человек смотрели на меня, и настроение у них менялось волнами: сначала удивление, потом замешательство, потом нарастающий гул, в котором смешались вопросы, ругань и нервный смех. Те, кто пришёл за зрелищем, не понимали, какое именно зрелище им предлагают. Те, кто поставил деньги, прикидывали, как это скажется на ставках. А те, кто просто хотел увидеть, как бритоголовый бык раскатает наглого торговца по песку, пока ещё не определились, радоваться или разочаровываться.

Солнце палило в макушку, жар поднимался от утрамбованной земли, и в этом ярком утреннем свете арена казалась больше, чем снаружи – семьдесят шагов от края до края, вокруг стена из деревянных трибун, набитых людьми, а над всем этим небо, чистое и равнодушное, как зритель, которому в общем-то всё равно, чем тут дело кончится.

Я поднял взгляд к главной ложе.

Директор Бестужев сидел в центре, прямой, с тростью, положенной поперёк колен, и разглядывал арену так, будто пришёл в театр и пока не решил, стоит ли спектакль потраченного времени. Справа от него Кривой развалился в кресле так, будто оно принадлежало ему лично, и крутил в пальцах бокал с чем-то тёмным.

Слева от директора маячил Щербатый, сухой и внимательный, и в отличие от Кривого он не пил и не улыбался, а просто смотрел, впитывал и запоминал, потому что информация для таких людей дороже любого золота. За ними виднелись ещё несколько фигур: купцы, гильдейские, кто-то в форме городской стражи. Сегодня арена была не просто ареной, а смотровой площадкой, с которой весь город оценивал, чего стоит наследник дома Морнов.

Бестужев поднялся.

Сделал это неторопливо, опираясь на трость, как подобает человеку его возраста, и трибуны начали стихать ряд за рядом, словно кто-то медленно убавлял громкость. Директор постоял секунду, глядя вниз на арену, а потом неожиданно исчез.

Его трость стукнула по утрамбованному песку в трёх шагах от меня, и в наступившей тишине этот звук разнёсся по всей арене. Обычному магу на такое понадобилось бы заклинание и секунд десять подготовки, а Бестужев справился почти мгновенно.

По трибунам прокатился удивленный вздох.

Бестужев осмотрел обе стороны, задержавшись на мне чуть дольше, чем на остальных. Ястребиные глаза скользнули по моей одинокой фигуре, затем по пустому пространству за спиной, где должна была стоять команда.

– Интересная диспозиция, – произнёс он негромко, но голос его разнёсся по арене так, будто сам воздух усиливал каждое слово. – Господин Морн, если мне не отказывает память, формат поединка предполагал сражение три на три. Я вижу три на… – он сделал вид, что пересчитывает, – … один. Это сознательное решение, или вы просто забыли предупредить свою команду, что поединок сегодня?

Где-то на трибунах хихикнули.

– Сознательное, – ответил я.

Бестужев чуть наклонил голову. Что именно он увидел в моём ответе, я не понял, но старику явно нравилось происходящее.

– Что ж. В таком случае…

– Подождите, директор, – я шагнул вперёд и повернулся к Колю. – У меня есть предложение.

Коль прищурился, но ухмылка не сползла, а только стала шире, потому что он уже чувствовал себя победителем.

– Валяй, торгаш. Послушаем.

Я обвёл взглядом трибуны, медленно, давая каждому ряду почувствовать, что обращаюсь именно к ним, а потом снова посмотрел на Коля.

– Давай сразимся один на один. Ты и я. Настоящий поединок чести, без помощников, без подстраховки, без двух взрослых мужиков за спиной, которые сделают работу за тебя. Покажи всем этим людям, – я кивнул на трибуны, – что тебе хватит собственных сил, чтобы расправиться с «каким-то торгашом». Или ты боишься?

Кто-то заорал «давай один на один!», кто-то засвистел, и волна одобрительного гула покатилась по рядам, с каждой секундой набирая силу.

Я видел, как внутри Коля сцепились два инстинкта: гордость, которая требовала принять вызов и доказать, что он способен расправиться со мной в одиночку, и что-то другое, осторожное и чужое, вбитое в голову не его собственными мозгами. На секунду гордость почти победила, я заметил, как дёрнулся его подбородок и как рука потянулась к мечу, но потом он моргнул и выражение лица сменилось, будто кто-то перещёлкнул тумблер.

– Правила есть правила, Морн, – сказал он, и голос его был спокойнее, чем я ожидал. – Ты мог привести команду, но не привёл. Это твоя проблема, а не моя. Я не нарушил ни одного условия, и если ты настолько никчёмен, что за тебя некому выйти, что ж… мне тебя жаль.

Толпа притихла, явно разочарованная тем, что Коль не повёлся. Кто-то свистнул с верхних рядов, но остальные уже потеряли интерес и ждали, когда наконец начнётся драка.

Я посмотрел на Бестужева. Директор стоял, опершись на трость, и ждал, что я буду делать дальше.

– Правила не нарушены, – произнёс он после паузы, которую выдержал идеально, ни секундой больше, ни секундой меньше. – Господин Морн вышел на арену в одиночку. Это его право. Если он желает сражаться один против троих… – лёгкий разворот в мою сторону, – … он будет сражаться один против троих. Академия не препятствует.

Никакой помощи, никакой подсказки, никакого намёка на то, что старик собирается вмешаться. Он просто констатировал факт и отступил на шаг, а потом снова исчез и появился в ложе так же мгновенно, как в первый раз.

Проверка продолжалась.

Ладно. План номер один не сработал, но я и не рассчитывал на него всерьёз. Коль боялся выходить один на один, и никакое давление толпы этот страх не перебило бы, потому что страх получить по морде всегда конкретнее, чем чьё-то мнение на трибунах.

Пальцы скользнули по свёртку за пазухой, потом легли на рукоять меча. Тело откликнулось привычной готовностью, той самой, которая приходит за секунду до драки, когда голова наконец перестаёт думать и начинает работать.

– Ладно, – сказал я. – Тогда начнём.

Коль оскалился, огневик чуть качнул головой, а Подавитель наконец перестал скрещивать руки и положил ладони на рукояти клинков.

Арена замерла.

Коль шагнул вперёд первым. Ходоки его пропустили – намеренно, без малейшей попытки вмешаться. Остались стоять где стояли: огневик скрестил руки на груди, подавитель привалился плечом к деревянному столбу у края арены. Оба смотрели на нас с одинаковым ленивым спокойствием людей, которым пока не нужно работать. Пусть бычок побегает, вымотает противника, а потом выйдут взрослые и закончат дело.

Коль тоже это понимал, но ему было плевать. Он хотел разобраться со мной лично – с того самого дня во дворе, когда Злата повисла на мне, а он стоял у колонны и мысленно отрывал мне голову. Теперь у него появился шанс сделать это по-настоящему, и он не собирался его упускать.

Печать на его предплечье вспыхнула жёлтым, мышцы под кожей вздулись и перекатились, натягивая ткань рубахи до треска швов. Потом он достал из-за спины склянку с мутной жидкостью, выпил залпом, не поморщившись, и эффект накрыл его почти сразу – движения стали резче, взгляд острее, а от него самого повеяло чем-то тяжёлым, густым, будто воздух вокруг сделался плотнее.

Я видел раньше такие зелья. Действует минут пять, может десять, и всё это время он будет быстрее и сильнее, чем ему положено по рангу. А на следующий день будет тяжелейший откат. Но это потом… сейчас же перед ним стояла задача выиграть любой ценой.

Меч в его руке оказался под стать хозяину: тяжёлый, широкий, больше похожий на заточенный рельс, чем на оружие, хотя в этих ручищах он смотрелся почти соразмерно. Коль крутанул кистью, проверяя баланс, металл рассёк воздух с низким гудением – и ближайшие ряды зрителей подались назад.

Я вытащил меч. Пальцы нашли привычные впадины на обмотке рукояти, и на секунду показалось, что я встретил старого друга, которому не нужно ничего объяснять.

Коль бросился вперёд.

Первый удар обрушился сверху. Я ушёл влево, пропуская лезвие мимо, и клинок Коля врезался в землю с таким звуком, будто кто-то уронил наковальню. Столб пыли взлетел в воздух, трибуны хором охнули, а от удара в утрамбованной земле осталась борозда глубиной в ладонь.

Я не стал ждать, пока он выдернет меч. Шагнул внутрь его защиты, клинок пошёл к его горлу и… неожиданно лязгнул о сталь. Коль успел поднять меч, перехватил одной рукой у гарды и отбил мой удар чистой силой, отшвырнув меня на два шага назад.

Чёртово зелье! Без него он бы не успел, но оно разогнало его рефлексы почти до моего уровня.

Горизонтальный замах, широкий, на уровне груди. Я нырнул под лезвие, почувствовал, как волосы шевельнулись от рассечённого воздуха, рубанул снизу вверх по открытому боку – и снова лязг стали о сталь. Коль крутанулся на месте, отбил и тут же контратаковал, превращая защиту в нападение одним слитным движением.

Вот тут стало совсем интересно.

Мы закружили по арене, и трибуны притихли, потому что это уже не было избиением. Это был танец на грани, где каждое движение могло стать последним. Коль молотил без остановки, его клинок рассекал воздух с низким гудением, а я отвечал – быстрее, точнее, экономнее. Удар – уход – контратака – блок. Звон металла слился в непрерывную песню, и мы оба двигались так быстро, что зрители на дальних рядах наверняка видели только две смазанные фигуры и росчерки стали между ними.

Мозг отлично помнил тысячу подобных боёв. Правое плечо напряглось – удар пойдёт справа. Вес ушёл на левую ногу – сейчас попробует развернуться. Зрачки дрогнули влево – и я уже знал, куда полетит клинок. Каждый раз я оказывался на полшага впереди, и каждый раз Коль каким-то чудом успевал подставить меч.

Хотя причём тут чудо, когда этот отморозок в наглую принял допинг!

Но зелье выжигало его резерв с той же скоростью, с какой давало силу. Печать на предплечье мерцала уже не ровным светом, а рваными вспышками. Дыхание стало тяжелее, блоки – на долю секунды медленнее. Он всё ещё успевал, но теперь ему приходилось за это платить.

Я сделал финт влево, он купился, открыл правый бок, мой клинок скользнул к рёбрам – и врезался в подставленную гарду. Но инерция развернула его, я поднырнул под руку, оказался за спиной и рубанул по ногам. Коль прыгнул, уходя от подсечки, приземлился тяжело, развернулся и… именно в этот момент я увидел в его глазах то, чего там раньше не было.

Страх.

Он понял, что не достанет меня. Что как бы быстро ни гнало его зелье, я буду быстрее. Что каждый его блок отнимает силы, а у меня их ещё вагон.

Коль остановился, тяжело дыша, меч опущен, плечи ходят ходуном. Пот катился по бритому затылку и капал на песок.

– Стой, – выдавил он. – Стой, сука…

– Стою, – согласился я. – Ты вроде хотел меня убить? Или передумал?

Он заревел и бросился снова. Ярость без сил – просто шум, и я пропустил его мимо себя, как матадор пропускает быка, развернулся и ударил рукоятью в висок. Голова Коля мотнулась вбок, колени подогнулись. Подсечка уронила его на четвереньки, и кончик моего клинка упёрся ему в шею, прямо под затылком.

– Сдавайся, – сказал я.

Коль попробовал подняться. Руки тряслись, колени разъезжались, а печать на предплечье едва тлела. Зелье наконец отпустило, забрав с собой всё, что давало. Он рычал, плевался, скрёб пальцами по земле, но тело больше не слушалось. А через несколько секунд он просто ткнулся лбом в землю и затих, тяжело и хрипло дыша.

Трибуны взревели.

Я убрал клинок от его шеи и выпрямился. Пять тысяч глоток орали что-то, в чём смешались восторг, разочарование и азарт, но я уже не слушал, потому что смотрел на двоих, которые стояли на другом конце арены и которых этот бой не впечатлил ни на секунду.

Огневик отлепился от столба и сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Воздух вокруг него начал плавиться и подрагивать, как над раскалённой сковородой. Печать горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы. Каждый его шаг оставлял на песке тёмный след: песчинки под подошвами спекались от жара.

Кот поднялся, потянулся, выгнув спину, и неспешно обошёл хозяина слева, занимая фланг. Жёлтые глаза на секунду встретились с моими, и в них не было ни злости, ни азарта, только спокойная сосредоточенность фамильяра.

– Неплохо, – сказал огневик, и голос у него был хрипловатый, прокуренный, усталый. – Серьёзно, парень, это было очень неплохо. Мальчишку ты разобрал чисто, грамотно, любо-дорого смотреть.

Он остановился в двадцати шагах от меня и чуть развёл руки в стороны, ладонями вверх, и над каждой ладонью заплясали язычки пламени, маленькие, почти игрушечные, но от них по арене потянуло таким жаром, что я почувствовал, как стягивает кожу на лице.

– Но игры закончились, – он сжал кулаки, и пламя в ладонях из игрушечного стало настоящим, густым, оранжевым, с белым ядром. – Сейчас мы сделаем то, для чего нас наняли. Ничего личного.

Подавитель вытянул оба клинка одним слитным движением и крутанул их в пальцах, ловко, напоказ, но без рисовки, просто проверяя баланс. Молодой, лет двадцати пяти, и улыбался он так, будто всё происходящее по-настоящему его забавляло.

Огневик ударил широкой волной жара, и мне пришлось откатиться вправо, прямо под ноги подавителю, который уже был там и ждал. Клинок свистнул у виска, я отбил, развернулся, и в этот момент что-то горячее пролетело у самых ног, подпалив край штанины. Кот. Маленькая чёрная тварь плюнула огнём точно туда, где я должен был оказаться после уклонения от подавителя, и если бы не рефлексы, то прожгла бы мне сапог вместе с ногой.

Они работали втроём, как единый механизм: огневик давил издали, подавитель не давал разорвать дистанцию, а кот бил из мёртвых зон, откуда не ждёшь, появляясь и исчезая между ног, за спинами, в облаках горячего песка.

Один раз огненный хлыст скользнул по предплечью, и вместо ожога осталось только жжение и красная полоса, но это был вопрос времени. Они пока не выкладывались, прощупывали, загоняли, и всё что мне оставалось, это уклоняться и отступать, потому что на контратаку не было ни секунды.

Я откатился от очередной волны жара, погасил тлеющий рукав и на мгновение оказался в центре арены один, в нескольких шагах от всех троих. Времени хватило ровно на один вдох и одну мысль.

Если так будет продолжаться, меня додавят в ближайшую минуту. Ходоки работали слаженно, а кот закрывал каждую щель, в которую я пытался проскользнуть.

Кажется, пришло время действовать.

Я откатился от очередной волны жара и вскочил на ноги. Левая рука поднялась, ладонью вперёд, и я коснулся корня печати, который тускло мерцал на тыльной стороне. Голубоватое свечение усилилось, расползлось по пальцам, яркое, заметное, и для пяти тысяч зрителей это выглядело как начало серьезного заклинания.

Я произнёс вслух несколько слов на архаичном наречии, которые вычитал в библиотеке из раздела о ментальной магии и которые на самом деле означали что-то вроде «да пребудет покой в чертогах мудрости», но звучали достаточно грозно, чтобы произвести впечатление. Голос разнёсся по арене, и трибуны притихли, потому что светящаяся печать и ритуальные слова на мёртвом языке выглядели именно так, как должно выглядеть секретное заклинание наследника Великого Дома.

Вот и славно. Все увидели и запомнили. А теперь приступим ко второму акту.

Свободной рукой я сорвал с пояса три мешочка и швырнул их себе под ноги. Они лопнули от удара о землю, и густой серый дым рванул во все стороны, окутывая меня плотным облаком за какую-то пару секунд. Трибуны загудели, ходоки отступили на шаг, а я в этом сером коконе, невидимый и неслышимый, наконец позволил себе выдохнуть.

Правая рука нырнула за пазуху и нашла то, что искала: небольшую чёрную трубку, длиной в ладонь. Она не блестела, а наоборот – поглощала свет, как маленькая дыра, и когда я сжал её в кулаке, то почувствовал слабую вибрацию, похожую на пульс чужого сердца.

Приручатель. Запрещённый артефакт, которого не должно существовать, и за одно хранение которого можно получить от пяти до пятнадцати лет каторги. Он достался мне в Рубежном, когда мы разобрались с работорговцами, и с тех пор лежал в тайнике, дожидаясь своего часа.

Поначалу я думал, что штука умеет только одно – бить химер по ядру, обездвиживая и вырубая их. Полезно, но грубо, а грубые инструменты мне никогда не нравились. Однако название «Приручатель» не давало покоя, потому что приручить и обездвижить – это немного разные вещи, и кто-то, кто давал имя этому артефакту, явно имел в виду первое, а не второе.

Так что я порылся в архивах академической библиотеки и кое-что нашёл. Старый трактат о ментальных частотах химер, написанный почерком, от которого слезились глаза, да ещё и на языке, который наполовину вымер.

Там описывалась «мелодия контакта» – особая последовательность, которая не глушила ядро-осколок, а резонировала с ним, открывая на несколько секунд прямой ментальный канал между человеком и химерой. И не только химерой, потому что автор трактата особо подчёркивал, что Приручатель бьёт по животной сущности как таковой, а значит, работает на любом существе, в котором она есть: химерах, фамильярах, магически изменённых зверях, да хоть на обычной дворовой собаке, если той не повезёт оказаться рядом.

Фамильяр огневика был не химерой, а существом другого порядка, связанным с хозяином напрямую через осколок ядра. Но кот оставался котом, какую бы магию в него ни вшили, и животная сущность в нём никуда не делась. А значит, мелодия должна была до него достучаться. По крайней мере, так утверждал полуистлевший трактат, написанный человеком, который умер лет двести назад и не мог ответить на уточняющие вопросы.

Проверить заранее я не мог, потому что единственная доступная химера – Сизый, а объяснять ему, зачем мне нужно экспериментировать с запрещённым артефактом на его ядре, я не собирался. Одно неловкое «братан, постой смирно, я тут кое-что попробую» – и через час об этом знала бы вся Сечь, включая бродячих собак. Так что сегодня произойдёт либо блестящий дебют, либо грандиозный провал, и узнать, что именно, я мог только одним способом.

Я поднял трубку к губам, расставил пальцы по отверстиям в том порядке, который вызубрил наизусть по полустёртой схеме из трактата, и на секунду замер. Всё, что было дальше, зависело от одного выдоха: либо теория сработает, либо я останусь один против троих с бесполезной деревяшкой в руках и очень неопределенным будущим.

Я свистнул.

Не прозвучало ни единого звука. Люди ничего не услышали, потому что артефакт работал на частоте, которую человеческое ухо не воспринимало.

Но вот пальцы чувствовали. Вибрация пошла по чёрному дереву, тонкая и сложная, похожая на пульс живого существа, и с каждой долей секунды она становилась сильнее, уверенней, будто трубка просыпалась после долгого сна и вспоминала, для чего была создана.

Где-то за пределами моего слуха сейчас звучала мелодия, которую не играли уже десятилетия, и я мог только надеяться, что вызубренная вслепую последовательность сработает.

Секунда… Две…

А потом на краю дымового облака раздался кошачий визг, короткий и сдавленный, и сердце ухнуло вниз, потому что визг мог означать что угодно – и контакт, и агонию, и то, что я только что убил чужого фамильяра на глазах у пяти тысяч зрителей.

А затем мир вокруг меня исчез.

Глава 2
Там, где рвется контроль

Секунду назад вокруг ревели пять тысяч глоток, а потом всё разом пропало, будто кто-то выдернул вилку из реальности. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного веса, только бесконечное белое ничто без края и без дна, и я завис в этом ничто, как муха в янтаре, с единственной мыслью, которая билась в голове с настойчивостью мигрени: такого в трактате не было…

В нём было много чего: схемы резонансных частот, описания ментальных каналов, полустёртые формулы на языке, добрую половину которого я совершенно не понимал. Но ни на одной из пожелтевших страниц, которые я вызубрил до рези в глазах, не значилось ни слова про бесконечную белую пустоту, в которую тебя засасывает после свистка в запрещённый артефакт.

Автор трактата, судя по всему, предпочитал описывать теорию и деликатно обходил стороной ту часть, где подопытный теряет связь с реальностью и не понимает, жив он ещё или уже нет.

Я попробовал пошевелиться и обнаружил, что тело слушается, хотя и с некоторой задержкой, будто сигналы шли через толщу воды. Приручатель в кулаке вибрировал мелкой дрожью, и это было единственное, что ощущалось по-настоящему. Всё остальное казалось каким-то нехорошим сном.

А потом я увидел кота.

Не того маленького чёрного зверя, который минуту назад плевался огнём на арене. Тот, кто сидел в десяти шагах от меня, если тут вообще можно было мерить шагами, выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами…

Здесь, в этом пространстве, фамильяр выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами, и шерсть его, когда-то, наверное, угольно-чёрная, теперь отливала густым серебром, особенно на морде, вокруг глаз и вдоль хребта, так что весь он казался припорошённым первым снегом. Усы длинные, седые, торчали в стороны с таким достоинством, будто каждый из них имел как минимум собственный дворянский титул и немаленький земельный надел.

Глаза цвета старого золота смотрели на меня спокойно и внимательно. Хвост обёрнут вокруг передних лап, спина прямая, и весь его вид говорил, что он никуда не торопится и готов ждать ровно столько, сколько мне потребуется, чтобы перестать озираться по сторонам и сосредоточить на нём всё внимание.

– Вы выглядите растерянным, господин Морн, – голос у кота оказался бархатным и неторопливым. – Полагаю, ваши познания о Приручателях не включали эту часть процесса?

Дрожь в кулаке затихала, намекая на то, что артефакт потихоньку остывает.

– Мои познания о Приручателях говорили, что он ударит по ядру, – сказал я. – Что подчинит фамильяра или отключит его на время. А вместо этого я сижу в месте, которое выглядит немного нереально, и разговариваю с котом, который явно неплохо себя чувствует.

– Потому что вы сделали нечто куда более интереснее, чем планировали, – кот чуть качнул головой. – Ваш артефакт послал сигнал, очень похожий на хозяйский, и я воспользовался этим, чтобы открыть ментальный канал со своей стороны. Понимаете, господин Морн, канал связи между фамильяром и магом может возникнуть только по воле фамильяра. Так что, если вас это утешит, вы здесь по моему приглашению, а не по ошибке.

– Утешит – это громко сказано. Обычно, когда меня куда-то приглашают, я хотя бы знаю, куда иду.

– Обычно, когда кто-то пытается подчинить моё ядро посреди боя, он хотя бы знает, с чем ему возможно предстоит столкнуться, – в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, хотя у кота это выражалось скорее в лёгком прищуре и едва заметном подрагивании кончика уса. – Так что можно сказать, что сегодня мы оба немного расширяем наши горизонты познаний.

Дар уже работал, и то, что он показывал, было куда интереснее, чем я ожидал. Ядро-осколок старое, крепкое, отполированное десятилетиями использования до той прочности, которая бывает у вещей, переживших всё, что могло их сломать. Спокойствие сорок четыре процента, любопытство двадцать восемь, настороженность шестнадцать и двенадцать решимости. Ни капли страха и ни грамма паники.

А двенадцать процентов решимости говорили о том, что этот кот не был застигнут врасплох. Он ждал возможности, может быть не именно меня и не именно сегодня, но когда она появилась, воспользовался мгновенно.

– Ты меня сюда втянул, – понял я. – Причём, намеренно. Вопрос только – зачем?

Кот прикрыл глаза, и серебристая шерсть на загривке чуть приподнялась, будто тело вспомнило что-то, от чего ему до сих пор было неуютно.

– Потому что бой, который происходит снаружи, бесчестен, – сказал он, и кончик хвоста брезгливо дёрнулся. – Я знал это с первой минуты, с того момента, когда хозяин принял контракт. Но приказ хозяина для фамильяра – не просто слово, господин Морн. Это невозможность ослушаться, вшитая в ядро при создании связи, такая же безусловная, как необходимость дышать. Я мог считать этот бой позором, но не мог отказаться в нём участвовать.

– А теперь можешь?

– Ваш Приручатель ослабил контроль, – кот посмотрел на чёрную трубку в моей руке. – Не разорвал связь, нет, для этого он недостаточно силён, а может, и достаточно, но я не хочу этого проверять. Однако он ослабил хватку настолько, что впервые за долгое время я могу действовать по собственной воле, а не по приказу. И я намерен этим воспользоваться.

– Действовать по собственной воле – это хорошо, – протянул я. – Но ты ведь позвал меня сюда не для того, чтобы рассказать, как работает связь между хозяином и фамильяром?

Кот помолчал, явно собираясь с мыслями.

– Дело в том, что я присутствовал при передаче денег за этот контракт, – сказал он. – Заказчик пришёл ночью, один. Лица я так и не разглядел, так как он всё время держался в тени. Но фамильярам не нужно видеть лицо, господин Морн. Мы видим ауры.

Шерсть на загривке фамильяра встала дыбом, и я заметил, что его передние лапы, до этого спокойно сложенные, вцепились когтями в пустоту.

– За свою жизнь я повидал немало сильных магов. Генералы, архимаги, главы Великих Домов. Я видел их ауры вблизи и ни разу… ни разу, господин Морн, ни разу не давал слабину. Но когда этот человек вошёл в комнату, я… – кот на мгновение запнулся, – … я просто вжался в пол и перестал дышать. Это был не страх, нет, скорее рефлекс. Самый древний рефлекс, когда всё нутро подсказывает, что если хочешь выжить, сейчас надо заткнуться и не дышать.

Он говорил ровно, но по серебристой шерсти на морде шла мелкая дрожь, и этот кот, который за весь разговор не выказал ни тени беспокойства, сейчас выглядел так, будто воспоминание физически причиняло ему боль.

– Его аура была чёрной, и она заполнила комнату целиком, от пола до потолка, так что воздух стал горьким на вкус, а у меня заныли кости. За всю жизнь я встречал подобную силу лишь дважды, и оба раза эти люди меняли карту мира: один построил империю, а второй… второй устроил самое кровавое сражение в истории этих земель.

До этой секунды я был уверен, что понимаю расклад: обиженная Злата нашла мордоворотов, мордовороты пришли за деньгами, Коль пришёл за местью, и весь этот цирк с ареной – личная вендетта рыжей красавицы, у которой гордости было чуть больше, чем инстинкта самосохранения. Простая история, понятные мотивы, предсказуемые ходы.

А теперь оказывалось, что за этой простой историей стоял кто-то невероятно сильный, и этот кто-то почему-то обратил внимание на семнадцатилетнего наследника с даром ранга Е в приграничном городе.

Паршиво. Но паниковать будем потом, а сейчас для начала надо выжить на арене.

– Подожди, – сказал я. – А разве не Ярцева нашла и оплатила ходоков? Я думал, что это её личные заморочки.

– Именно так это и должно было выглядеть, – ответил кот. – Заказчик продумал всё до последнего шага. Он заранее сказал моему хозяину, что к нему подойдёт рыжеволосая студентка, начнёт флиртовать, а хозяин должен изобразить увлечённость и готовность сражаться за её честь, чтобы всё выглядело естественно. Обиженная красавица нашла себе защитников, чтобы проучить наглого мальчишку, который посмел её унизить. История настолько простая и понятная, что ни у кого в городе не возникло бы лишних вопросов.

– А Ярцева знает, что ею играют?

– В том-то и дело, что нет, и это, пожалуй, самая изящная часть всей комбинации, – кот качнул головой с выражением неохотного профессионального уважения. – Насколько я понял из разговора рыжеволосой с моим хозяином, она действительно хочет отомстить, действительно нашла ходоков, которые готовы за неё подраться. Она думает, что дёргает за нитки, а на деле кто-то просто положил нитки ей в руки и отошёл в тень, зная, что гордость и ярость сделают всё остальное.

– Понятно… – сказал я. – Но я всё ещё не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

Кот не ответил сразу, и впервые за весь разговор я увидел в нём не аристократа с манерами, а просто старого, уставшего зверя, который наконец решился сказать то, что носил в себе очень давно.

– Скажите, молодой человек, – произнёс он, и голос его стал мягче, – вам знакомо имя Игната Морна?

Мне понадобилась секунда, чтобы имя совпало с лицом из родовой галереи, которую этот Артём видел каждый день в детстве. Портрет в тяжёлой раме, суровое лицо с жёсткими морщинами и глаза, похожие на раскалённые угли.

– Это мой прадед… – сказал я. – Он умер за семь лет до моего рождения.

Кот медленно прикрыл глаза и открыл их снова, и серебристая шерсть на его морде стала как будто ещё светлее.

– Я знал этого великого человека, – произнёс он тихо. – Мой тогдашний хозяин, человек по имени Вальтер Крейц, служил под его командованием при взятии Уральских гор. В битве при Холодном перевале наш фланг рухнул, и противник обошёл нас с двух сторон. Вальтер был ранен, его несли на носилках, а я бежал рядом. И пока мы отступали, ваш прадед стоял на гребне и держал перевал один, давая нам время уйти. И стоял до тех пор, пока каждый из солдат не оказался в безопасности.

Кот прикрыл глаза.

– Потом он навещал своих людей в лазарете, приходил каждый вечер, приносил табак и новости с фронта, и однажды заметил меня на подоконнике. Я тогда выглядел неважно, господин Морн, шерсть обожжена, бок ободран, три дня без еды, потому что в лазарете хватало забот и без голодного фамильяра. Большинство генералов нас не замечают, для них мы часть снаряжения, вроде запасного меча или походного котелка. Но ваш прадед остановился, присел на корточки, посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты отлично воевал, солдат, поэтому заслуживаешь уважения». А потом отправил своего человека за молоком и сидел рядом, пока я пил, хотя у него наверняка были дела поважнее раненого кота.

Хорошая история. Приятно знать, что в роду Морнов хоть кто-то был нормальным, а то по моему отцу и младшему брату так и не скажешь.

– Подожди. Взятие Уральских гор было больше пятидесяти лет назад. Тебе сколько лет вообще?

– Достаточно, чтобы считать этот вопрос бестактным, – ответил он с достоинством. – Четыре хозяина, десятки войн, бессчётное количество людей, полагавших, что знают о фамильярах больше, чем сами фамильяры. Нынешний хозяин – пятый. И далеко не лучший в этом списке.