Текст книги "Соврати меня (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18. Химия

Мир

– Отпусти! – повторяет Маша, отшатываясь от меня, как от чумного.

Боится. Брезгует, вон как губы кривит, вот-вот пятнами пойдёт. Нет я, конечно, молодец – драть при ней другую бабу! Нарочно б не додумался. Зато Дима может спать спокойно, теперь она меня к себе на пушечный выстрел не подпустит. Разве не этого мы хотели? Я точно нет. Но я же благородный, могу собой гордится.

Бухой идиот.

– Не-а, – пытаюсь скрыть бешенство за глумливой улыбкой. – Не путю.

– И что дальше? – она сдувает рыжую прядку с лица, глядя на меня затуманенным взглядом.

Что дальше? Да не знаю я, что дальше! Но отпустить не могу: не слушаются пальцы, не складываются мысли. Так и таращусь как привороженный, не то обругать хочу, не то достичь всё-таки разрядки. С ней. Только с ней одной. Как и мечтал все выходные пока на пару с Димасом беспорядочно глушил всё что градусом не ниже отметки сорок.

– Может сама предложишь? – скольжу языком по пересохшим губам, спускаясь взглядом к порывисто вздымающейся груди. Кожа над вырезом хлопковой майки невероятно бледная, почти прозрачная с тонкими прожилками голубоватых вен. Так и тянет лизнуть, убедиться, что Маша не из холодного мрамора, как рисуется передо мной. Недоступная, мать её. Да ни черта подобного! Я не мальчик, чтоб вестись на эти игры. – У тебя соски сейчас майку проткнут. Давай, паучонок, скажи это вслух.

– Мир, не надо, – вырывает она руку, полыхнув за пару секунд всеми оттенками красного. – Хватит!

– Нет, не это скажи, – перехватываю тонкое запястье и с нажимом провожу большим пальцем по ладони, заставляя упрямицу протяжно выдохнуть. – Признайся, что хочешь меня.

Её острые плечи вздымаются в такт затруднённому дыханию, а глаза беспорядочно считают швы на лямках моей борцовки. Я буквально физически ощущаю томительное волнение, которое Маша пытается забить лицемерной моралью. Подумал – считай, сделал. Вот и вся мораль. Мы оба предали Диму ещё чёрт знает когда.

– Ты много о себе мнишь.

– Не заставляй меня тебе доказывать, – заставляю её пятиться к выходу из беседки. – Ты пришла ко мне ночью, – просовываю пальцы под пояс джинсовых шорт. – Одна, – сминаю в руке заднюю часть девичьих стрингов. – Смотрела на то, на что скромницам смотреть не стоит... – натягиваю ткань так, чтоб та впилась ей в промежность. – Почему не отвернулась, а? – взвинчено вдыхаю Машин умоляющий стон и сам чувствую, что ещё немного и сорвусь. Или рехнусь. Выбор невелик. – Я каждой мышцей чувствовал твой взгляд. Ты хоть представляешь, как это заводит? Зачем нарываешься? Думаешь, я и в этот раз стану играть в благородство?

– Где ты и где благородство, – хрипло шепчет она, упираясь икрами в край деревянного шезлонга, достаточно крепкого, чтобы выдержать наш вес.

– Вот видишь, сама всё понимаешь, – отпускаю полоску стрингов, чтобы запустить руку теперь уже под майку и полностью накрыть ладонью небольшую грудь.

Внутри всё вздрагивает от волны ответной дрожи, пронёсшейся под моими пальцами. Воздуха совсем нет, его вышибает из лёгких вместе с измученным выдохом. И кровь жарко ударяет в пах, и мысли скачут как кардиограмма, но Маша – упрямая, мать её, вредина – зло мотает головой.

– Не трогай, Мир. Перестань. Я. Не. Хо-чу.

Да ладно. Я не настолько пьян, чтобы не соображать, когда "нет" – это твёрдое "да".

– А так? – ощутимо сжимаю твёрдый от возбуждения сосок и получаю в ответ полный одобрения стон. Одуреть. Не показалось значит, неженку заводят грубые ласки. Да мы просто созданы друг для друга, а близость вопрос только времени, раз с моралью вроде как разобрались. Вот теперь дышать становится совсем тяжело, но воспользоваться приглашением сразу же после того как побывал в другой свинство даже для меня. Особенно в отношении Маши. Хотя желание непреодолимо. – Считаешь меня подонком и всё равно пришла. На фоне этого твоё "Не хочу" звучит так же сказочно, как присказка "В тридевятом царстве...". Это то, что мы произносим заведомо не веря.

– Не правда.

Едва ли она сейчас отдаёт себе отчёт, как крепко сжимает борцовку на моей пояснице. Скромница не отрицает, она хочет, чтобы я продолжил напирать и настаивать.

– Спорим, ты никогда не произносила вслух слово "член"? Зато сейчас охренительно трёшься о него животом... С ума меня сводишь, маленькая распутница, – Маша так жарко выдыхает мне в ключицу, что я на секунду забываю о намерении безвозмездно помочь ей сбросить напряжение и лезу рукой в боковой карман штанов, проверить остались ли презервативы. Пусто. И слава богу. – Не бойся, я только потрогаю. Ты же хотела этого, когда смотрела? Чтобы я приласкал тебя там... чтобы скользнул под трусики... потёрся изнутри. Давай, признайся, что хочешь этого. Одно слово и я покажу тебе рай. Обещаю, больно не будет, будет только хорошо.

Алкоголь в крови, прерванный секс, ноготки Маши, которые требовательно царапают спину через тонкий хлопок одежды – сумасшедшее сочетание, будоражащее каждый нерв в моём организме.

Ещё каких-то пару часов назад я жал подвёзшему нас из клуба другу руку, твёрдо намереваясь держаться от его головной боли подальше. Пусть сам расхлёбывает. Однако, стоило представить на месте той, другой, паучонка, и всё благие намерения пошли под откос. У меня давно никого не было, примерно со смерти отца, но ощущения – ярче первого раза, и дело только в ней: пугливой, запретной, строптивой. Утром я пожалею. Если вспомню. Чёрт, да кому я вру? Мне в любом случае до фонаря. Хоть наизнанку пусть выворачивает, сегодня она только моя. Я не хочу и не в состоянии думать о Диме. В эту секунду мы оба свободны. От дружбы, от принципов, от себя самих.

– Я не хочу тебя, Мир, – затуманенные беззащитные, как у котёнка глаза буравят меня умоляюще, но твёрдо. – Мы с Димой всё ещё пара. Я не буду...

Да дай ты мне этот шанс, чёрт возьми!

Договорить Маша не успевает. В два счёта моя пятерня оказывается на её затылке, зарывается в распущенные волосы, тянет ближе.

– Нет, Мир. Не так...

– А как? Предлагаешь сначала жениться на тебе, паучонок? – мой ироничный хриплый вопрос едва разбивает густоту собравшегося вокруг нас воздуха. Она, вздёрнув подбородок, упирается ладонью мне в грудь, как в прошлый раз на озере. Но не слишком настаивает. – Ты так и не исполнила моё желание. Помнишь, на причале? Давай я тебе помогу.

Не раздумывая больше, склоняюсь ниже и прижимаюсь к её губам, не в силах сдержать полный укоренившейся боли стон. Это больше, чем похоть. Моё желание – какая-то больная одержимость, ведь я был уверен, что полегчает, а стало только хуже. В разы хуже. Внутри становится жарко и холодно одновременно. Не знаю, что буду делать с гудящим в штанах пожаром, как буду тормозить. Ничего не знаю.

– Козёл, – она едва дышит, обнимая меня за шею. Голос звенит яростью, но Маша не отстраняется. Даже когда я неверными от возбуждения руками тяну вниз бегунок на молнии её шорт, она не сопротивляется. Только впускает глубже в жаркий рот мой язык, умело зализывает мои губы, подстраивается, провоцирует, дразнит. Я почему-то был уверен, что Маша совсем неискушённая, но Дима на славу отточил её поцелуи и это открытие жёстко ерошит вставшие дыбом нервы.

– Против химии не попрёшь, малая. Между нами горит всё, – в беспорядке касаюсь жадным ртом шеи, трепещущей на ней жилки и двигаюсь вбок – вдоль ключицы.

– Помимо химии в жизни есть ещё и логика, и она мне подсказывает, что чем ярче горит огонь, тем быстрее догорает спичка. Я не хочу, чтобы через месяц другой ты перешагнул через меня, как через кучку бесполезного пепла.

– Эй! – порядком протрезвев, уязвлёно отрываюсь от своего, безусловно, приятного занятия. Какого чёрта она вообще связно соображает? Я что, один поплыл? Да нет же! – Прикрути зануду. Сейчас же всё круто.

– Вот именно, ты всё измеряешь одним моментом. Иди-ка лучше... помойся. Противно.

Я настолько охреневаю от внезапности поворота, что не успеваю поймать равновесие, когда она меня сталкивает в бассейн. Промокшая за секунды одежда неприятно холодит кожу, кувалдой сбивая болезненный стояк.

Психичка реально это сделала. Дважды за ночь обломала мне кайф и напоследок макнула меня мордой в мой же бассейн! Как кошака блохастого! Большего унижения сейчас и не вспомню.

– Ты, драть тебя четырежды, совсем больная? – отплёвываюсь, вынырнув из-под воды.

– Это ты больной, если верить Диме, – бормочет она, торопливо застёгивая молнию на шортах. – Только он забыл уточнить, что на голову. Послушала одного идиота, и напоролась на второго. Идите вы оба... да хоть топиться!

Охота стукнуть себя по башке, да руки заняты. Димка, значит, главный спонсор моего облома. Во что же он превратился за эти пять лет? А я?

Хитрый же ты сучёнок... Друг. Да какой там! Брат.

– Маш! – кричу, глядя вслед её убегающей заднице. – Я всё равно тебя получу!

– Облезешь!

Ну-ну. Без правил, так правил. Они оба мне дороги, шибанутые, лживые – какие есть. Но и оба меня не на шутку разозлили.

Теперь пеняйте на себя, родимые.

Весь следующий день я привожу в порядок свой организм, нехило прибалдевший от такой насыщенной ночки. Аспирин, вода и отжимания до седьмого пота быстро возвращают в норму мой вероломно подмоченный боевой настрой. План прост – отбить у друга Машу. Зря только переживал, мы с Димой, оказывается, друг друга стоим. Мы снова на одной ступени. Прозрел, принял, и дышится легче.

Но вот условно счастливое утро понедельника начинается совсем не по сценарию, а если быть точным – с перехваченного у носа кулака.

– Исаев, ты в честь чего с утра глаза залил? – чешу затылок с любопытством разглядывая едва стоящего на ногах Диму.

– Где она? – прошмыгивает он мне под руку в дом, и эпично таранит башкой ветвистый фикус. – Маша, вы... вых... выходи! Поговорим! Я пришёл. Вот он я, мля...

– Дим, – растопыриваю пальцы над своей головой, показывая что хорошо бы вытряхнуть листья, застрявшие в сбившемся гнезде его волос.

– Рога? – уточняет он, пытаясь сфокусировать зрение, а затем принимается мотать головой и заодно качает обоими указательными пальцами. – Нет-нет-нет... Не верю. Ты б не влез на неё. Поперёк меня... Маша, где ты?!

– Влез бы, – твердо смотрю ему в глаза. – Но меня... остудили. Нет её, не ори.

– Тогда кранты.

– Дим, какие ещё кранты? Хорош лютовать, как стадо бизонов в брачный период.

Дима заходится лающим смехом и сползает вниз по комоду.

– Всё, кранты, – разводит он руками. – Прош...щёл...щёлкали мы Машу. Её у нас увели.

Глава 19. Навстречу безрассудству

– Слышь, что пишут? Оказывается, пик самоубийств приходится на понедельник. По-моему, это знак, – задумчиво тянет Дима, листая ленту новостей в своём смартфоне. Моя рука замирает, так и не донеся бутылку до рта. – Как думаешь, Маша ко мне вернётся, если я сигану с крыши? Высота в два этажа, плюс кусты... Думаю, обойдусь максимум парой переломов.

– Отличная идея, валяй, – передаю ему виски, а заодно отрезвляю глотком бодрящей правды: – Пока в дурке отлежишь я как раз ей предложение сделаю.

– Козлина ты, Мир, – морщит он нос. – А ещё на крови братались.

С тоской смотрю на белобрысую макушку друга, развалившегося рядом на траве и удобно устроившего голову на моём бедре в то время как я крайне символично подпираю спиной ствол самой голубой из всех голубых елей округи. Идея дождаться возвращения Маши в сквере напротив ворот её дома возникла спонтанно и только бог знает, чем она в итоге обернётся. Так было всегда любой посредственный кипишь мы в два счёта превращали в лихую авантюру. Всегда и во всём вместе, пока нас не разлучили километры. И Маша.

Сейчас мы на пару часов вернулись в детство, и это то, ради чего стоит искать адекватный выход. А пока у нас дружба – не дружба, шаткий баланс между братской любовью и желанием перегрызть сопернику горло. Так не должно быть. Дима не должен смотреть на меня так, будто я его предал, а я не должен отводить взгляд, как если б сделал это на самом деле. В итоге мы с обеда кормим здесь комаров, и буйную фантазию прохожих, потому что прежде чем решить, как быть с Машей, хорошо бы разобраться что вообще происходит.

– Дим, а с чего такая уверенность, что она с мужиком, а не у какой-нибудь подруги?

– Кто, Маша? – отстранённо уточняет друг, просматривая страничку паучонка в инстаграме.

В зарослях запевает сверчок.

Воздух жаркий, влажный: сумерки пропитаны вечерней росой, прогреты раскаленными тротуарами и влитыми в себя градусами. Прикрыв глаза, пытаюсь полной грудью вдохнуть манящую эхом прошлых лет безмятежность. Бесполезно. Какое-то новое чувство поперёк горла встаёт и ломает голос кусачей иронией.

– По-твоему мне интересна жизнь твоих однодневок? – шлепком размазываю по плечу очередного кровопийцу. – Конечно Маша.

– Она взяла тайм-аут. Считай, послала, только культурно, – в его нетрезвом бурчании появляются обиженные нотки и меня почти неудержимо тянет заржать. Абсурдное в своей непоследовательности желание. В данном случае смех это всего лишь звон натянутых нервов.

– Не обязательно.

– Не скажи. Утром я случайно становлюсь свидетелем того, как Маша покупает себе совершенно блядский комплект нижнего белья, а уже вечером она приглашает меня в гости. Угадай для чего? Чтоб заявить окрылённому мне, что нашим отношениям чего-то не хватает. Не хватает! Ещё бы! Я год пытаюсь заполнить этот пробел. Почти дожал. Вот какого чёрта ты влез тогда в окно?!

– Соскучился, – любовно треплю его по голове.

Гуляющая с сыном семейная пара при виде нас сворачивает в сторону. Женщина косится с любопытством. Мужик брезгливо сплёвывает. Я мысленно показываю ему средний палец, признавая, что мы расположились достаточно живописно, чтобы вне сомнений быть причисленными к представителям сексуальных меньшинств. Впрочем, меня чужое мнение, как всегда, не колышет.

– Я считал нас друзьями, – вздыхает Дима, приподнимаясь, чтобы нашарить в траве выпавший из руки смартфон.

– Я тоже, – потираю затёкшую ногу, но почти сразу вытягиваю её обратно, чтобы Дима мог удобно улечься. – Мы квиты. Я тебе обломал планы, ты мне. Думаешь, этого достаточно, чтобы переступить через общее прошлое?

– Чёрт знает, – возвращает он мне бутылку. – Сегодня я был готов тебя убить.

– Из-за Маши?

– Ну. Поставь себя на моё место. Где ей ещё быть с утра пораньше? Решил, бесшабашный Мир и здесь меня уделал.

– Мы разве соревнуемся?

– А то нет.

С силой провожу ладонью по лицу, поражаясь комедии положений. Я сколько себя помню, уважал друга за сдержанность, а он всё это время завидовал моей разнузданности. Мы знали друг друга разными: беспечными и разбитыми, робеющими и рисковыми. Мы знали друг друга разными, но в упор не разглядели друг в друге главного.

– Дим, а при чём здесь Маша?

Но он меня будто не слышит.

– Вот дерьмо! – Диму буквально подбрасывает. Друг пару секунд ловит ртом воздух, затем просто протягивает мне телефон. Теперь уже я чувствую, как лёгкие начинают работать вхолостую. – Полюбуйся, выложила свежие снимки. С пылу с жару, чтоб её!

Если до сегодняшнего дня я считал себя махровым эгоистом, то при виде того, как жизнерадостную Машу обнимает какой-то смазливый хмырь, в полторы нашей с Димой мышечной массы, понимаю что садист из меня выйдет ничуть не худший. И первым же образом, который генерирует моя больная фантазия является бычья шея молодчика крепко перетянутая трусами, потому что другой одежды на нём, собственно, нет.

– Это как понимать? – плюхается рядом Дима. – Смотри, там видно часть дивана со съехавшим покрывалом. И край стола: бокалы, клубника, шампанское... Чёрт, он своей перекачанной тушей весь обзор закрыл. Ох, ты ж ё моё! Видишь, бретелька из-под сарафана белая торчит? Сто пудов тот комплект, что Машка вчера покупала. С чего она вообще так раскраснелась? Думаешь...

– Выпила, – хмурюсь, отдавая другу смартфон. Жадный глоток обжигает горло огнём, выбивая из меня шумный выдох. – Она выглядит счастливой...

И понимаю, что злость почти так же сильна как облегчение. Кто бы он ни был, Маша явно не чувствует себя в опасности. Однако жжение в груди прямо пропорционально горящему в её глазах восторгу. Потому что с ним Маша явно не чувствует себя в опасности. А со мной – трясётся даже сильнее, чем трепещет. Не хочу так, но как вернуться в начало, как это исправить не знаю.

– Позвони ей.

Дима качает головой.

– Она предупредила, что не станет отвечать.

– Ты проверял?

– А чем я, по-твоему, всю ночь занимался? Надирался и звонил, – Дима, полностью разделяя мою жажду крови, продолжает таращиться в смартфон стеклянным взглядом убийцы. – Глянь, ламповый телик... Боже, где она откопала этого бича?

– Вот именно, – цежу, сминая в кулаке вырванный с корнем пучок травы. – Нас таких успешных променяли на первого попавшегося бича.

– Да ну, ересь какая-то. Когда б она успела? Может, родня?

– Исключено. Её мать с сестрой росли в детдоме.

– Тогда дело дрянь.

Мы с другом лежим под голубой елью: красивые, успешные и отверженные. Смотрим как играет ветер в кронах и молчим. Где-то в зарослях продолжает петь сверчок, но безмятежность больше не играет эхом совместных проказ. В воздухе трещит выматывающая нервозность. Настоящее горчит на языке затяжками никотина и рвёт грудную клетку ускоренным гулким сердцебиением. Как у готовой сорваться со старта машины рычит в груди моторчик, плавит жилы, накаляет нервы, а всё вхолостую. Потому что срываться вдруг стало некуда. И не на ком. Где-то там, в неказистой комнатушке с дешёвыми обоями, другой трогает моё сокровище, а я никак не могу на это повлиять. Ибо дурак. И характер у меня дурацкий, с которым я ничего не могу поделать. Вот сейчас прижало так, что зубы сводит, а Маша вернётся – без понятия, что отколю. Охота крушить. Просто крушить, ломать и портить всё, до чего дотянусь. Одна беда – не дотягиваюсь, и смерч из острых как иглы щепок кружит только у меня внутри.

Дима гулко глотает виски. Я раскуриваю последнюю сигарету, смятая пачка улетает мимо урны в кусты.

– Дим, я буду бороться за неё до последнего. Даже с тобой.

Я прекрасно вижу, что друг в смятении, вижу его болезненную усмешку, но поделать с собой ничего не могу. Эта разъедающая больная истина слишком яро требовала выхода. Я не хочу добивать, но Дима должен меня услышать, хочет он того или нет.

– Мир, – зовёт он, не переставая считать первые звёзды. – У меня ведь нет шансов, да?

Его голос срывается на шёпот, бутылка выпадает из дрогнувших пальцев, откатывается в траву.

– Вопрос не по адресу. Ты Машу лучше знаешь, решать только ей.

И это правильно, потому что выбрать может только Маша. И это больно, потому что я сделаю всё, чтобы склонить её решение в свою пользу.

– Знаешь, я иногда жалею, что не сбежал учиться куда-нибудь подальше. Она бы жила параллельной жизнью и наши дороги никогда бы не пересеклись.

– Но поздно...

– Да, поздно.

Меня тоже в последнее время не покидает мысль о побеге, только от самого себя. Наверное поэтому я, неглупый в принципе парень, заливаю в себя с методичностью зависимого всё что только может нагнать в мозги туман. Непоследовательно повторять ошибки за которые упрекал отца, но есть какая-то сила выше логики и долга перед теми, кого обязался не оставлять. Сила, которая не спрашивая тянет за собой, заставляя переступать через дружбу, как отец в своё время переступил через мою мать. Я старика всё ещё не оправдываю. Но, кажется, начинаю понимать.

Когда до полуночи остаются считанные минуты, я понемногу начинаю сходить с ума. В голове укрепляется уверенность, что Маша не из тех, кто станет размениваться. Она выберет, возможно уже выбрала и придётся мне давиться тортом на её свадьбе. В качестве родственника. Да чёрта с два!

– Смотри, – вдруг пихает меня в бок Дима, кивая в сторону притормаживающей у Машиных ворот девятки.

Воспрянув духом, одним стремительным резким движением поднимаюсь на ноги. Друг следует моему примеру, но пока не высовываемся. Просто изображаем воинственный куст с двумя парами глаз. И я не знаю, чего хочу больше – чтобы она была в этом дребезжащем корыте или чтобы её там не оказалось.

Позади слышится треск. Дима отламывает рейку от скамьи.

Когда за счастливым переливом Машиного смеха звучит едва слышное "Не глуши мотор, я туда и обратно", а затем слышится скрип ворот, я сжимаю кулаки и делаю шаг навстречу безрассудству.

Глава 20. Килька сухопутная

– Маш, ну как, нашлись туфли? – вещает динамик телефона взволнованным голосом моей бывшей одноклассницы Кати.

– Конечно, – киваю, придирчиво разглядывая бежевые лодочки, откопанные в самом дальнем углу гардеробной. – Я их всего один раз обула, на выпускной, так что они в отличном состоянии. Под твоё платье цвета брызги шампанского подойдут идеально. Удачно совпало, что у нас один размер.

– Спасибо, Машуль, выручила. Я собиралась в босоножках замуж выходить, а мама заладила: к нищете, да к нищете. Как будто сейчас богато живём! Спасибо тебе, моя хорошая. Удачно ты меня в инсте решила поздравить.

– Как я могла не поздравить? Всё-таки шесть лет просидели за одной партой.

– Точно. Не думала, что согласишься прийти на мой скромный девичник. Правду говорят, хорошего человека деньгами не испортить. Стыдно признаться, я ж была уверена, что ты зазналась. Новая жизнь, престижный лицей, мажористые ухажёры. На кой тебе водиться с лимитой, если фортуна подкинула джекпот.

– Я так и не стала здесь своей, – тихо бормочу, прислушиваясь к странным звукам с улицы.

Ветер что ли опять стучит ставнями? Когда только подняться успел?

– Слушай, Маш. Надеюсь, ты Вове моему про стриптизёра ничего не брякнула? Он жутко ревнивый, узнает – завтра вместе со свадьбой сразу и развод отметим.

– Не беспокойся, – зажав обувь под мышкой, сбегаю по ступеням на первый этаж. – Твой Вова всю дорогу только и делал, что прикидывал как бы так выпить из туфельки, чтоб ты потом в мокром не ходила. Заботливый такой. А стриптизёр – подарок от Ланы, на неё в случае чего и вали.

– Но хорош зараза, скажи? – пьяно хихикает Катя. Вот уж не думала, что бойкую одноклассницу так развезёт от бокала шампанского. – Я вживую таких самцов и не щупала ни разу. Уже ради одного этого стоило устроить девичник. Могу поспорить, бабушкина однушка такого движа ещё не видывала.

– Да уж, было весело, – смеюсь, хлопнув входной дверью. – Я только не поняла, почему они ушли вместе. Лана, серьёзно что ли собралась накинуть ему денег за... ну за это самое?

– Ну да. Правда она пару минут назад звонила. Отказал ей красавчик. Говорит, работа работой, а жене принципиально не изменяет. А там как знать, может просто мало предложила или...

Окончание предложения тонет в скрежете металла.

– Кать, я перезвоню.

Сбросив вызов, прячу телефон в кармашек сарафана и прибавляю шаг. Подъезд к воротам освещает мощный уличный фонарь, и я какое-то время тупо разглядываю запрыгнувшего на капот машины Мирона, не веря своим глазам. Но ведь остается ещё слух, а старая девятка скрипит и стонет под весом беснующегося вандала. Моя выдержка расходится трещинами созвучно звукам проминающегося стекла. Тихо взвыв, огибаю клумбу с петуниями, перехожу на бег, надеясь вмешаться до того, как эта ходячая катастрофа выбьет с ноги лобовое стекло. По ту сторону авто замечаю Диму, который со всей дури опускает рейку на задний бампер. Команда в сборе. Кто бы сомневался.

Треск, звон, рычание, лязг – шум стоит такой, что мыслей не слышно.

Голова начинает гудеть от прилившей крови. Однако устроить разбор полётов мешает внезапно грохнувшая по ушам тишина.

– Машуля, – ласково улыбается Дима, демонстрируя ряд белоснежных зубов. – Ты вовремя, малыш.

– Пляши, шпротина, у тебя появился шанс выбраться живым из своей консервной банки, – скалится Мир, спрыгивая с капота. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться. Его запальчивость пробирает жаром до самых позвонков. – Маш, представь нам своего нового знакомого, а то он стеснительный какой-то.

– Да! Кто это? – нетвёрдой походкой обходит машину Дима и становится чуть позади товарища.

Пытается стоять ровно. Оба пытаются. Только Исаев нервно, с апломбом юношеской бравады, а Арбатов – вызывающе: уже оперившийся, самодостаточный и жутко злой. Но внешне сохраняющий спокойствие и даже какое-то подобие дружелюбия. На губах лёгкая улыбка, будто он действительно рад меня видеть, вот только прищур недобрый, такой словно розги примеряет.

– Да жених я! – кричит из машины Вова. Когда только стекло опустить успел?

Бедняга тут же вжимается в сидение под прицелом двух пар кровожадных глаз.

– Катин жених, – торопливо вставляю я.

Мир выразительно ведёт бровью в его сторону. Дима угодливо бросается к водительскому окну, светит в салон смартфоном.

– Да этот дрыщ какой-то! Точно не тот.

Теперь и Мир подходит к машине. Тёмная макушка на пару секунд ныряет в приспущенное окно.

– Действительно, не тот, – разочарованно кривит он губы, и снова поворачивается к девятке. – Эй, килька сухопутная, сигареты не будет?

Наружу высовывается подрагивающая кисть Вовы. Темно-красная пачка падает в раскрытую ладонь Арбатова.

Щелчок зажигалки. Долгий затяг. Выдох в сторону.

– Маш, а второй, где? – почему-то о ком идёт речь понимаю ещё до того, как Мир каким-то мрачным, совершенно незнакомым голосом уточняет: – Пижон со снимка.

Собрав все силы в кулак, заставляю себя умоляюще посмотреть ему в глаза. Интуитивно чувствую, сейчас не время играть в шарады. Вот совсем неподходящий момент. Однако подставлять Катю тоже неохота, торжество и без того на волоске.

Кусая губы, повторно собираюсь духом. Ноги ступают к нему словно чужие – вообще их не чувствую. Считаю шаги исключительно по скрипу щебня под подошвами балеток. Так проще приструнить внутреннюю панику. Знаю, что не ударит, откуда-то есть во мне эта уверенность, а всё равно поджилки трясутся, как у провинившегося ребёнка. И главное совершенно непонятно, с чего мне оправдываться? Какое им дело? Обоим.

Неважно. Спасать нужно Вову. Любят они друг друга, свет у них в глазах такой, что сразу понятно – и в горе, и в радости, до самого конца. Аж завидно стало, доброй белой завистью. С миру по нитке на свадьбу собирали, Катька торт сама пекла, Лана, подруга её, девичник помогла устроить, чтоб как у людей, чтоб вспомнить было что, краснея втихаря. И платье тоже Лана с матерью своей шила, не такое, конечно, шикарное как в местных салонах, но до чего же нежное! Невольно самой примерить захотелось, да только нет на мою руку нормальных претендентов, а уж на сердце – тем более. Ещё эти два пьяных гада такой вечер испортили.

Решив, что встать ближе будет уже неприлично, останавливаюсь на расстоянии шага, которое Мир тут же смазывает до ощутимого стука его кроссовок о носки моих балеток. Взгляд невольно проскальзывает вдоль крепких, по-мужски красивых икр к коленям и выше – туда, где серые шорты топорщатся совсем уж неестественно. Меня как током изнутри прошибает. Нервы щекочет воспоминанием, как веско вжимался там у бассейна пахом мне в живот: ощутимо и весьма однозначно. Совсем даже не страшно.

Сон украл, покой отнял, гордость и ту приструнил. Так приструнил, что бельё купила, не до конца, правда, решившись. Пусть будет. Не то чтобы прям не терпелось, но изменения в себе уже не получается игнорировать. Пусть. Пусть пока лежит на всякий случай. Вот как он меня одурманил. Однако ему будто мало. И вообще, разве так бывает? Глазами ещё не встретились, а Мир по ощущениям не то что взглядом раздеть успел – уже и сам не одетее того стриптизёра. Это при Диме то, о котором едва получается вспомнить, устремляя смятённый взгляд Арбатову за плечо. Мы хоть и взяли паузу или расстались – не знаю – да не по-людски так топтаться на чужих чувствах.

Дима, сморщившись как от зубной боли, подхватывает стоящую на бордюре бутылку с синей знакомой глазу этикеткой. Виски. Из коллекции старшего Арбатова. Дорогущий до слёз. Подбрасывает в руке пару раз почти пустую тару и что есть дури закидывает её в многострадальную девятку. Ночь взрывается звоном битого стекла.

Лучше бы бережливый Вова не отказывался сегодня от мальчишника, больше бы сэкономил. Примерил, чтоб их, роль таксиста.

– Ну, признавайся, паучонок, – Мир пальцем поворачивает мой подбородок на себя. – Что за таинственность? Я заинтригован.

Руку сразу же убирает. И слава богу. Потому что у меня язык отнимает от наглой ласки его прикосновенья, заставляющего краснеть за нас обоих.

– Девичник у нас был, – шепчу. – Со стриптизёром. Он отработал номер и уехал. Только Вове лучше этого не знать, он жуткий собственник. Я туфли невесте обещала, вот и подвёз.

– Номер? И только? – иронично скалится Дима. Когда подскочить успел? Я и не заметила. – А ты, значит, в дуэте с ним выступала?

– Совсем больной? – скрещиваю руки на груди в интуитивной попытке закрыться от несправедливости обвинений. И очень зря, ибо в Диму словно бес вселился.

– А бельишко для кого?

Он рывком задирает подол моего сарафана. Высоко задирает, до ситцевого полотна перед глазами и мучительной картинки в голове с напоминанием того, какие трусы на мне надеты – те самые, с ягнятами, которые недавно так пренебрежительно высмеял Мирон.

Не дожидаясь кульминации неловкости, одёргиваю сарафан назад, затем, сгорая от стыда, впечатываю ладонь в щеку Исаева. Сам он в этот момент поворачивается на угрожающий рык друга, вследствие чего затрещина получается сильной, но смазанной. Кисть, встретившись с мужским волевым подбородком, загорается тупой болью. А затем и ступня на пару секунд немеет под прессом Диминой подошвы – это уже Мир валит его на щебень к моим ногам.

Наученная горьким опытом, я отпрыгиваю в сторону. Правду говорят: лес рубят – щепки летят, но унижение так и душит, бессилие подкашивает. Плюнув на мудрость всех предков и народов вместе взятых, плюхаюсь на колени рядом со сцепившимися парнями. Не глядя начинаю колотить их туфлями. И вот это в разы больший позор, чем неудачный выбор нижнего белья. Это неумолимая бабская истерика.

Впрочем, долго возиться в поднятой пыли, как стае взбесившихся собак, нам не судьба. Звук заработавшего мотора отрезвляет первым Арбатова. Схватив брыкающуюся меня под мышку, он срывается в сторону девятки. Дима устремляется следом.

– Не лезь, – не оборачиваясь рычит ему Мир, затем коброй выкидывает руку в водительское окно и сгребает в кулак футболку понятливо отнявшего ладони от руля Вовы. – Когда свадьба то, шпротина?

– З-завтра, – заикается многострадальный жених. Я подумываю помолиться за то, чтоб у Вовы после этой безумной ночки не появилось дефектов речи, но вместо этого торопливо отпускаю ему на колени чудом уцелевшие туфли.

– Ему из-за вас теперь даже не на чём в ЗАГС поехать, придурки, – в сердцах пихаю локтём бок сводного брата.