Текст книги "Соврати меня (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 31. Как солнце и небо
Мой первый рассвет в качестве женщины – его женщины, на его покрывалах, в его спальне. Всё так непривычно: от фантомного ощущения инородной наполненности в теле, до щенячьей нежности при виде подоткнутого под спину одеяла. Я потягиваюсь в тёплой постели Арбатова, жмурясь от чувства невозможного, абсолютно сумасшедшего счастья. Самого его в комнате нет. На тумбочке лежит аккуратно сложенная футболка, очевидно оставленная мне вместо забытой в ванной одежды.
Улыбнувшись очередному знаку внимания, стремительно просовываю руки в короткие рукава, доходящие мне едва ли не до локтей. Спускаю ноги на пушистый ковёр, морщась от сухости, стянувшей кожу на коленях. В голове автоматом проскакивает мысль, что где-то в доме должен оставаться мамин увлажняющий крем. Мама... Сердце тут же ускоряется, взволнованное данным Миром обещанием. Утро. Он обещал разобраться утром. Вдруг уже удалось хоть что-нибудь выяснить?
Выбравшись из постели, тихонько заглядываю на кухню.
– Доброе утро...
Мир стоит у окна, зажав в одной руке истлевшую до середины сигарету. Не курит. Просто стоит и смотрит в одну точку. Неподвижный профиль давит смутной тревогой, но с моим появлением по его губам дежурно проскальзывает тень улыбки.
– Доброе утро, паучонок.
– Оно точно доброе? – озадаченно разглядываю упавший на пол столбик пепла.
– Ну, если ты не против начать день за чашечкой кофе в компании неряшливого свина, то – да.
Его недоулыбка окончательно гаснет, вместе с отправившимся в пепельницу окурком.
– Молодого кабанчика, – поправляю, обхватывая руками горячий смуглый торс. Из одежды на Арбатове только неизменные шорты.
– Это почему вдруг кабанчика?
Вопрос практически лишённый интереса. Мыслями он всё ещё не здесь, что быстро стряхивает с меня остатки сна. Практически влёт.
– Один сторож знает, почему, – вжимаюсь лбом ему в подбородок, пахнущий лосьоном после бритья. Хмыкнув, Мир зарывается пальцами мне в волосы... гладит. Тревожно так гладит, будто утешает. Вот вроде бы ласка, а по спине ползёт недобрый холодок. – Мир, хорош пугать. Не молчи... ты что-то узнал?
– Маш, давай сразу договоримся – ничего себе не накручивай, – ага, конечно! Считай, договорились. Перед глазами уже плывёт. – Я сам толком не в курсе. Повезло, что дядя, зная о моём отношении к... в общем, и близко не связал мой интерес с тобой. Кое-что мне всё-таки удалось нарыть.
– Мама не в эко-санатории, да?.. – неверными дрожащими пальцами сбрасываю с себя его руки. – Не нужно меня утешать. Перестань! И жалеть не нужно! Почему все молчат? Почему?! Не нужно было тянуть... Если бы у меня были деньги, я бы давно кого-нибудь наняла... сыщика или...
Горло сдавливают удушливые когти истерики, раздирающей грудь сдавленным всхлипом. На деревянных ногах пячусь вон из комнаты. Подальше от правды, подальше от себя. Ударяюсь бедром о край стола, даже не морщусь. Тело будто чужое. Мир перехватывает меня у двери. И руку, взлетевшую даже не знаю зачем, тоже перехватывает – у самого своего лица. Сжимает так, что кисть печёт. Боль обрушивается мне на голову отрезвляющей лавиной.
– Ша, Маруся! – и уже тише, но по-прежнему ровно добавляет: – Успокойся. У меня есть адрес, и это точно не кладбище. Как только будешь готова, поедем.
– Отпусти, – дёргаюсь, сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Ноль эмоций. – Отпусти... – умоляюще. – Я в порядке. Тяжёлый месяц... сорвалась... Дай мне пару минут, переоденусь и выйдем.
– Не торопись, никуда твоя мама не исчезнет, – он привлекает меня к себе. Тяжело выдыхает в макушку, с откровенно напрягающей, несвойственной себе нерешительностью. – Маш, я неуверен... в общем, тебе, наверное, лучше знать заранее. Это адрес частной психиатрической клиники.
Внутри всё так резко перестаёт дрожать от натуги, что я захожусь отрывистым лающим смехом. Отступаю, пошатываясь от схлынувшей паники. Арбатов мягко говоря ошарашен. По крайней мере смотрит с такой настороженностью, будто готов в любой момент нахлобучить мне на голову намордник. Балбес. Разве можно так пугать?
– Покажи, – протягиваю руку ладонью кверху, заранее зная, что написано в сообщении с его смартфона. Губы кривятся в горькой усмешке. – Всё это время мама пряталась под самым моим носом. Прикол, да?
– Тебе знакома эта клиника?
– Там работает моя тётя, она психотерапевт. Мама с ней. Всё хорошо... Ей просто понадобился покой, – твёрже, опять срываясь в нервический смех. – Извини. Дурной, просто сумасшедший месяц...
– И таким он стал благодаря мне, – цепкий взгляд на меня и в сторону. Не оправдывается, просто констатирует факт. – Маш, я с детства привык думать, что все вокруг меркантильные суки. Не в упрёк, а как данность. Вернулся домой, тебя увидел... торкнула, чего скрывать. Себе захотел. А фиг там. Димка даром времени не терял, – Мир устало прикрывает ладонью глаза, не скрывая, впрочем, ядовитой усмешки. – Друг что-то говорит, а у меня все мысли гуляют в вырезе его девушки. Которую он мне априори уступать не собирается. Зашибись. Некрасиво вышло. Сдуру много наворотил. И наворотил бы ещё раз.
– Потому что привык переть напролом.
Он несильным нажимом пальцев поворачивают моё лицо к себе, долго прожигает изучающим взглядом.
– Потому что мне такие раньше не встречались. Не сразу понял чем, но проняла ты меня капитально и слёту. И да – то, что твоё трясущееся от страха тело мне сразу дало зелёный свет, тоже уловил с первой секунды. Ты меня ждала, паучонок. С самого начала, ещё подростком. Даже если бы не заморочки предков Исаева, у вас бы ничего не срослось. Дима просто не знал бы, что с тобой делать.
– А ты знаешь, что делать, – отворачиваю голову, покоробленная его откровенностью. Сумбур в голове достигает апогея.
Это был убийственный месяц.
– А я знаю, – абсолютно искренне, без налёта самодовольства кивает Мир. – Ты как зеркало, поэтому с тобой достаточно не фальшивить. Мы просто сошлись: как пазлы, как волны и море, как солнце и небо. Всё, – подытоживает он шлепком по ягодице. – Беги, одевайся, пока я окончательно в сопли не ударился.
До клиники мы добираемся в абсолютном согласии. Я не смотрю на спидометр, а Мир, не спрашивая, выкручивает звук на максимум. Pink Floyd, сигаретный дым и уверенность – беспрекословная уверенность, что всё обойдётся. Даже окажись мы в полной заднице.
На стойке регистрации нас ни в какую не соглашаются пропускать дальше. Приходится прождать минут пятнадцать, меряя шагами длинный коридор.
– Привет, тёть Оль, – задушено хриплю, не в силах вырваться из крепкой хватки маминой сестры. – Как эко-санаторий? Смотрю, переехал.
– Машуля, – в натянутой улыбке отчётливо сквозит "какого чёрта ты здесь делаешь?", которая сползает одновременно с ехидным "Здрасьте" Арбатова. – У меня сейчас небольшой аврал. Вы проездом или нужна срочная консультация?
Повторная попытка увильнуть от разговора крошится о мой твёрдый взгляд. Я по-прежнему не понимаю, что происходит, но уверена – от меня что-то скрывают. И присутствие за моей спиной того, кто при желании может если не сам, то через дядю копнуть настолько глубоко, насколько это понадобится, придаёт веса моему здесь присутствию.
– Пойдёмте ко мне в кабинет, – переводит она усталый взгляд на Арбатова.
Недолгий путь проходит как во сне, и только крепкая мужская хватка на моём локте, не даёт слабым ногам подкоситься. Слишком много событий давят разом на плечи. У взросления в чрезмерной любви и заботе есть один серьёзный недостаток – грянет гром и с непривычки тебя колотит, как лист под градом.
– Я смотрю вы... подружились, – скользит тётя Оля цепким взглядом по нашим переплетённым пальцам, отпирая неприметную белую дверь. Здесь абсолютно всё одинаково-безликое, словно предназначенное не будоражить эмоций. – Твоей матери эта новость пойдёт на пользу. – И снова не удивляясь, не осуждая, не выказывая никакого отношения, кроме констатации. "Тебя есть кому поддержать – её это успокоит". Точка.
– Что с ней?
Ещё один её внимательный взгляд на Арбатова – оценивающий. Не как молодого человека, не как родственника, а как прочность предоставленной мне опоры. Кивнув каким-то своим выводам, она указывает на кожаный диванчик. Сама садится напротив нас и без лишних пауз продолжает.
– У неё психогенная депрессия, вызванная внезапной смертью Егора, – звучит непонятно, но предельно чётко, без сюсюканья и утешительных ноток. Неожиданно такой подход располагает к восприятию лучше увещеваний в благоприятном исходе. – К сожалению, существует необходимость в стационарном лечении. Она опасна. В первую очередь для себя. За это время имело место три попытки суицида.
– Когда? – уточняю едва слышно, сцепив челюсть и невидяще глядя на пальцы Мирона, крепко сжавшие мою руку.
– Первая сразу в день похорон. Таблетки...
Хлёстко бьёт – по самому сердцу.
– Зачем нужно было скрывать от меня?
– Необходимо время, чтобы её состояние стало приемлемым для визитов. За тобой некому присмотреть... Было. Ты всегда была благоразумной девочкой, Маш. Однако, мы решили, что так всем будет спокойнее.
Она продолжает что-то говорить, а я формально слушаю, глядя сквозь наши с Миром руки и безуспешно пытаясь уложить в голове новость, что мамы могло не стать. Уже трижды. Прихожу в себя не сразу. Далеко не сразу – уже в машине, стоящей в просторном гараже Арбатовых. Обняться с матерью не получилось, она спала. Тётя Оля подсуетилась и нам было позволено только посмотреть издалека. Действительно – спала. Иссохшая грудная клетка равномерно опадала под тонким покрывалом. До сих пор внутри всё звенит от непривычного чувства, застывшего между неверием и счастьем. Чувства, заставляющего ценить просто вдох человека, который, казалось, всегда будет рядом.
– Тебе нужно поесть.
Мир чуть ли не на плече втаскивает меня в дом. Вместе делаем бутерброды. Разогреваем приготовленную домработницей лазанью. Жуём в полной тишине, не чувствуя вкуса. По крайней мере, мне пока получить удовольствие от таких обыденных действий не удаётся. Никто и не заставляет. Слишком свежа боль самого Мира, чтобы не понимать моего состояния. Снова вместе убираем со стола. В спальню Арбатова веду уже по своей инициативе. Неторопливо раздеваюсь донага, пока он плотно задёргивает шторы, погружая комнату в густой полумрак. Простынь кажется сотканной изо льда, неприятно жжёт кожу холодом. Скрипит кровать под весом его обнажённого тела.
– Иди ко мне, – зову, приподнимая край одеяла и мы просто лежим. Лежим без лишних телодвижений, без слов, без поцелуев. Просто вдвоём – кожа к коже, тепло к теплу, сердце к сердцу. Я утыкаюсь носом ему в ключицу и, закрыв глаза, наслаждаюсь тишиной до тех пор, пока не проваливаюсь в глубокий сон без сновидений, но с безмятежным спокойствием, рождённым близостью своего мужчины... человека... единомышленника.
Глава 32. Вдребезги
– Какой сегодня безоблачный вечер.
Замерев в дверном проёме кухни, любуюсь чётким профилем Арбатова. Сигарета, зажатая в его длинных пальцах почти докурена. В пепельнице ещё три окурка. Давно ждёт.
За прошедшие сутки, безвылазно проведённые в его спальне, я уяснила для себя одну простую истину: Мир ни в чём не признаёт полумер. Если заниматься любовью, то часы напролёт, если быть вместе, то каждую секунду. Даже право принять душ в одиночестве пришлось вырвать хитростью, иначе водные процедуры грозили затянуться на неопределённое время, а ватные ноги и без того отнимаются от слабости, едва выдерживая вес измождённого тела.
– Отличный вечер, – склоняет он голову набок, но смотрит не в окно, а мне в лицо: пристально, с каким-то нехорошим тяжёлым упрёком. – Почему не призналась, что я тебя вымотал?
– Ничего подобного, – нервозно веду рукой, убирая за спину влажные волосы. Я всеми силами старалась не показывать усталости, чтобы хоть чем-то компенсировать свою неопытность, но его голод, похоже, неутолим. Неужели где-то прокололась?
– Твоя бледность может соперничать с больничными стенами. Вон комар аж мимо пролетел, сразу видно – не обнаружил признаков жизни. Так и хочется прописать тебе кофейную капельницу и долгую прогулку перед сном на свежем воздухе.
– Он боится при тебе распускать хобот, – улыбаюсь, сдерживая желание прикусить губу, при виде того, как Мир растирает окурок о дно пепельницы и медленно, продолжая смотреть в самую душу, движется ко мне.
– А ты?
– Что я?
– Ты всё ещё меня боишься? – выдыхает шёпотом, подхватывая и слегка сжимая мою ладонь. Моих пальцев касаются горячие губы.
– Нет, – перестаю дышать, наслаждаясь неожиданным проявлением ласки. Арбатов искушён, горяч, ненасытен, но нежность ему совершенно точно несвойственна. – После всего, что мы делали, это было бы глупо...
– Поэтому ты стесняешься меня тормознуть? – недослушав, произносит он с лошадиной долей иронии. Мир вскидывает бровь, наблюдая за тем, как я заливаюсь краской под изучающим взглядом. Пальцы обличительно вздрагивают в сильной ладони, натягивая край его рта в многозначительной улыбке. Выходит почти мило... почти, если бы не излишне серьёзный голос: – Маш, а тебе неинтересно узнать, чем же ты всё-таки меня покорила? Помимо периодического отказа от лифчика.
– Разве можно выделить что-либо конкретное?
– Представь себе, – он едва заметно сдвигает брови к переносице, обозначая значимость своих слов. – Я подсел на твою искренность. На то, как ты не корчила из себя ханжу и не прятала глаз пока я имел другую. На то, как не стала ломать из себя недотрогу, и просто пришла за солью, когда захотела большего. На то, как душевно влепила по морде, в ответ на моё: "ты мне нравишься". Просто оставайся собой, Маш. Устала – откровенно шли к чёрту. Будь со мной честной и тебе нечего бояться.
Мир буквально вынес мне душу своими словами. Потому что это сейчас было признание в любви – обезоруживающая ничем не припудренная прямота. Я не испытываю его доверие – он платит той же монетой. Чистое зеркальное равенство. Гадать, какова обратка за малодушие нет необходимости. Не знаю, когда только успел, но Дима теперь у Арбатова в чёрных списках везде, где только можно: телефон, соцсети, круг общения. Он доверил другу присмотреть за мной, а Исаев не оправдал возложенных на себя надежд. Я точно помню, что утром на сеновале не последовало ни выяснений, ни упрёков – ничего, только полный необратимый игнор. Многолетняя дружба распалась с концами.
– Я бы не отказалась от прогулки на свежем воздухе, – тихо признаюсь, глядя в спокойные карие глаза.
Это на эмоциях просто дерзить и гнуть свою линию, раздавать затрещины и плескать водой в лицо, а вот так вот – под строгим внимательным взглядом до сих пор слабо верится, что мне позволено быть с ним на равных.
– Две минуты, накину футболку, – пропускает он в тон поощрительные нотки.
– Погоди, – подцепляю пальцем карман его джинсов, когда Мир обходит меня, направляясь к двери. – Сначала мне нужно будет зайти домой. Переоденусь.
Ну а что? Гулять так гулять. Я, может, тоже хочу надеть соблазнительное платье, чтобы выглядеть женственной, а не как какой-то там запуганный... паучонок!
– Не вопрос, – кивает он с лёгкой усмешкой. – Зайдём первым делом к тебе.
Опрометчивость своей просьбы осознаю уже вставляя ключ в замочную скважину. За время, что меня не было дома всё наверняка успело покрыться слоем пыли. Некстати вспоминается в каком нервическом состоянии я собиралась на озеро, раскиданная одежда, невымытая посуда, наверняка обросшая в раковине слоем плесени. В отличие от Арбатова я не могу себе позволить домработницу. И не сказать, что сама неряха, мама приучила меня к порядку, но как это обычно бывает, закон подлости сработал безотказно – в самый неподходящий момент.
– Мир, – пытаюсь загородить ему дорогу. Какой там! Он напирает так целеустремлённо, что приходится пятиться. В ноздри тут же ударяет спёртый запах давно непроветренных комнат. – Мир! – молю с отчаянием. – Давай ты подождёшь здесь? Я быстро. Честно! Дай мне пять... нет, даже три! За три минуты управлюсь.
Подстёгнутая неловкостью, принимаю решение не дожидаться ответа. Кажется, именно так обычно ставят человека перед фактом – не оставляя возможности возразить.
Слава богу, в гардеробной всё висит на своих местах: чистое и тщательно выглаженное. Егор – отец Арбатова – никогда не жалел на нас с мамой ни внимания, ни средств, поэтому одних платьев у меня наберётся под сотню. Достаточно, чтобы озадачиться проблемой выбора примерно на полдня. Ещё недавно я стремилась соответствовать безупречному Диме, тщательно продумывая образ даже для прогулки в соседний сквер. С Мироном у нас всё не как у людей. Надеваю первый попавшийся сарафан, зажимаю под мышкой ближайшие босоножки и, попутно расчёсывая пальцами волосы, пулей выбегаю обратно.
– Мир? – зову, недоумевающе оглядывая пустой коридор. Глупо было надеяться, что Арбатову взбредёт в голову что-либо возражать. Он просто без лишних разговоров сделает по-своему. – Мир?! – повторяю уже громче. С таким же успехом можно звать Деда Мороза, лёжа где-нибудь под пальмой на южном курорте.
Заглянув на кухню, вскользь отмечаю преувеличенность своих опасений. Две кружки и тарелка из-под овощного рагу аккуратно сложены в раковину, на столе ни одной крошки, плесени тоже нигде не видать, как, впрочем, и мою непоседливую пропажу. Вот куда он мог податься? Дом-то хоть и скромный, но комнат наберётся прилично. Что может в первую очередь заинтересовать Арбатова? Неужели всё-таки спальня? Та самая, в которой осталась не застеленная кровать и, рядом с ночником, новенький томик Камасутры. Чёрт бы побрал мою любознательность! Чувствую, досадный конфуз мне обеспечен.
– Ах вот ты где, – нервно смеюсь, узрев его широкую спину.
У тумбочки, где ж ещё!
Но что-то не так, и это "что-то" явно не повод подшутить над неловкой находкой.
Мир плавно оборачивается, вызывая непреодолимое желание поёжиться. Я тупо смотрю в его заострившееся лицо и пытаюсь сообразить. Получается из рук вон плохо. Те же глаза, но взгляд ледяной; та же челюсть, но сжата так твёрдо, будто по его телу пропустили разряд в двести двадцать вольт.
– Объяснишь, на кой тебе это понадобилось? Одна возможность. Я уже говорил, что байки на дух не переношу.
Миллисекундная пауза, взятая выпавшим из реальности разумом на перезагрузку, и я закрываю лицо руками, надавливая на глаза основаниями ладоней до появления алых кругов. Без особого толка – знакомый альбом в его руках на месте. Тот самый, с редкими и наверняка дорогими монетами, которые всю жизнь коллекционировал, а затем завещал сыну Егор. Его наследство. Его память об отце.
– Откуда здесь это? – перевожу перепуганный взгляд на Арбатова, впившегося в меня немигающими глазами. – Я не понимаю...
Порывисто шагаю к нему, но он смотрит так, что ноги врастают в пол.
Неуловимое движение головой – предупреждение, и я убито прикрываю веки. Судя по скрипнувшему в напряжённой руке альбому, Арбатов на пределе. Уверена, Мир сейчас думает о том же, о чём и я. Не нужно слов. Между нами молчание, громкое как сирена: оглушительнее упрёков, болезненнее ударов. Секундный анализ и с разбега в тупик. Вдребезги.
Признаю – это конец. Просто конец. Мы вместе ставили дом на сигнализацию, а до того Мир подкалывал, что если я ещё раз схожу проверить, заперты ли все окна, то смело можно погрузить в багажник сани. И гостей у меня не было давно, совсем никого. Только он. Ни Димы, никого другого – ни души. Один из нас двоих, другой никто не смог бы без умения просачиваться сквозь стены. Если это не я, то, получается, он?
Мир, за что ты так со мной?
Глава 33. В огонь и в воду
В комнате тихо. Тикают часы на стене, гулко разносится выдох Арбатова. Он ждёт ответа, а у меня его нет, только горечь. Горечь и муторное понимание, что всё – всё, чем я эти дни была богата гроша ломаного не стоит. Это конец. Чего ещё он ждёт? Почему не уходит?
– Ладно, попробуем иначе и сначала, – Мир смотрит в пустоту, прикрывает глаза чуть дрожащими ресницами и только затем продолжает: – Кто-нибудь был... Нет, не так. Скажи, кто-нибудь мог проникнуть в дом, пока мы были вместе?
Сработай простенькая сигнализация на дверном замке, я бы об этом всё равно знала, но, увы...
– Нет, – отзываюсь зло. Звучит слишком резко и я прикусываю губу, чувствуя, что уже не выдерживаю. Лучше бы наорал или выбил пару стёкол. Да хоть ударил! Меня коробит его бездействие, потому что Миру оно вот совсем несвойственно. Потому что пачка сигарет в его руке смята в гармошку, пальцы белые-белые от перенапряжения, а голос – тихий и ровный, будто чужой.
Почему он так напряжён, но при этом спокоен? Почему нервничает, но как-то странно. Это же Мир! Где хлёсткие обвинения? Где буря эмоций, готовность крушить?! Он таким каменным не был даже у отца на похоронах, а тогда в его распоряжении было пару дней, чтобы остыть. Или всё проще и никакой неожиданности нет? Ну конечно. Господи, о чём я только думала... Он же говорил. Столько раз повторял – как бедная сиротка я всех устраиваю, но не больше. Всех. И его тоже. Переспать – пожалуйста, а в качестве девушки я никому не нужна. Зачем лощённым пираньям их с Димой круга такой комичный мезальянс?
– Камеры работают?
Я усмехаюсь, но сдерживаюсь. Сдерживаюсь из последних сил, чтобы не скатиться до голословных обвинений. Можно подумать он не знает. Дом пустовал с момента женитьбы наших родителей, я перебралась в день его приезда. Какой был смысл в видеонаблюдении? Стеречь трусы с ягнятами, которые я вывешиваю на заднем дворе?
– Это у тебя камеры, золотой мальчик, а у меня даже собаки нет, – отвожу глаза, борясь с желанием истерическим хохотом выпустить боль разрывающую меня изнутри. – Что здесь ценного? Стены, мебель, может быть, соль, которую ты на днях так щедро вывалил?
И снова привычной для него ответной агрессии не следует. Я также не чувствую на себе его взгляда, хотя воздух буквально трещит напряжением.
– Кто-нибудь заходил к тебе после того, как ты выпорхнула в окно моей библиотеки?
Очередной вопрос, на который мы оба знаем ответ. Исаева он лично провожал до машины. Я видела в окно, как они вместе шли к воротам и как задумчиво Мир смотрел вслед Диминого Ниссана. Тупой, абсолютно бессмысленный вопрос.
– Только ты, Арбатов, – практически рычу, проходя к окну и вставая к нему полубоком, уговаривая себя продержаться ещё чуть-чуть. Пока ещё шок придаёт такой нужный мне иммунитет. Пусть доигрывает свою партию и катится ко всем чертям. Потом буду выть. Не при нём. – Ты приходил ко мне тем вечером, потом утром. Сегодня тоже... Удачно зашёл, правда?
Мой вопрос теряется за стуком брошенного в стену альбома. Неужели всё-таки попала в цель? Этот ведь защищаться не будет, сразу пойдёт в наступление. Во всём будет стоять до конца. Во всём... А что он обещал?
«Я лично позабочусь, чтобы твою чёртову пломбу сорвал кто угодно, только не он»
Пацан сказал – пацан сделал. Лично позаботился. Даже не скрывал особо, да что там – вообще не скрывал! Но что услышала я?
Только «люблю»
Он играл, а я велась. Он шёл к цели, а я влюбилась.
Что Дима козёл ещё тот – это ладно. Тут Мира впору даже поблагодарить. Коробит другое – за что так жестоко?
Как будто непонятно за что...
– Всё потому что моя мама чёрная вдова, – отвечаю сама себе его же словами. – И я её маленькая ядовитая копия.
Вслед за альбомом в стену летит смятая пачка. Мир зажимает в зубах погнутую сигарету, закуривает, но продолжает непрерывно щёлкать зажигалкой, убийственно глядя на огонь. Отправляет в полёт и её тоже.
– Ты монеты взяла? Пойми, мне нужно знать, что делать! – рывком, до боли сжимая пальцами плечи, ставит меня перед собой. – Да или нет?
Сощуренные глаза смотрят так требовательно, будто ждут, что я распишусь в том, чего не совершала. Очередная причуда его извращённого мозга – подставить, а затем убедить меня, что так оно всё и было. Как убедил в своей человечности и способности полюбить такую, как я, без оглядки на статус и мнение родни. Не сомневаюсь, что мать Арбатова костьми легла бы против нашей связи.
– К чему тупые вопросы? – взрываюсь неожиданно даже для себя. Признание ему нужно? Да пожалуйста! Доиграем эту бредовую игру и адьёс. – Брала – не брала? Другой ведь не мог взять! Надо же мне было с чего-то начинать! Монеты, конечно, не дом, но и ты невредим. Цени моё милосердие, братец! Оно тебе бонусом, как первому. Чего ты взъелся так не пойму? Денег, что ли, жалко?
Мир мрачнеет буквально на глазах.
– Маш, я понимаю – мать! Найти человека непросто и тебе нужны были деньги. Я понимаю, что ни разу слова доброго про неё не сказал... Но одна попытка, Маша! Твоя просьба и мой отказ – это перечеркнуло бы всё: и то что взяла без спроса, и что молчала потом, – пауза взятая на то, чтобы затянуться. С одной затяжки до самого фильтра. Удушливый дым подкашивает, ведь даже к нему я почти привыкла. Из груди прорывается жалобный всхлип. Я не хочу показаться жалкой, просто не успела взять себя в руки, а теперь поздно. Его голос мечется между шёпотом и криком, отчего на душе становится только хуже. – Важно то, что ты меня боишься. До сих пор боишься. Очевидно же, почему не смогла рассказать. Сам виноват. Я не понимаю другого: почему не попросила?! По-человечески. Я монстр, что ли?! Неужели нельзя было сначала хотя бы попробовать?!
– Ты ж мой хороший. Выдержанный какой, понимающий, – пользуясь тем, что одна его рука занята, с преувеличенной любовью похлопываю Мира ладонью по щеке. – Повезёт же кому-то с тобой! Кому-то достойному, вскормленному из золотой ложки. – Арбатова перекашивает, на что я смеюсь, кратко и хрипло, вконец наплевав на инстинкт самосохранения. – Всё, выяснили? Прости воровку, бес попутал! А теперь вали, дорогой... действительно дорогой: мне выручки со всех своих органов, чтоб соответствовать твоей родословной не хватит. Не пара мы, золотце. Ты ещё после гонок на примере Димы растолковал, что лев сиротке не товарищ. Чеши, давай, в свой драгоценный вольер. И наследство своё забирай. Будущий главарь прайда, блин.
Окурок кометой улетает куда-то в сторону, а Мир с хриплым стоном впивается мне в губы. Жёсткая щетина больно царапает кожу, горечь никотина бьёт по вкусовым рецепторам, смешиваясь с грубой жадностью его поцелуя, но потрясение производит гораздо больший эффект, чем любые слова до этого. Не знаю, как здесь оказался альбом, но не его это рук дело. Не его! И всё равно зло берёт. Обида зашкаливает. Бьёт чувством несправедливости, потому что допустил такую мысль и даже не скрывает!
– Ты совсем осоловела меня гнать? Не прокатит, – обжигает мне рот его сорванным дыханием. – Паучонок ты психованный, вот скажи мне, ты правда надеешься, что я молча сожру этот финт и дам заднюю? Такого ты обо мне мнения?! – откуда-то слышится слабое потрескивание и веет дымом, но Мир, кажется, ничего вокруг не замечает. – Даже если это действительно твой косяк, будешь отрабатывать. Всю жизнь! Борщ варить учись! Я хочу, чтоб мне жена готовила, ясно?!
– Мир... – неуверенно зову, округлив глаза. Полыхающая органза не лучший антураж для предложения руки и сердца, но ополоумевший Арбатов, очевидно, приписывает мою реакцию восторгу и снова затыкает мне рот поцелуем. Приходится, изловчившись, хорошенько цапнуть его за губу.
– Маш не надо... – сбитым шёпотом мне в рот. – Просто обними меня, хорошо? Меня сейчас порвёт от злости... Потом продолжим выяснять. Обещаю. Дай успокоиться...
– Очнись, чудо! Ещё немного и мы оба успокоимся! На веки вечные, – в моих руках трещит трикотажная футболка, та самая, с любимым голубем Арбатова. Уж предсмертный хрип любимой птицы не проходит мимо его внимания. Наши взгляды, наконец, встречаются, и несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, пока пьяный от эмоций взгляд Мирона не устремляется вперёд.
– Да что за день! – ну наконец-то! Мир словно лань, только мужского пола, срывается к дивану, чтобы одним рывком стащить тяжёлое покрывало. – Бегом к двери!
Я в шоке, стараясь подавить панический вопль, игнорирую волю царь-батюшки и что есть дури луплю подушкой по занавеске, стараясь сбить огонь.
– Я сказал, чтобы духу твоего здесь не было! Иначе следующей на очереди будешь ты.
Рявкает тихо, но очень злобно, что впрочем, не особо остужает мою прыть.
– Не могу, золотце! – сдуваю прядь волос, щекочущую нос и в последний момент чудом отскакиваю от падающего карниза, который давно уже держится исключительно на честном слове и проржавшем саморезе. – Ты сам позвал в огонь и в воду...трубы там медные... – добавляю уже не так уверенно, пятясь от грозно наступающего Арбатова.
И начавшийся было пожар, как назло, уже ликвидирован...
– Я тебя предупреждал, дорогая? – тянет он ко мне перепачканные пеплом руки. Не самое радужное дежавю. На столе за моей спиной в этот раз нет ни вазы с люпинами, ни обычного графина с водой...
