Текст книги "Восхождение Морна. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Прямо сейчас. Чего не хватает?

Она быстро прошлась по полкам, открывая банки, проверяя мешочки, взвешивая на ладони содержимое склянок с привычной точностью человека, который знал свои запасы наизусть.

– Лунного камня нет. Нужен измельчённый, тонкого помола, не менее двадцати граммов. И горного спирта осталось на донышке, а для маковой основы нужно не меньше полулитра.

Я повернулся к Суслику.

– Слышал? Лунный камень, двадцать граммов, тонкий помол. И пол литра горного спирта. Найдёшь?

Суслик торопливо кивнул и, судя по выражению лица, обрадовался этому поручению больше, чем любому другому за последние сутки, потому что оно давало ему законный повод оказаться как можно дальше от меня.

– У Ефима должно быть и то и другое, – сказал он, уже пятясь к двери. – А если у него не найдётся, попробую у Захара Скрытного, тот из Мёртвых земель таскает камни, а спирт у него всегда в запасе.

– Тогда чего стоишь? Дуй отсюда. Каждый час на счету.

Суслика не пришлось просить дважды. Водяник выскользнул за дверь так быстро, что колокольчик над притолокой звякнул уже в пустоту. Мы с Надеждой поднялись наверх, в лабораторию, и пока она разжигала печь и доставала инструменты, я устроился за столом с Ковригиным и ещё раз прошёлся по разделу, посвящённому методам извлечения.

Ковригин описывал три подхода к извлечению: хирургический, алхимический и комбинированный. Хирургический отпадал сразу, потому что требовал мага-целителя не ниже ранга А, способного напрямую отделить нити паразита от ядра, не повредив структуру, а такого мага у нас не было и в обозримом будущем не предвиделось. Комбинированный, по сути, представлял собой смесь первых двух и упирался в ту же проблему: без целителя высшего ранга он был бесполезен.

Оставался алхимический, при котором в тело вводился состав, заставляющий паразита ослабить хватку и выйти из ядра самостоятельно, после чего тварь извлекали через рот, через магические каналы или, в особо запущенных случаях, через разрез.

Именно этот вариант нам и предстоял, и по счастливому стечению обстоятельств у меня под рукой был лучший алхимик, которого я мог себе представить.

Пока я листал Ковригина, Надежда разжигала печь и расставляла на стойке ингредиенты. В какой-то момент она полезла на верхнюю полку, достала оттуда небольшой артефакт в виде синего кристалла на медной подставке и принялась его крутить, нажимать, встряхивать и даже, кажется, уговаривать.

– Серафима подарила, – пояснила она, заметив мой взгляд. – Охлаждает комнату во время приготовления зелий. Незаменимая вещь! Когда работает…

Только вот сейчас кристалл определенно не работал. Надежда повертела его ещё раз, щёлкнула по подставке ногтем, поднесла к уху, как будто надеялась услышать признаки жизни, после чего поставила обратно на полку и выругалась с таким чувством, что у Марека дёрнулась бровь.

– Всё время забываю отнести на подпитку. Ладно, будем работать по-старому.

По-старому означало, что Надежда без малейшего стеснения стянула через голову рубаху, сбросила штаны, оставшись в одной тонкой сорочке на бретельках, под которой не было ровным счётом ничего, и принялась искать фартук, который, как выяснилось, завалился за нижний ящик у стены. Надежда присела на корточки, не нашла, чертыхнулась, встала на четвереньки и потянулась рукой за ящик, и сорочка, которая и без того едва прикрывала бёдра, задралась до поясницы, явив миру то, что никакое нижнее бельё не прикрывало, потому что никакого нижнего белья там и не было.

За спиной раздался грохот.

Марек, который рванулся к Надежде с такой скоростью, будто ей угрожает опасность, снёс по дороге табуретку, и та с оглушительным грохотом полетела в стеллаж, звякнув по банкам. Капитан уже стоял между мной и Надеждой, загораживая её спиной и сжимая в руке куртку, которую он, видимо, схватил на бегу.

Надежда выпрямилась с фартуком в руках и посмотрела на Марека с искренним недоумением.

– Мареша, ты чего? Что-то случилось?

Марек молча набросил ей на плечи куртку, а уши у него были такого цвета, что могли бы служить сигнальными фонарями на сторожевой вышке.

– Милый, – Надежда мягко, но решительно сняла куртку с плеч и вернула её капитану, – солнышко моё, ты сейчас тратишь время, которого у нас нет. Маковая основа варится при температуре, от которой волосы на руках скручиваются, и если я буду стоять у котла в твоей куртке, то через десять минут ты будешь откачивать меня от теплового удара вместо того, чтобы помогать.

Она повязала фартук, который теоретически прикрывал переднюю часть корпуса, а практически оставлял открытыми спину, плечи, большую часть бёдер и всё остальное, на что фартуку попросту не хватало ткани, и повернулась к Мареку.

– К тому же господин Морн давно привык к тому, как я работаю. Мы с ним в этой лаборатории столько часов провели бок о бок, что он, бедняга, даже специально приучал меня одеваться, когда я спускаюсь вниз, в лавку, чтобы покупатели не разбежались. Или наоборот, чтобы не набежали лишние, – она усмехнулась. – Так что убери свою ревность куда подальше, тем более что я для господина Морна старуха, которая годится ему в матери. Ведь правда, господин Морн?

Она посмотрела на меня, явно ожидая подтверждения.

– Чистая правда, – сказал я, не отрывая глаз от книги. – Надежда для меня как родная тётушка. Строгая, заботливая и совершенно не вызывающая никаких непристойных мыслей. Вот ни одной. Вообще. Ни капли.

Мысли, разумеется, возникали. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и женщины в районе сорока всегда нравились мне куда больше, чем двадцатилетние. Но об этом ни Надежде, ни тем более Мареку знать не следовало, потому что капитан при всей своей военной невозмутимости вполне мог решить, что защита чести женщины важнее субординации, а проверять это на практике мне сегодня уже хватило.

Марек забрал куртку, подобрал опрокинутую табуретку, поставил на место и вернулся к стене с выражением лица, которое означало: «я всё принял, я всё понял, но мне это не нравится, и если кто-нибудь ещё раз назовёт меня Марешей при посторонних, я за себя не ручаюсь».

Впрочем, насчёт жары Надежда оказалась права. Как только в котёл отправилась первая порция чёрного мака и печь заработала на полную, температура в лаборатории полезла вверх с такой скоростью, что уже через десять минут одежда превратилась из средства защиты в средство пытки.

Первым сдался Марек, сбросив верхнюю рубаху и обнажив торс, покрытый таким количеством шрамов, что они образовывали собственный узор, более информативный, чем любая магическая печать, и означавший примерно то же самое: «человек, к которому лучше не лезть». Я продержался минутой дольше, чисто из упрямства, после чего рубаха всё-таки отправилась на крючок у двери, где тут же начала парить от жара.

Так мы и работали: Надежда у котла, в сорочке и фартуке, помешивая варево с сосредоточенностью хирурга над операционным столом, я за столом с книгой Ковригина и собственными заметками, а Марек у стены, готовый в любую секунду подать, принести или прикрыть Надежду чем-нибудь, если та вдруг не слишком удачно нагнётся. Сизый, которому я велел сидеть тихо, забился в угол на мешок с сушёной ромашкой и последние полтора часа молчал с таким героическим усилием, что, казалось, от натуги у него сейчас треснет клюв.

Надежда подбросила дров в печь, и температура в лаборатории, которая и без того напоминала преддверие ада, скакнула ещё на несколько градусов. Из угла на мешке с ромашкой донёсся сдавленный стон, потом шипение, потом звук, похожий на свист закипающего чайника, а потом Сизого прорвало.

– Всё! Всё, братан, я больше не могу! Я тут сижу, молчу, как рыба, полтора часа! Это рекорд, между прочим! Реально мой личный рекорд, можешь засечь! И за это время ни слова, ни звука, сижу тихо, терплю, потому что братан попросил, а я тебя уважаю!

– Сизый…

– А кто-нибудь подумал, каково мне⁈ Вы рубахи скинули и вам полегчало, а я свои перья снять не могу! Сижу тут, как гусь в печке, медленно запекаюсь заживо, и никому до этого дела нет!

Он вскочил с мешка и обвёл крылом полуголую Надежду, Марека и меня.

– А я, между прочим, думал, что попал в приличную компанию! Культурные люди, образованные, с манерами! А тут что⁈ У людей вообще стыда нет⁈ Надя в ночнушке, которая прикрывает примерно ничего! Капитан голый по пояс, весь в шрамах, стоит у стены и мышцами играет, как будто выступает на столичном конкурсе женихов! А братан мой так вообще отдельная песня! Сидит раздетый, потный, с книжкой, делает умное лицо, типа он тут исключительно ради науки, а рядом красивая женщина в одной тряпочке наклоняется над котлом, и он, значит, совершенно ничего не замечает! Братан, я химера, у меня мозгов может и поменьше, но глаза-то на месте! У вас тут не лаборатория, у вас тут бордель с образовательным уклоном! Стыд-то поимейте!

– Сизый, заткнись.

– Нет, ну правда! Нельзя же так с пернатым! Я, может, существо впечатлительное! У меня теперь моральная травма на всю жизнь! Мне потом это всё в кошмарах будет сниться! Голый капитан, полуголая Надя, братан с книжкой и потный котёл! Мне теперь к лекарю надо, лечить душевную травму! Причём за ваш счёт!

Надежда, не отрываясь от котла, молча подняла с пола деревянную ложку и не глядя швырнула её в Сизого. Ложка просвистела в сантиметре от его клюва, врезалась в стену и отскочила на мешок с ромашкой.

– Эй! – Сизый подпрыгнул так, что мешок с ромашкой лопнул по шву. – Она мне чуть клюв не снесла!

– В следующий раз не промажу, – пообещала Надежда, не отрываясь от котла.

– Братан! Ты это видел⁈ Боевое ранение на рабочем месте! За что⁈ За правду⁈

– Заслужил. И я тебе уже предлагал подождать внизу, так что если хочешь сохранить второй глаз и клюв в придачу, лучше спустись и не мешай.

– Как это спуститься⁈ Я важная часть команды, братан! Важнейшая! А если что-то случится, а Сизого нет рядом⁈ Кто тебя прикроет⁈ Кто поддержит⁈ Нет, мой долг быть здесь, рядом с тобой, чего бы мне это ни стоило!

– Тогда сиди и молчи.

Сизый оглядел комнату и, судя по выражению морды, обнаружил, что количество союзников в помещении стремилось к нулю.

– Несправедливость, – пробормотал он, устраиваясь обратно на останках мешка с ромашкой. – Произвол. Тирания. Запомните все: Сизый молчал, терпел полтора часа, получил ложкой за объективное наблюдение, а когда ему предложили уйти, остался из чувства долга. И никто даже спасибо не сказал. Как же жестока со мною судьба…

Надежда уже не слушала, так как находилась в том состоянии, которое я за последний месяц научился распознавать: полное погружение, когда внешний мир сужался до котла, весов и ингредиентов, а всё остальное переставало существовать. Южный акцент, который обычно проступал, когда она волновалась, исчез полностью, уступив место ровному, сосредоточенному голосу профессионала, работающего на пределе своих навыков.

– Так, господин Морн, мне нужна вторая порция мака, вон та ступка на краю стойки. Мелкий помол, отмерьте ровно восемнадцать граммов на латунных весах, ни больше, ни меньше, тут точность важнее скорости. Мареша, возьми вон ту бутыль с синей пробкой, это горный спирт, нужно ровно двести миллилитров. И лей медленно, по стенке котла, тоненькой струйкой, не в центр, потому что если плеснёшь резко, спирт вспенится и потянет за собой половину основы, а нам потом это полдня исправлять.

Я подошёл к стойке, где стояла ступка с перемолотым чёрным маком. Порошок был тёмным, почти чёрным, с маслянистым блеском, и при ближайшем рассмотрении казался живым, потому что мельчайшие частицы переливались в свете печи, меняя оттенок от антрацитового до тёмно-багрового. Я отвесил восемнадцать граммов на латунных весах, проверил стрелку дважды, потому что шутить с алхимией мне хотелось примерно так же, как щекотать спящего медведя, и высыпал порошок в глиняную чашу.

– Теперь отдайте мне и отойдите, дальше я сама, – Надежда приняла чашу и заглянула в неё, проверяя помол. – Мак пойдёт порциями, по щепотке каждые тридцать секунд, не чаще. Тут дело вот в чём: если высыпать всё разом, он сгорит, основа пойдёт горечью, а горечь забьёт связующее, и зелье до ядра просто не дойдёт, разложится в крови по дороге. Так что мне нужна полная тишина и чтобы никто не болтал под руку.

Она многозначительно посмотрела на Сизого, и мы с Мареком синхронно сделали то же самое, так что химера оказался под тремя парами глаз одновременно.

Сизый выдержал это ровно секунду, после чего демонстративно скрестил крылья на груди и отвернулся к стене с видом оскорблённой невинности, всей своей позой говоря: «Я вообще молчу, я тут ни при чём, и то, что вы все на меня уставились, лишний раз доказывает, что в этом коллективе царит произвол и предвзятость».

Удовлетворившись тем, что угроза болтовни временно нейтрализована, Надежда вернулась к котлу и начала сыпать мак. Щепотка, пауза, щепотка, пауза. Движения были точными и размеренными, как у часового механизма, и с каждой порцией жидкость темнела, переходя от мутного серого к глубокому чернильному цвету, который поглощал свет, как бездонный колодец. Пар, поднимавшийся над котлом, тоже изменился: из обычного белого он стал странным, с лёгким фиолетовым отливом, от которого по краям стойки начала конденсироваться влага, стекавшая по стенам маслянистыми каплями.

Жар от печи усилился, и Надежда, не прерывая работы, подняла свободную руку и тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, отведя при этом бретельку сорочки в сторону. Тонкая ткань, и без того насквозь мокрая от пара, сползла с плеча, обнажив ключицу, верхнюю часть груди и на мгновение чуть больше, чем Марек готов был стерпеть. Капитан дёрнулся, но Надежда уже поправила бретельку, даже не заметив, что именно произошло, и кивнула на бутыль с синей пробкой.

– Мареша, спирт. Давай, как я объясняла, тонкой струйкой по стенке, не в центр.

Марек, явно обрадовавшись возможности занять руки чем-нибудь, кроме попыток прикрыть Надежду, взял бутыль и начал лить спирт по стенке котла с той же методичностью, с какой чистил оружие или планировал маршруты. Запах ударил мгновенно и так резко, что глаза защипало, а в носу возникло ощущение, будто кто-то протолкнул туда горящую спичку. Надежда даже не моргнула, только чуть откинула голову назад, пропуская первую волну испарений, и продолжила работать.

– Теперь самое весёлое, – она полезла под стойку и вытащила оттуда каменную ступку с желтоватым порошком. – Серная эмульсия. Господин Морн, возьмите лунный камень и измельчите в порошок. Кристаллы должны быть мельче песка, иначе эмульсия не схватится.

Я взял мешочек, который принёс Суслик, высыпал на стойку горсть молочно-белых кристаллов и принялся толочь их в ступке. Лунный камень оказался неожиданно упрямым: кристаллы не хотели крошиться, а норовили выпрыгнуть из ступки при каждом ударе пестика, и мне пришлось прикрывать ступку ладонью, рискуя отбить пальцы, но не давая камням разлететься по всей лаборатории.

– Мельче, – сказала Надежда, мельком заглянув в ступку. – Ещё мельче. Пока не перестанете чувствовать отдельные крупинки под пальцами.

Я толок, и с каждым ударом кристаллы мельчали, превращаясь из острых осколков в матовую пыль, которая начала мерцать бледным голубоватым светом, когда достигла нужной тонкости. Десять минут работы, от которой заныло запястье и вспотели ладони, и в ступке осталась горсть мерцающего порошка, похожего на измельчённый лунный свет, если бы кому-нибудь пришло в голову провернуть такую процедуру.

– Годится, – Надежда забрала ступку, высыпала порошок в серную эмульсию и начала перемешивать деревянной лопаткой, быстро, с постоянной скоростью, по часовой стрелке. – Сто двадцать оборотов. Ни больше, ни меньше. На сто двадцать первом обороте серная эмульсия начнёт кристаллизоваться, и тогда всё можно выбрасывать.

Она считала про себя, и губы беззвучно двигались, отсчитывая обороты, а я стоял рядом, наблюдая, как из желтоватой кашицы рождается нечто новое: вязкая масса молочного цвета с прожилками голубого свечения, которое пульсировало в такт её движениям, будто зелье уже было живым и подстраивалось под ритм создательницы. На сто пятнадцатом обороте Надежда замедлилась, на сто восемнадцатом почти остановилась, и два последних оборота сделала так медленно, что лопатка едва ползла через густеющую массу.

На сто двадцатом она вытащила лопатку и отступила на шаг.

– Провокант готов.

Я посмотрел на содержимое ступки. Масса мерцала ровным пульсирующим светом, похожим на сердцебиение, и если закрыть глаза, можно было почти обмануться, приняв это мерцание за пульсацию настоящего магического ядра. Именно в этом был смысл: паразит, спящий в замороженном ядре Фрола, должен был принять этот импульс за источник энергии, разжать хватку и потянуться к нему, как червь тянется к свету.

– Теперь связующее, – Надежда вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу желтоватой пыли, и повернулась к котлу с маковой основой. – Это самое сложное. Связующее должно удержать провокант активным достаточно долго, чтобы паразит успел отцепиться, но не настолько, чтобы оно начало резонировать с ядром пациента. Потому что если зарезонирует, это как бросить ещё одного паразита, только алхимического.

Она достала из-под стойки тёмную бутыль без этикетки, отлила несколько капель в мерную ложку и понюхала. Потом кивнула каким-то своим внутренним расчётам и повернулась к котлу.

– Смола горного ясеня, – пояснила она, заметив мой взгляд. – Единственное связующее, которое не конфликтует с серной эмульсией и не разрушает маковую основу. Стоит как крыло дракона, и найти её в Сечи – чудо, но я запаслась ещё прошлой весной, в родном городе, когда с караваном пришёл один знакомый торговец.

Она капнула смолу в котёл, ровно три капли, и содержимое котла вздрогнуло, как живое. Чернильная жидкость расступилась, впустив смолу, потом сомкнулась снова, и цвет начал меняться: из чернильного в тёмно-зелёный, из тёмно-зелёного в бурый, и наконец застыл на чём-то среднем между цветом старого мёда и болотной тины. Запах стал мягче, потерял остроту спирта, и теперь в нём слышалось что-то хвойное, густое, как зимний лес.

– Так, Мареша, вставай к котлу, – Надежда сунула Мареку длинную деревянную ложку. – Будешь мешать. Медленно, от краёв к центру, не останавливаясь ни на секунду. Мне нужны свободные руки для добавок, а господин Морн пусть пока готовит провокант.

Марек взял ложку и встал к котлу с видом человека, получившего боевой приказ. Надежда встала за его спиной, вплотную, положила ладони поверх его рук на рукояти ложки и прижалась к нему, направляя движение. Через мокрую насквозь сорочку к его голой спине прижались две мягкие округлости, которые Марек последний час героически старался не замечать, и со стороны это выглядело настолько откровенно, что у постороннего наблюдателя немедленно возникли бы серьёзные сомнения в алхимической природе происходящего.

Капитан окаменел.

– Вот так, чувствуешь? – она провела его руку по плавной дуге от края котла к центру, неторопливо и мягко. – Именно с таким нажимом и именно с такой скоростью. Не быстрее, не медленнее, не сильнее и не слабее. Если слои перемешаются неравномерно, основа расслоится, и мы потеряем всю партию мака, а второй у нас нет.

– Надежда, – процедил Марек голосом, в котором военная выдержка трещала по швам, – тут как бы люди…

– Где люди? – Надежда искренне не поняла. – Какие люди? Тут господин Морн, который и не такое видел, и Сизый, который вообще химера. Мареша, солнышко, я тебе показываю правильное движение руки, потому что на словах этому не учатся, это нужно прочувствовать через тело, а если ты сделаешь хоть один неровный круг, зелье можно будет вылить в канаву, и Фрол покойник, и вся работа насмарку. Так что давай, работай и не отвлекайся на всякие глупости.

Из угла послышался сдавленный звук. Сизый зажимал клюв обеими руками и мелко трясся от беззвучного хохота, а в его круглых жёлтых глазах отчётливо читалось, что каждая деталь этой сцены уже записана в память и при первой возможности будет пересказана всей Академии с подробностями и звукоподражаниями.

Марек, к его чести, ни разу не сбился. Руки двигались ровно и послушно, хотя уши у него побагровели настолько, что в темноте ими можно было бы освещать дорогу. Надежда кивнула, удовлетворённо хмыкнула, отступила и переключилась на добавки, бросая в котёл щепотки трав, названия которых она произносила скороговоркой, на одном дыхании, и каждая щепотка чуть меняла оттенок или густоту варева.

Я тем временем занялся провокантом. Серная эмульсия смешивалась с измельчённым лунным камнем в отдельной ступке, и работа требовала аккуратности, потому что стоило нажать чуть сильнее, и порошок начинал искрить, а стоило ослабить нажим, и крупинки оставались слишком крупными, чего Надежда, судя по её подходу к делу, точно бы не одобрила.

– Сейчас, – Надежда кивнула мне, не отрываясь от котла. – Лейте всё, господин Морн. Одним движением, плавно, не прерываясь и не дёргая рукой.

Я перевернул ступку над котлом. Мерцающая масса скользнула в зелье, и на секунду всё замерло: поверхность стала гладкой, как зеркало, отразив моё лицо, уставшее, потное и с выражением, которое можно было описать словами «пожалуйста, пусть это сработает». А потом зеркало лопнуло, зелье вскипело пузырями бледно-голубого света, перемешалось, успокоилось и обрело финальный цвет: тёмный янтарь с золотыми искрами, которые медленно вращались внутри жидкости, как крошечные звёзды в миниатюрной вселенной.

Надежда взяла ложку, зачерпнула, посмотрела на свет. Потом понюхала. Потом поднесла к уху и даже послушала.

– Готово, – удовлетворённо произнесла она.

Мы разлили зелье в три фарфоровые бутыли, которые Надежда запечатала воском и обернула тканью, пропитанной каким-то составом, предотвращающим потерю свойств. Я натянул рубаху, Марек последовал моему примеру, и из угла на останках мешка с ромашкой немедленно раздался вздох такого искреннего облегчения, будто Сизый последние три часа задерживал дыхание.

– Наконец-то! – химера вскочил на ноги и принялся отряхивать перья от ромашки, которая набилась в них так плотно, что он стал похож на голубя, упавшего в цветочный горшок. – Мы уходим, да? Скажите, что мы уходим! Я больше ни секунды не проведу в этой душегубке!

– Уходим, – сказал я, забирая бутыли со стойки.

Сизый радостно рванул к лестнице первым, едва не снеся перилла крылом, и его топот по ступенькам был, пожалуй, самым счастливым звуком, который я слышал за последние сутки.

Я задержался на секунду, глядя на остывающий котёл и фарфоровые бутыли в своих руках. Зелье готово, и это хорошо. Но это была лёгкая часть. Теперь предстояло самое сложное: ввести состав, одновременно удерживая паразита в заморозке и контролируя состояние ядра, которое могло отреагировать на вмешательство как угодно. И всё это с первой попытки, потому что второй у нас точно не будет.

Я перехватил бутыли поудобнее и двинулся к лестнице.