Текст книги "Командир Бомбардировщика (СИ)"

Автор книги: Яр Отвагин

Соавторы: Яр Отвагин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

– Зимин, не говори ему «свободна», – произносит Гордеев.

Я стою у крыла, там, куда Гордеев отвёл нас от люка. Литвинов – у моего плеча, Зимин с полевой рацией – ближе к кромке, Трофимов – у приоткрытого капота. Стремянка осталась у борта, в десяти шагах; прямой путь к ней идёт вдоль тёмного следа на земле.

Тангента уже у рта радиста. Он не отводит её, только ждёт, пока треск выпустит чужой голос. За моей спиной щёлкает горячая обшивка проверочного борта. Один сухой щелчок, второй. От машины тянет горячим металлом и маслом. Она остывает медленнее, чем к нам идёт другая.

Зимин нажимает тангенту.

– Борт, Кагул. Полоса занята: у левого края по вашему заходу неподвижная машина. Людей отвели. Всё переносное убираем. Приём.

Он отпускает кнопку. В наушнике остаётся ровный шорох. Ответа нет.

Гордеев стоит на полшага сзади, и его приказ ещё лежит у меня между лопатками: в машину не лезть. Ничего не изменилось. Только теперь чужой пилот видит поле и идёт на прямой.

– Трофимов, – говорит Гордеев. – Ещё раз. Что можно сделать с машиной сейчас?

Трофимов не вынимает головы из-под приоткрытого капота. Левая рука держит створку, правая, в разошедшейся перчатке, висит у самого металла, не касаясь его.

– Осматривать снаружи.

– Тянуть?

– Нет.

– Толкать?

– Нет.

– Запускать?

Теперь Трофимов выпрямляется. Горячий воздух ударяет ему в лицо; на виске выступает пот, хотя от земли уже тянет вечерним холодом.

– Нет.

После трёх ответов машина остаётся там же. Гордеев задерживает взгляд на открытом капоте.

– Принято.

У капонира Бондаренко взмахом подзывает Тимку и Федю. Они подбегают с огнетушителями и ставят их у его сапог.

Бондаренко переставляет один баллон к полосе, второй кладёт у сухого кома суглинка, которым отметил край тёмного следа.

– От этого до того – моя граница. За огнетушители без меня никто. Под носом никого. Между крылом и полосой никого.

Гордеев обводит нас взглядом.

– Слышать всем. Машина – Трофимов. Земля и огонь – Бондаренко. Эфир – Зимин. Иванов держит свой экипаж. Журавлёв и Костенко работают только по слову Бондаренко. Литвинов считает людей и смотрит подход. Один приказ – одно движение. Самодеятельности не будет.

– Есть, – отвечаем мы.

Больше приказ не повторяют.

Ветер идёт с юго-запада, тот же, что был на разбеге: шесть метров, порывами до восьми. Он катит по суглинку мелкую пыль, перебирает листву у капонира и гнёт верхушки берёз. Натянутые края чехлов гудят низко и ровно. Каждый порыв заранее показывает, что здесь способно сорваться и полететь на полосу.

Бондаренко указывает Тимке на бочку у правой плоскости. Тимка не бросается к ней: ждёт, пока Бондаренко проведёт рукой безопасную дугу. Потом берётся за обод. Я подхватываю с доступной стороны, Федя страхует низ. Мы катим бочку за огнетушители и кладём набок, чтобы ветер не вернул её к машине.

– Ящики, – говорит Бондаренко.

Тимка уносит лёгкий. Федя волочит тяжёлый за ременную петлю. Оба складывают их у земляного вала и возвращаются на свои места.

Кусок брезента у кромки уже надувается. Федя прижимает его сапогом, Тимка собирает свободный край, Трофимов показывает, куда убрать полотно. Они сворачивают его на открытой стороне границы, не заходя под плоскость, и придавливают двумя ящиками.

Тимка проводит ладонью по нижней складке.

– Если порыв сильнее будет, вытащит.

– Тогда держишь её, – говорит Бондаренко. – Федя – второй край. Без команды дальше не идёте.

– Есть.

Литвинов стоит левее Зимина. Восемь человек у него перед глазами: Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Он шевелит губами один раз и больше к счёту не возвращается.

– Восемь на открытом месте, – докладывает он.

Над полем проходит низкое дрожание, едва отличимое от далёкой машины на земле. Все одновременно поднимают головы.

Зимин сильнее прижимает наушник.

– Есть голос.

– Слова? – спрашивает Гордеев.

– Нет. Конец похож на «лев…». Может быть, слово, может, помеха.

– Тогда у нас помеха, – говорит Гордеев. – Не достраивать.

Зимин нажимает тангенту.

– Борт, Кагул. Неподвижная машина у левого края по вашему заходу. Середину и правую сторону не подтверждаю. Ветер юго-западный, шесть, порыв восемь. Приём.

Из рации вырывается треск. Чужой голос на миг прорывается сквозь него, но складывается только в два раздельных слога. Зимин ждёт ещё секунду и качает головой.

– Не разобрал.

– Так и есть, – говорит Гордеев. – Не разобрал.

Гул становится плотнее. Теперь он идёт не только в уши – дрожит ткань гимнастёрки на груди.

Литвинов первым показывает к деревьям.

Над тёмной кромкой появляется нос. Потом крыло. Потом второе, ниже первого. Машина выходит не из неба, а будто из самих верхушек, и с каждой секундой делается больше.

– Вижу борт, – говорит Литвинов.

– Людей держи, – отвечаю я.

– Восемь. Все на местах.

Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов не отходит от проверочного борта. Бондаренко поднимает раскрытую ладонь – знак для нас, не разрешение тому, кто идёт на посадку.

Чужие колёса уже видны под крыльями.

Полоса свободной не стала.

Глава 20

Чужая машина идёт на нас, и поднятая ладонь Бондаренко кажется слишком маленькой, чтобы удержать семь человек за чертой.

Удерживает.

Никто не бросается к полосе. Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов – у горячего проверочного борта. Зимин слушает эфир. Литвинов держит глазами людей. Гордеев смотрит на заходящую машину, Бондаренко – на землю перед собой.

– Состав, – говорит Гордеев.

Литвинов отвечает сухо, по кругу:

– Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Восемь. Все видимы.

Гул проходит через грудь. Чужой нос опускается ниже деревьев, стойки выпущены, одна плоскость держится чуть ниже другой. Пилот либо уже выбрал свой промежуток, либо выбирает его сейчас, когда выбирать почти не из чего.

Зимин нажимает тангенту.

– Борт, Кагул. Полоса занята слева. Не подтверждаю свободную посадку. Приём.

В наушнике что-то хрустит. Ответ распадается прежде, чем Зимин успевает повторить его вслух.

– Слов нет, – докладывает он.

– Передавай только наши, – говорит Гордеев.

Зимин повторяет предупреждение.

Машина не уходит.

Её тень перескакивает через дальний край поля, растёт, вытягивается и ложится поперёк колеи. Я вижу снизу грязное брюхо, потёки за мотогондолами, открытые створки. Один винт даёт ровный серый круг, второй то исчезает, то вспыхивает отдельной лопастью. Из этого нельзя решить, работает он или только вращается в набегающем потоке.

– Правее берёт, – говорит Литвинов.

– Не помогай ему, – отрезаю я. – Людей.

– Восемь. Все на местах.

Бондаренко опускается к первому огнетушителю и кладёт пальцы на чеку. Тимка берётся за второй. Федя держит свёрнутый рукав. У каждого одна работа, и никто не спрашивает, когда начинать.

Порыв с юго-запада толкает машину в бок. Правое крыло поднимается, нос рыщет к стоящему у края ДБ-3Ф, потом возвращается. Пилот исправляет поздно, но исправляет.

Колёса проходят над первыми кустами.

– Не успеет, – говорит кто-то за моей спиной.

– Молчать, – произносит Гордеев.

Слова больше не нужны.

Чужой самолёт проходит над краем поля. Тень накрывает сначала Зимина, потом меня, потом красные баллоны. Воздух бьёт пылью в лицо. Бондаренко не опускает ладони.

На секунду я вижу кабину. За стеклом шевелится голова пилота. Он смотрит не на нас. Смотрит в тот узкий правый промежуток, который сам назначил себе полосой.

Потом проверочный борт закрывает мне низ чужой машины. Над его плоскостью ещё виден хвост, но колёса и земля уже не попадают в один взгляд.

– Низ не вижу, – докладывает Литвинов.

– Тогда касания не видел, – отвечаю я.

Над дальней частью полосы поднимается пыль. Из-за проверочного борта приходит тяжёлый удар, потом ещё один, слабее, и длинный скрежет, от которого сводит зубы. По этим звукам можно придумать десяток исходов, но ни одного из них мы не видим.

– Всем стоять! – кричит Бондаренко.

Тимка и Федя уже подняли огнетушители, но не переходят черту. Трофимов закрывает створку капота и остаётся у борта. Я удерживаю Литвинова ладонью за грудь – один раз, без борьбы. Он сам подаётся назад.

Пыль катится к нам быстрее, чем успевает стихнуть скрежет. Она закрывает дальнюю половину поля и всё, что могло там остановиться.

За серой стеной ещё работает мотор или крутится винт. Звук ходит из стороны в сторону, меняется и никак не превращается в ясный факт.

Зимин прижимает чашку к уху.

– В эфире ничего.

– Восемь? – спрашиваю я.

Литвинов называет не число, а фамилии:

– Иванов. Литвинов. Зимин. Трофимов. Гордеев. Бондаренко. Журавлёв. Костенко. Все здесь.

За пылью может гореть машина. Могут лежать люди. Может ещё вращаться винт, которого мы не видим. Само касание осталось за проверочным бортом, и назвать посадку завершённой пока нечем.

Бондаренко держит ладонь поднятой.

И мы ждём его следующего слова.

Глава 21

Пыль ударяет в нас сухой волной.

Тимка щурится, но огнетушитель не выпускает. Федя удерживает свёрнутый рукав. Бондаренко стоит перед ними с поднятой ладонью. За серой стеной уже ничего не видно – ни хвоста, ни крыла, ни человека.

– Огонь? – спрашивает Гордеев.

– Не вижу, – отвечает Бондаренко.

– Значит, огня не видел никто.

Зимин прижимает наушник.

– В эфире пусто. За пылью звук: то ли мотор, то ли винт на выбеге.

– Только звук, – говорит Гордеев.

– Только звук.

Трофимов берёт с земли деревянную рейку и кладёт поперёк короткого прохода между нашим ДБ-3Ф и полосой.

– Сюда не ходить. Там горячая машина и след под крылом. Обход – снаружи капонира, когда земля будет видна.

Я смотрю на длинный путь. Пыль уже съедает его с дальнего конца.

– Пока не виден – никто не идёт, – говорю я.

Литвинов раскрывает тетрадь.

– Что писать?

– Чужой борт ушёл за проверочную машину. Слышали два удара и скрежет. Машина скрыта пылью. Касания, огня и людей не наблюдали.

Он пишет быстро, не поднимая головы.

– Состав?

– Восемь на месте, – отвечает сам и перечисляет: – Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко.

Ветер тянет завесу вдоль поля. На ближней стороне из неё проступает бочка, которую мы откатили от крыла. Под круглым боком видна короткая свежая отметина: светлый край, тёмная середина.

– Отметина, – говорит Литвинов.

Трофимов вытягивает рейку, но до следа не достаёт.

– Свежая? – спрашивает Гордеев.

– Край ещё не запылён, – отвечает Трофимов. – От чего – не видел.

Зимин поднимает свободную ладонь.

– За завесой опять изменился звук.

– В разные строки, – говорю я Литвинову. – Звук у Зимина. Отметина на земле. Связи между ними никто не видел.

Литвинов оставляет между строками пустое место.

Пыль снова ползёт к бочке. Через минуту она закроет и отметину, и начало обхода.

– Бондаренко, короткой водой можно прибить пыль на открытой земле? Не за завесой – здесь, перед нами.

Он смотрит на рукав, потом на своих людей.

– Несколько секунд. Запас не трогаем. Тимка, вентиль. Федя, конец держишь здесь. Дальше моего сапога не вести.

– Есть.

Тимка открывает вентиль. Рукав вздрагивает, тяжелеет. Федя направляет короткую струю в суглинок у самого края видимого места.

Вода прибивает пыль и открывает тёмную полосу шириной в шаг. На ней проступают наши следы, борозда от бочки и россыпь мелких камней. Дороги к аварийному самолёту среди них нет.

– Хватит, – говорит Бондаренко.

Тимка закрывает вентиль.

Новый порыв протягивает серую взвесь поверх мокрой земли. Тёмная полоса держится ещё несколько секунд, затем исчезает.

– Обход не открылся, – докладывает Литвинов.

– Второй раз воду не расходовать, – говорит Бондаренко.

Никто не спорит.

Порыв меняет направление и бьёт от стоянок. У проверочного борта хлопает нижняя складка капотного чехла. Один край выскакивает из-под ремня и раздувается серым пузырём прямо над коротким проходом.

– Полотно! – кричит Трофимов.

Федя первым понимает, что именно от него требуется. Он бросает рукав у сапог Бондаренко, делает два шага по открытой земле и прижимает вырванный край плечом.

– Держу!

– Тимка, трос! – командует Трофимов. – По нашей стороне. За рейку не заходить.

Тимка кладёт огнетушитель, хватает короткий трос у ящиков и подаёт его кольцом. Трофимов остаётся возле крепления, Федя держит полотно. Ни один не лезет под крыло и не выходит к пыльной стене.

Ветер дёргает чехол ещё раз. Федя принимает удар плечом. Тимка удерживает середину троса, пока Трофимов выбирает слабину и затягивает крепёж.

– Держит, – говорит техник.

Федя отходит. На ладонях у него красные полосы.

Свободный конец троса, который Тимка складывает назад, качается и касается тёмного обреза у рейки.

– Не тянуть, – сразу говорит Трофимов.

Тимка замирает.

Край на суглинке был виден до того, как подали трос. Литвинов записывает только это: нынешнее касание его не оставило. Со следом у бочки край не соединяет. Линию через пыль не придумывает.

– Всё? – спрашивает Гордеев.

– Всё, что видели, – отвечаю я.

Из-за завесы больше не доносится скрежета. Звук, который слышал Зимин, тоже уходит. Остаются ветер, хлопки закреплённого полотна и наше дыхание.

Пыль держится низко, до колена. В одном месте её нижняя кромка на миг выгибается дугой, будто обтекает препятствие. Я успеваю увидеть только другое движение серого слоя.

– Там что-то есть, – шепчет Литвинов.

– Там иначе пошла пыль, – поправляю я. – Больше мы не видели.

Бондаренко не опускает ладони.

Следующий порыв приходит сбоку и разрывает завесу узким просветом.

За ним стоит хвост.

Тёмное оперение чужой машины задрано выше, чем должно быть на стоянке, и вывернуто набок. Под хвостом, у самой земли, светлеет человеческая рубаха.

Пятно движется.

– Человек! – кричит Литвинов.

Просвет закрывается, но увиденное уже не исчезает.

Бондаренко опускает ладонь.

– Огня не вижу. Дыма не вижу. Тимка, Федя – с огнетушителями по внешнему обходу. За крыло не заходить, пока я не осмотрю землю.

Трофимов убирает рейку из короткого прохода, но сам остаётся возле проверочного борта.

– Эту машину я не брошу. К аварийной подходить с хвоста, не под плоскость.

Гордеев поворачивается ко мне.

– Иванов, бери своих. Кто на ногах – за ним.

Я делаю первый шаг правой ногой, не сгибая её.

Колено принимает вес и держит.

Глава 22

Двадцать шагов по открытой земле даются мне дольше, чем весь длинный обход.

Правую ногу я выношу почти прямой, вес держу слева, и каждый раз, когда пятка садится в суглинок, под чашечкой проходит горячая полоса. Бондаренко обгоняет меня на середине и не оглядывается – ему и не надо. Его расчёт идёт своей стороной, огнетушитель у переднего в опущенной руке, рукав волочится следом развёрнутым, а не свёрнутым.

Пыль уже не заслон. Она просто пыль, сквозь которую видно на десять шагов.

Чужая машина лежит на брюхе поперёк колеи.

Не разбитая. Именно лежащая: винты загнуты назад лопухами, левая нога подломлена и ушла под крыло, хвост задран выше, чем положено стоять на земле. От нижней обшивки тянет горячим железом и бензином. Не горит. Пока не горит.

– Не под крыло! – кричит Бондаренко своим. – Обходи с хвоста. Ты – на слив, смотри под мотор.

Человек в светлой рубахе сидит на земле у передней кромки, спиной к нам, и обеими руками держит что-то у себя на коленях. Плечи ходят. Он не оборачивается на голоса.

Тимка обгоняет меня.

– Стой, – говорю я.

– Там же…

– Стой. Бондаренко первый.

Парень тормозит так резко, что сапоги едут по земле. Я вижу его лицо: обиду и страх сразу. Он не понимает, зачем стоять в двадцати шагах от человека, к которому можно добежать за пять секунд.

Я понимаю. Под этой машиной может стоять лужа бензина, которую не видно на буром грунте.

Бондаренко доходит до крыла, приседает, смотрит под мотор снизу, ведёт ладонью над землёй, не касаясь её.

– Сухо, – говорит он. – Течи нет. Подходи по одному.

И только тогда я иду.

Человек в рубахе оборачивается на мои шаги. Молодой, чёрный от копоти до бровей, и держит он на коленях чужую голову. Второй лежит навзничь, гимнастёрка распахнута, левая сторона груди тёмная и мокрая.

– Он дышит, – говорит парень. – Он дышит, я слушал.

Голос у него ровный и слишком высокий. Так говорят, когда уже полчаса повторяют себе одно и то же.

Я опускаюсь рядом. Колено втыкается в землю раньше, чем я успеваю его пожалеть.

Лежащий дышит. Коротко, часто, с присвистом на выдохе. Под левой ключицей ткань разорвана, и края раны при каждом вдохе слегка втягиваются внутрь.

Я видел такое дважды за тридцать лет. Оба раза не на земле.

– Тимка! – говорю я, не оборачиваясь. – Бегом к Ковалёвой. Скажи: открытая грудная, дышит, сознания нет. Носилки и её саму. Бегом.

– Есть!

Топот уходит назад.

– Зимин, где ты?

– Здесь, – он уже присел с ящиком в трёх шагах, разматывая провод.

– На связь. Кагул, потом полк. Экипаж чужой машины на поле, двое живых, один тяжёлый, машина цела, пожара нет.

– Двое? – переспрашивает Зимин.

Я поднимаю глаза на парня.

– Сколько вас?

– Трое, – он сглатывает. – Штурман там.

Он не показывает рукой. Только чуть двигает подбородком в сторону кабины, и по одному этому движению я уже знаю, что штурман никуда не пойдёт.

– Трое, – говорю я Зимину. – Один тяжёлый, один ходячий, один в машине. Так и передай. Про третьего – «в машине», больше ничего.

Зимин повторяет дословно и берётся за тангенту.

Парень смотрит на меня снизу вверх. Копоть на его лице разделена двумя чистыми полосами от глаз.

– Я его вынес, – говорит он. – Командира вынес. А Гришку не смог, там стойка легла.

Я слышу это имя и на секунду смотрю в сторону кабины. Парень видит, как я запнулся, и понимает по-своему.

– Вы его знали?

– Нет. Как тебя зовут?

– Сержант Мельник. Радист.

– Мельник, положи ему голову на землю. Ровно. Не на колени.

– Ему так лучше.

– Ему лучше, когда грудь не поднята выше живота. Клади ровно.

Он не спорит – просто не может разжать руки. Я кладу ладонь ему на запястье и веду вниз вместе с чужой головой, пока затылок не ложится на землю.

Мельник тут же убирает руки и прячет их под мышки, как будто они лишние.

– Теперь вот что, – я поворачиваю его лицо к себе, чтобы он смотрел не на командира. – Ты был в машине. Что с ней? Мотор, бензобаки, что-нибудь горело в воздухе?

– Правый обрезало над водой. Мы шли на левом.

– Течь была?

– Не знаю. Пахло.

– Сильно?

Он честно думает, и это первый признак, что человек возвращается в себя.

– Не сильнее, чем всегда пахнет.

– Хорошо. Бомбы?

– Пустые. Мы обратно шли.

Я оборачиваюсь. Бондаренко стоит у меня за плечом и слушает. Он услышал всё то же, что и я.

– Пустые, – повторяет он. – Проверю сам.

– Проверь.

Он уходит под крыло с другой стороны, и я слышу, как он там говорит своим короткое и злое: «Ремень сними. Не от машины, с себя сними, зацепишься».

Трофимов подходит с другой стороны, обходит машину по кругу, останавливается у подломленной ноги и стоит там долго, положив ладонь на смятую обшивку.

– Трофимов.

– Слышу.

– Что скажешь?

– Не моя машина, – говорит он. – И не мой полк. Мне на неё лезть незачем.

– Мне не диагноз. Мне – можно ли к ней подходить людям.

Он ещё раз обходит подломленную стойку.

– Подходить можно. Качать нельзя. Ляжет – крылом придавит.

– Понял.

Ковалёва приходит быстрее, чем я считал возможным. Не бежит – идёт крупным шагом, с сумкой через плечо, за ней двое с носилками, и Тимка следом, красный, запыхавшийся.

Она не здоровается. Опускается на колени с той стороны, где рана, и первым делом кладёт два пальца на шею лежащему.

– Кто перевязывал?

– Никто, – отвечает Мельник.

– Сколько он так?

Мельник смотрит на меня. Я не отвечаю за него.

– Не знаю, – говорит он наконец. – Долго.

– Полчаса? Час?

– Я не смотрел на часы.

– Зимин! – говорю я. – Первый обрывок во сколько?

– Сорок минут назад.

– Значит, не больше сорока минут, – говорит Ковалёва, не поднимая головы. – Это я и спрашивала.

Она достаёт из сумки прорезиненный пакет, разрывает его зубами и накладывает на рану плотно, ладонью, прижимая края.

Свист на выдохе меняется. Становится тише.

– Держите здесь, – говорит она мне. – Ладонь плашмя. Не давите, просто не отпускайте.

Я кладу ладонь, куда велено. Под ней чужое тело поднимается и опадает, и я чувствую, как под пакетом что-то мелко подрагивает.

– Он выживет? – спрашивает Мельник.

– Не знаю, – отвечает Ковалёва.

– Вы же…

– Я не знаю, – повторяет она, и в голосе ни грамма жалости к нему. – Донесём – будет шанс. Пока несём, воздух в него набираться не должен. Всё, что я могу сказать.

Мельник опускает голову.

Я всё это уже слышал сегодня – от Бондаренко, от Трофимова, от Зимина. Одну и ту же короткую фразу на разные лады: вот что я знаю, дальше не знаю. Только сейчас она произносится над живым человеком, и цена у неё другая.

Носилки ставят рядом. Ковалёва командует, как перекладывать: на счёт, всем разом, голову держит она сама. Я не отпускаю ладонь до последнего, потом иду рядом, согнувшись, пока меня не сменяет её человек.

– Иванов, – говорит Ковалёва на ходу. – Третий где?

– В машине.

– Живой?

– Нет.

Она смотрит на меня одну секунду.

– Точно нет, или вы так думаете?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

– Я туда не заглядывал, – говорю я. – Сказал радист.

– Тогда пусть кто-нибудь заглянет. Я не хочу через час узнать, что мы унесли одного, а второй там дышал.

Она уходит с носилками, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь стоять посреди поля с этой фразой.

Заглянуть в кабину должен я. Не Тимка, которому двадцать четыре и который никогда не видел, что делает с человеком стойка. Не Мельник, который туда уже смотрел и после этого сорок минут держал на коленях чужую голову.

– Трофимов, – говорю я. – Можно мне в кабину?

Он не спрашивает зачем.

– С правой стороны. Левую не трогай, там всё на честном слове.

Я лезу с правой.

Внутри пахнет тем же, чем во всех кабинах мира: нагретой краской, маслом, потом и немного бензином. Штурманская – впереди и ниже. Стойка вошла в неё наискось, и того, что осталось, хватает, чтобы не задавать вопросов.

Я всё-таки кладу пальцы туда, где должна быть шея.

Холодно.

Вылезаю, стараясь ни за что не зацепиться. Мельник стоит внизу и смотрит на меня снизу вверх, и по его лицу я вижу: он ждёт, что я скажу: «Может быть».

– Мёртв, – говорю я. – Сразу. Он ничего не понял.

Не знаю, правда ли последнее. Но это единственная выдумка, которую я себе сегодня позволю, и я знаю, зачем её говорю.

Мельник кивает. Плечи у него опускаются, и он, наконец, начинает дрожать – крупно, всем телом, как дрожат, когда всё кончилось.

– Сядь, – говорю я. – Прямо здесь сядь.

Он садится в пыль.

Гордеев подходит, когда я вылезаю из-под крыла. Смотрит на машину, на Мельника, на удаляющиеся носилки.

– Полк ответил, – говорит он. – Машина их, восемнадцатого. Шли с задания, потеряли мотор над водой.

Это не те, кого ищут второй день. Для того экипажа новостей по-прежнему нет.

– Экипаж?

– За экипажем приедут. К вечеру.

Он говорит это ровно, и я понимаю, что дальше будет второе.

– И ещё, Иванов. Полк дал наряд.

– Нам?

– Тебе.

Я молчу.

– Сегодня в ночь, – говорит Гордеев. – Своим экипажем, на проверочном борту. Цель дадут в полку, вылет из Кагула.

– Трофимов закрыл его после пробега.

– Знаю.

– Трофимов закрыл доступ. Диагноза нет.

– Знаю, – повторяет Гордеев, и на скулах у него ходят желваки. – Восемнадцатый лежит на брюхе. У меня – ты и тот борт, который уже поднял.

Я оглядываюсь на проверочный борт.

Он стоит там же, где стоял весь этот час: горячий, неподвижный, с закреплённым чехлом на короткой стороне, которую техник закрыл и не открыл до сих пор. Отсюда, от чужого разбитого борта, она выглядит целой и исправной.

Именно так она выглядит всегда.

– Пойдём к Трофимову, – говорю я.

Мы идём через поле вдвоём, и я всю дорогу считаю, что сейчас будет. Трофимов скажет «нет». Гордеев скажет «приказ». Между ними встану я, и мне придётся выбрать, чьё слово в этот вечер стоит дороже.

Трофимов ждёт нас у проверочного борта. Он уже знает – на аэродроме такие вещи узнают раньше, чем их скажут.

– Наряд? – спрашивает он.

– В ночь, – говорит Гордеев.

Трофимов вытирает руки о тряпку, долго, каждый палец отдельно.

– Я его не открывал.

– Открой.

– Ты меня слушай, а не командуй, – он говорит это Гордееву спокойно, как говорил бы мотористу. – Я его не открывал, потому что не знаю, что там. Открою – и что? Скажу тебе то же самое, только вслух.

– Что ты видел? – спрашиваю я.

Трофимов поворачивается ко мне.

– Стружку.

Одно слово.

Я знаю, что оно значит. Стружка в масле – это металл, который где-то внутри трётся о металл. Может, ерунда. Может, через два часа работы шатун выйдет наружу через картер.

– Много? – спрашиваю я.

– Мало. На ноготь.

– Откуда?

– Вот это я и не знаю. Чтобы знать, мотор надо снимать и вскрывать. Двое суток, если с руками. И запасного мне никто не привезёт.

Гордеев молчит.

– Скажи прямо, – говорю я. – Он взлетит?

– Взлетит, – отвечает Трофимов. – И сядет, наверное. А может, на пятом часу пойдёт клевать, и ты его не удержишь.

– Вероятность?

– Нет у меня для тебя вероятности. Есть стружка на ноготь и мотор, который я не открывал.

Он говорит это и смотрит мне в лицо, не отводя глаз. Он не перекладывает на меня решение, он просто отказывается врать в обе стороны.

Тридцать лет назад, в другом теле, я знал, что делать с такими докладами. Есть регламент, есть допуск, есть подпись инженера, и если подписи нет – машина не летит, и это не обсуждается, потому что за спиной у тебя тысячи часов чужого опыта, записанного кровью в толстую книгу.

Здесь толстой книги нет. Здесь стоит техник со стружкой на ногте, командир эскадрильи с нарядом и я между ними.

– Гордеев, – говорю я. – Отменить можешь?

– Нет.

– Перенести?

– Нет.

– Отдать другому экипажу?

– Иванов, – он смотрит на меня почти с жалостью. – Какому?

И это правда. Другого экипажа на этом поле нет.

Я смотрю на проверочный борт.

Я знаю про эту машину то, что из летевших со мной знает только Литвинов: сегодня я уже поднял её со стружкой в масле, и у него это стоит в тетради. Тогда мне повезло. Тогда я решил за всех и выиграл, и с тех пор ни разу не позволил себе назвать это везением.

Теперь мне предлагают сделать это второй раз. И на этот раз со мной пойдут трое, которые будут думать, что машина исправна, потому что командир не сказал обратного.

– Трофимов, – говорю я. – Собери весь экипаж.

– Зачем?

– Скажешь им про стружку. Своими словами. При мне.

Он прищуривается.

– Ты понимаешь, что после этого они не полезут?

– Полезут, – говорю я. – Но полезут, зная.

Гордеев резко оборачивается ко мне.

– Иванов, ты соображаешь? Ты им сейчас…

– Я им сейчас скажу правду, – отвечаю я. – Сегодня я уже скрыл от людей в том борту состояние машины. Больше не буду.

Он смотрит на меня долго. Потом отводит взгляд первым.

– Твой экипаж, – говорит он. – Твоё дело.

Экипаж собирается у левой плоскости: Литвинов с тетрадью, которую даже здесь не выпускает, Тимка с наушниками на шее и Федя, вытирающий руки о штаны. Бондаренко – не мой, но тоже пришёл.

Трофимов говорит коротко. Стружка. На ноготь. Откуда – не знаю. Вскрывать – двое суток. Ручаться не могу.

Тишина.

Она длится дольше, чем мне хотелось бы. Я успеваю рассмотреть их всех: Литвинова, который держит тетрадь и не открывает её; Тимку, снявшего наушники совсем; Федю, у которого на ладонях ещё не сошли красные полосы от парусины.

– Вылет в ночь, – говорю я. – Отменить нельзя, перенести нельзя, второй машины нет. Идём на этой.

Федя смотрит в землю.

– А если она…

– Тогда мы это узнаем в воздухе, – говорю я. – Все вместе.

– А отказаться можно? – спрашивает Тимка.

Вопрос падает в тишину, и я вижу, как Гордеев в двух шагах поворачивает голову.

Я знаю, что положено ответить. Знаю и то, что будет с человеком, который в августе сорок первого откажется от боевого вылета.

– Спроси не меня, – говорю я. – Ты знаешь, что тебе за это будет.

– Знаю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Хотел услышать, соврёте вы или нет.

Он говорит это спокойно, глядя мне в лицо. Двадцатичетырёхлетний радист спрашивает прямо и ждёт такого же ответа.

– Не совру, – отвечаю я. – Отказаться нельзя. И я тебя не отпущу, даже если бы было можно, потому что без связи мы над водой слепые. Вот тебе вся правда.

Тимка кивает.

– Тогда я пошёл проверять питание.

– Иди.

Он уходит, и я понимаю, что только что было. Не бунт. Проверка. Он спрашивал не про отказ – он спрашивал, буду ли я и дальше говорить им, как есть, теперь, когда стало страшно.

Литвинов открывает тетрадь и что-то пишет. Я вижу, как ходит его карандаш, и точно знаю, что там за строка: время, слова Трофимова дословно и никакого «поэтому».

– Записал? – спрашиваю я.

– Записал.

– Прочитай вслух.

Он читает: техник доложил наличие металлической стружки в масле, причина не установлена, ручаться за мотор отказался, командир принял решение выполнять вылет.

– И подпись мою поставь, – говорю я.

Литвинов поднимает голову.

– Зачем?

– Затем, что, если завтра меня будут спрашивать, я не хочу вспоминать. Я хочу показать.

Он ставит мою фамилию. Ставит дату. Пыль садится на свежий карандаш, и он смахивает её ребром ладони.

Федя молчит дольше всех. Потом поднимает голову.

– Я тогда крепёж перевяжу, – говорит он. – Раз лететь. Чтобы не в воздухе думать про эту складку.

– Перевяжи.

Он уходит к чехлу. Литвинов идёт следом – не помогать, просто чтобы не стоять.

Трофимов остаётся.

– Ты правильно сделал, – говорит он мне, глядя не на меня, а на мотор. – Мне от этого не легче.

– Мне тоже.

– Я всю ночь буду у него сидеть. Пока не уйдёшь.

– Смысл?

– Смысла нет, – соглашается он. – Всё равно буду.

До вылета остаётся четыре часа, и они уходят так, как уходят все четыре часа перед ночным вылетом: незаметно и целиком.

Сразу после того, как открыли подход к аварийному борту, тягач вывел наш ДБ-3Ф из капонира на рабочую стоянку. Трофимов шёл рядом с правым мотором и держал ладонь на капоте, будто мог через металл услышать то, что не услышал днём. На стоянке оба двигателя обслужили перед вылетом. Правый осмотрели во всём доступном объёме: промыли масляную сетку, сменили масло, проверили магистрали и крепёж. Картер не вскрывали. Стружка получила чистую запись в журнале, но не объяснение.

Проверочный борт заправляют под пробку. Бензозаправщик подходит задом, шофёр высовывается и долго примеряется, потому что в темноте до плоскости легко достать бортом. Моторист стоит на крыле с фонарём, прикрытым ладонью, и командует шофёру одними пальцами.

Федя перевязывает крепёж заново, весь, а не одну складку. Я вижу его в свете переноски: он затягивает узел, дёргает, распускает и делает опять. На третий раз я не выдерживаю.

– Федя.

– Что?

– Он держал.

– Он держал днём.

Он говорит это, не поднимая головы, и продолжает вязать.